Виктор ШИНКОВСКИЙ. ИЗБРАННОЕ. Стихи

Автор: Виктор ШИНКОВСКИЙ | Дата: 2015-07-21 | Просмотров: 108 | Коментариев: 0

 

Виктор ШИНКОВСКИЙ

ИЗБРАННОЕ

 

СКОРОСТЬ СВЕТА

…Пусть отстаёт от пули звук,

а пуля не приносит света …

И до сих пор не знаем мы ответа:

– какая скорость проще сходит с рук.

 

Но есть иная скорость – Скорость Света.

И без неё непостижим полёт.

И без неё бессмысленна Победа,

которая к прозренью не ведёт.

 

ВОСЬМОЙ ЗАВЕТ

Все тем, кто не давал и сам не брал,

и на дух не приняв монетизации,

скопить не выпало и горстки серебра

на этот чёлн, где не прорежет – зайцем.

 

В краю Аид, где запредельный Стикс,

где берега круты и неприступны,

входящий всяк в душе перекрестись,

и, трижды – даже, если не отступник.

 

При жизни погостил и стал таков,

по-русски испросив, без переводчика:

– сложить в глазницы пару пятаков,

пожизненную мзду хмельному Перевозчику.

 

Пока число рождений не намного,

но превышает квоты похорон…

И всё одно, как не крути, но долго

не выдюжит на трезвую Харон.

 

ПЕТРОВСКОЕ СЕЛО

Лихие были годики…

Но кончилась война.

Стучат на стенке ходики

с кукушкой допоздна.

 

Под лампой керосиновой

твержу ночной урок.

Сбирает лист осиновый

и сушит память впрок.

 

И репродуктор старенький,

весь в гофрах диффузор,

твердит, что умер Сталин, и

слеза туманит взор.

 

В печурке ветер воющий,

и рад я, иль не рад,

из детства этот поезд мчит

сквозь годы – в Светлоград.

 

Там мама плачет горестно.

Печальна хмарь лица.

Сухи, как пепел хвороста,

ресницы у отца.

 

Снега под утро синие,

Заснеженный перрон.

Казачья крепь России –

Петровское Село.

 

Здесь узловая станция,

Светло вокруг и над.

Хитёр народ. Названьице

присвоил – Светлоград.

 

Но станция останется.

И, бедам всем назло,

название пристало к ней:

«Петровское Село».

 

КАМЕНЬ

Волен я, и улица узка мне,

и любой не страшен поворот.

Мне присесть бы на горючем камне

у твоих распахнутых ворот.

 

Поглядеть налево и направо,

в небеса – там облака плывут…

Я пока не избалован славой –

улицу не в честь меня зовут.

 

Повернуть направо – не налево,

переулком тем, где ты живёшь.

Смотришь свысока, как королевна,

хоть себя и Золушкой зовёшь.

 

Облака плывут всё мимо, мимо;

улица и впрямь неширока.

Защемит в груди неутолимо,

неуёмно, прежняя тоска.

 

Ты опять пройдёшь и не посмотришь,

только обернёшься невзначай.

Полоснёт по сердцу так наотмашь,

снова, эта самая печаль.

 

Облака плывут. Куда им деться…

Знать бы только, знать бы наперёд,

почему, куда уводит детство

от твоих распахнутых ворот.

 

* * *

Пробит насквозь нетленными гвоздьми,

свой стих влачу без фальши и зазора,

от слов не отрекаясь, чёрт возьми,

от первородства их, как от позора.

 

Тогда слова ложатся точно в ряд –

не вставить ни тире, не запятую.

Что есть слова?

             Я их забыть бы рад,

вернув им суть и правду их святую.

 

Не различать где Бог, а где Герой

лирический. И прочая, и прочая…

Не разделять.

            Мне кажется порой,

что вижу во Христе Творца воочию.

 

Но всё проходит.

              Жалко, чёрт возьми,

промчатся всуе кочки, тучки, ночки…

А Дух прибит нетленными гвоздьми

так не навечно к тленной оболочке.

 

МЕТАМОРФОЗЫ

(антиреклама)

У бочки жил, от скуки диогенил.

И пиво розливное из ладоней пил.

Но как-то, походя, знакомый гений

мне на мозоль любимый наступил.

 

– На что, – он говорил, – тебе сиденье

в уединении твоём.

Вот сотвори стихотворенье,

и мы вдвоём его споём.

 

Зачем сидеть у этой бочки

в янтарной пене бытия.

Порви струну. Дойди до точки.

Глаголом жги. Офелия – твоя.

 

Ну не Офелия, так Муза…

Да кто ж их спьяну разберёт.

А если в рукаве припрятать туза,

сам чёрт тебя со мной не поберёт.

 

Ты не какой-то там пропойца…

И я ответил: – Не пыли, прости.

Друг, отойди. Не заслоняй мне солнца,

и, извини, что из горсти.

 

Опять весна. Цветут цветочки.

Вокруг светло и хорошо.

А что касается той бочки—

я на бутылочное пиво перешёл.

 

ЗАЖИГАЙ ЖЕ, ПОЭТ…

                        Виктору Пеленягре

Зажигай же, поэт, зажигай же…

По прошествии заданных лет,

поклонюсь не тебе я нижайше,

а тому, что ты русский Поэт.

 

Пусть фатально изломаны крылья

в разрежённом пространстве высот –

только так и становятся былью –

продолжай свой смертельный полёт.

 

Есть в полёте предвечное что-то:

упоение твоих вечеров…

Мы вернёмся не все из полёта.

Будь же ясен и трижды здоров.

 

Волен в жесте Денис твой Давыдов,

светел в слове Есенин Сергей.

Бог увидел, да бес позавидовал.

Оставайся собой – не другей.

 

Зажигай же, поэт, зажигай же,

презирай же покой и уют.

Я тебя уверяю тишайше:

наших песен за нас не споют.

 

ПТИЦЫ

Рву рябину. И птицам останется

кровь Христова на новом снегу…

Но по-птичьи они не обманутся.

Да и я их спугнуть не смогу.

 

Есть евангельский птичий обычай

в лике Духа Святаго слетать.

Может Божий он всё же, не птичий,

и в душе оттого благодать.

 

Рву рябину. Но птицам достанется.

Жду, когда приведут на допрос.

И душа, бесприютная странница,

ищет в Гугле зависший вопрос.

 

ДЕЖА ВЮ       

                                  …до отверстия в глобусе

                                  повезут на убой

                                  в этом жёлтом автобусе

                                  с полосой голубой…

                                                      Борис РЫЖИЙ

На красном двуглавый орёл золотой.

Звёздный на синем орлан белоглавый.

На жовто-блакитном трезубец литой,

то сокол-сапсан, перевёртыш лукавый.

 

Не раздражайте птиц державных зря,

судьбу не искушайте мимоходом.

Когда корабль утратит якоря,

смешно пенять на море и погоду.

 

Не впрок столетья гениям абсурда:

меняя курс не подставлять боков.

Дымит корабль – расстрелянное блюдо –

к столу заокеанских едоков.

 

Меж тем уже всё это было прежде –

невежд история не учит ни шиша.

Как реквием несбывшейся надежде,

скорбит о всех славянская душа.

 

Пылят Плеяды звёздным роем.

Созвездья падают в траву.

И лишь на миг глаза прикроем,

вновь ощущаем дежа вю.

 

* * *

Водопады словес, фейерверки метафор,

затемняют смыслы.

                          Вырождается дух.

Дарен схимникам послух

                       сирых келий монахов,

чтобы отсвет небес на земле не потух.

 

Их уже не покинет смирение Божье,

не заглохнет в словах их

                               Божественный глас.

Потому и заря на улыбку Христову похожа,

чтобы отзвук небес на земле не угас.

                 

ВЕРНЁМ СВЯТЫЕ ИМЕНА    

                                 Наталье Дмитрук

Идут жестокие бои,

своих свои нещадно «мочат».

То вы ли, братия мои?

Мне отвечать никто не хочет.

 

Забыв святые имена,

не чувствуя взаимной боли,

земель славянских племена

сошлись на поле чуждой воли.

 

Мы не «хохлы», не «москали»!

Зачем же скачем над могилой –

мы, сыновья одной земли, –

могилой матери нам милой?

 

Святую Киевскую Русь,

и Русь Московскую святую,

судить я всуе не берусь,

о Третьем Риме памятуя.

 

Когда иссякнут гнусь и шизь,

иные грянут времена.

Откроется иная высь.

Вернём Святые Имена.

 

ЕЩЁ ПРО ЛЮБОВЬ

Заложен гибельный заряд

вглубь сердца моего.

И те, кто рядом, говорят –

не слушайте его.

 

Слова его – цикуты яд

в воде живой и мёртвой.

А мне любить их всех подряд,

и кто не вышел мордой.

 

Мне это просто так дано,

как жизнь, про всякий день.

Их разлюбить бы мне давно,

да, право слово, лень.

 

К СЛОВУ

                            Аркадию Кутилову

Вот любви Царь-пушку обучу,

годы научу считать кукушку,

молодильных яблок прихвачу,

да немного счастья – на полушку.

 

Вдруг настанет райское житьё,

засияют окна у избушки.

Только, видно, рвение моё

не по нраву пушке и кукушке.

 

Тяжко пушку к миру повернуть,

проще перекуковать кукушку.

Если кто и выбрал этот путь:

в кукованье проку на понюшку.

 

Я тогда оставлю их учить,

и Царь-колокол стихами залатаю –

дивный звон набатом зазвучит.

Золотая Муза.

Золотая…

 

КАЗАЧЬЕ

                                           Анатолию Поляничко

Твой дед – казак, отец твой – сын казачий,

и ты, их кровь, прости, не хвост собачий.

Да только нет уже и тех собак,

той воли нет.

            Есть доля и кабак.

Всё остальное мало значит.

 

Ушли соха и крепь сторожевая,

я вглядываюсь вглубь веков...

Но вот мечта казачья вековая

живёт в крови и плоти казаков.

 

Повис непраздный и немой вопрос:

здесь, братья, поле битвы – не Акрополь:

Аляска, в Калифорнии – Форт-Росс,

нам дороги, как Крым и Севастополь.

 

Здесь, хоть Тараса Бульбу воскреси,

чтоб волю круга выразить иначе:

геройствуй и молись, не унывай, казаче.

Так издревле ведётся на Руси:  

– Не верь, казак,

                         не бойся,

                                        не проси.

 

БАЛЛАДА О ФОРТУНЕ И ОХОТНИКЕ

Жил Охотник в лесном терему,

плеч пустая не жала котомка…

Вдруг Фортуна явилась ему,

подмигнув, улыбается тонко:

 

– Слышь, Охотник, давай-ка дружить,

я ищу тебя так безнадёжно.

Растеряла обувку во ржи,

истрепала в дубравах одёжку.

 

Лишь со мной тебе впору вестись,

без меня – загрустишь, затоскуешь.

Журавля не удержишь в горсти,

и не сыщешь другую такую ж.

 

Станем ловчие ямы вершить,

ладить будем силки по отвершкам.

Без нужды перестанешь тужить,

соглашайся, Стрелок, и не мешкай.

 

Полны станут твои закрома,

вместо терема станут хоромы.

Плюс к тому, Я – Фортуна сама,

приживусь возле этого дома.

 

Плюс к тому, всё что хочешь, проси,

ты ни в чём не потерпишь отказа.

Жить бы так и другим на Руси,

да на всех не хватает припаса.

 

По-иному хотелось бы жить…

Ложь верней, чем шрапнель убивает.

Я и рад бы с Фортуной дружить,

да зверьё в островах убывает.

 

ВАМ

Я к Вам приду в начале ноября,

когда снега посеребрят дубравы,

когда виски снега посеребрят…

И, не признав меня, окажетесь Вы правы.

 

Я расскажу, как были-жили мы,

столетию в усы шелка вплетали,

откуда быть пошли Изборские холмы,

и кто такой товарищ пролетарий.

 

Я покажусь Вам, сногсшибателен и дик,

как снеговик, припёрший сдуру в баню.

И Вам, как хлеб, мой нужен станет стих,

и на цитаты будет раздербанен.

 

О СУТИ

Я ненавижу, если грабят Родину,

тем паче, если бьют её под дых.

Но, несмотря на мерзкую погоду,

мой не проникнут ненавистью стих.

 

Поэзия не терпит лжи и пошлости.

В ней, как в застывшей капле янтаря,

живут века в неповторимой плоскости,

и солнце растворяется в морях.

 

С ней говорят печально и возвышенно

забытых предков славные дела.

Не нам бояться, чтоб чего не вышло,

как будто жизнь щедрот не додала.

 

Не страшно, если враг опять у врат,

не страшно пасть за Родину в бою.

Страшней, когда забыт любимый брат,

стократ, когда в рассрочку предают.

 

Иуде правда Божья непосильна,

выходит, горстка серебра – не миф.

Ниц ветви гнёт библейская осина

под тяжестью предательств и молитв.

 

РАЗДУМЬЯ У ХОЛМА

                               Александру Проханову

Я уйду как боец,

               не успев дотянуться до спуска,

Ни кого не убив.

               Убивать не хотел никогда.

Солнце будет вставать над холмом,

                      над тропой моей русской,

Будет теплиться вечно

                    над полем вечерним звезда.

 

Кто лишает меня

               пробивной моей дедовской силы.

Кто сбивает прицел мой,

                      в котором – ни зги, ни рожна.

Захребетников сброд

               над святой, над притихшей Россией,

приближает упрямо закат свой.

                        И это – на все времена.

Мы уже накануне жестокой,

                        бессмысленной бойни.

В ней смешаются

                 разных земель племена.

Нам всегда здесь стоять –

                 до последней надежды в обойме,

и над полем вечерним скакать нам,

                             сомкнув стремена.

Мне дорога моя не была

                            ни тяжёлой, ни узкой,

родниковые дали

                         от века до века тая.

Но сгущается мрак над холмом,

                      над тропой нашей русской.

Я готов.

        И я буду над этой тропою стоять.

 

* * *

Сокращается время,

истончается нить.

Только время не бремя.

Жить бы, братцы,

                              да жить …

 

Я уже налегке.

             И с собой ничего не захватишь.

Вот и солнце встаёт.

                         Благодать как в лесу.

И ты руку мою и целуешь,

                                 и гладишь…

Вот, пожалуй, и всё,

                             что с собой унесу.

 

А ещё унесу,

                   я не слаб,

                              я осилю,

всё, что тщетно, отдав,

                                 аки наг, аки благ,

в затихающем сердце святую Россию,

и победный серпастый,

                 и славный Андреевский стяг.

 

И рассветы твои, и снега, и закаты,

и над полем ржаным вековую печаль.

Жаль, народ небогат твой, хлеба небогаты.

Да ещё журавлей, пролетающих, жаль.

 

Пронесу сквозь утраты

                                и дали любые,

над дорогою горней,

                          на самом уже на краю,

синеву твоих глаз –

                эти очи мои голубые,

что так пристально смотрят

                    в осеннюю душу мою.

 

Сокращается время,

истончается нить.

Только время не бремя…

Жить бы, братцы,

                          да жить.

 

ЭЛЕГИЯ В ПУТИ

Всё реже, реже струны трогаю,

не торопя лады души...

Так, перед дальнею дорогой,

не обязательно спешить.

 

Приятно сесть сейчас с гитарой

в кругу родных и близких глаз,

и взять аккорд рукой усталой,

без грустных слов и лишних фраз.

 

И спеть о чём-нибудь нахлынувшем,

приветно вспыхнувшем в груди.

Спеть и о прошлом, и о нынешнем,

и том, что ждёт нас впереди.

 

И сердце птицей встрепенётся,

и взмоет ввысь, лаская слух:

та песнь жар-птицей обернётся,

и радугой замкнётся круг.

 

Птица – песня, песня – чудо!

Да со словом вот беда,

что приходит ниоткуда,

и уходит в никуда.

 

* * *

                     «Пути Господни неисповедимы».

Пусть, твоя нелегка и кремниста дорога,

у порога на счастье присесть не забудь.

Было слово вначале. И было у Бога.

Слово Бог.

                   А второе, наверное, Путь.

 

К ВАМ, РЕБЯТА            

Рассеянье – рассеянности рознь.

Рассеянье – предтеча концентрации.

Но вот когда со всей Вселенной врозь,

похоже,

        признак вырожденья нации.

 

Местечковый инстинкт неистребим,

как приговор на само-отстранение.

Здесь пейсы тереби не тереби,

он растворён в крови от Сотворения.

 

Мы – разные,

                      что, впрочем, не беда.

Но осознать, порой, бывает сладко,

что в огороде зреет лебеда,

а в городе прописан чей-то дядька.

 

Семибанкирщина не фунт изюма вам.

За битую посуду кто ответит?

Вас размело по разным островам

и странам, где неярко солнце светит.

 

Я вам не враг.

                      И вы друзья не мне.

Давай, ребята, разберёмся миром,

с чего в берёзовой российской стороне

прослыли вы «юристом» и вампиром.

 

От ледяных дождей провисли провода.

И чтобы мы от скуки не уснули,

устав от непосильного труда,

сбивай, ребята, лазером сосули.

 

Нам нанотехнологии не внове.

Но стоит прозевать хотя бы раз,

как в Сколково – посеют Горбачёва,

а в Магадане вырастет Чубайс.

 

Гайдар – Гайдару тоже не чета.

Егор – Аркадия несказанно плешивей.

Он в экономике не смыслил ни черта,

в литературе же – ещё паршивей.

 

А эта вот запуталась в ночах,

жизнь – прекратись,

                 остановись мгновение…

Гламурен блеск в шальных её очах.

Зовут её, конечно, Ксения.

 

Но в среднем по району благодать.

Не успеваешь карты сдать,

                       как спёрли фишки.

В конце тоннеля свет уже видать.

Чудны же, Вельзевул,

                                    твои делишки.

 

Когда какое-то небритое мурло,

с ухмылкою немой,

кроит из Лондона Россию под Чукотку,

не терпится тогда сказать в охотку:

– Нам, братцы, с этим дико повезло.

 

Мы избранность свою не пятим напоказ.

В их первородстве сомневаюсь я, по сути.

Извечный спор,

                  кто избранней из нас,

Господь рассудит.

 

Нам рано подымать заздравный тост.

Россия – Храм.

                           Напомним прямо:

– Распятый на Холме Иисус Христос,

при жизни изгонял барыг из Храма.

 

Ну, а пока, я вам желаю, господа,

в Изборске чтить

              Поклонный Крест наш Псковский.

и не учить нас жизни никогда.

С приветствием,

                             Виктор Шинковский.

 

ПОБЕДА

Аристократы духа и весны,

Патриции мистической Победы,

как просто уходили наши деды

в кромешное безумие войны.

 

Чтоб выжить,

            смертью смерть поправ,

смертелен выбор был и прост.

Был Сталин гениально прав,

провозгласив народу русский тост.

 

Теперешние круто поумнели,

их никуда, без мата, не пошлёшь…

Слова их праведны.

                                   На деле,

рождают словоблудие и ложь.

 

Вместо Истории мы History имеем:

траву забвенья,

                           иль забвенье в ней?

В ней высокопоставленным пигмеям

увидеть не дано своих корней.

 

* * *

Живём на яростной планете,

распахнутой для всех ветров,

шальных времён шальные дети –

трава на празднике костров.

 

Пока горит звезда надежды,

мечта стремит свои крыла,

мы молоды с тобой, как прежде,

и юность наша не ушла.

 

Труба зовёт на братский пир,

и сквозь дымы пороховые,

слова Поэта как впервые:

«Блажен, кто посетил сей мир

в его минуты роковые…».

          

ДРУГУ

Труба легла, перечеркнув

на карте добрых пол-Союза.

А наши КРАЗы водит юзом

в январском стылом вечеру.

 

На трассе срочно тушат печи,

Опять минуты на счету.

И всемогущ, как Бог, диспетчер,

но, презирая суету,

мы рвёмся сквозь барханы в ночь.

И дизеля ревут натужно,

чтоб нефтепроводу помочь

здесь, в заварухе этой вьюжной.

 

Из плоти мы.

                   А он стальной.

Он – пульс, артерия Отчизны.

Нам нашей жизни остальной

вполне достаточно для жизни,

для жизни, чтобы знала сталь

прикосновенье наших рук,

чтоб ещё ближе ты мне стал,

мой верный,

           мой бесстрашный друг.

Нам этот труд, как вечный бой,

где для сомнений нет причины.

Всё сдюжим, вынесем с тобой,

не подвели б теперь машины.

 

Сейчас они пойдут в прорыв.

В них,

      лошадиных сил их тыщи,

упрямых мускулов порыв

вложил усталый аварийщик.

 

На гусеницах мрак и снег,

и свет, и нефть смешались круто.

Здесь труд и риск – один на всех,

здесь и успех на всех под утро.

 

Свершенье пройденным этапом

уже становится в судьбе.

Сварной искусней Эскулапа

врачует раны на трубе.

 

И эта кружка мне с тобой,

меж всех идущая по кругу,

как знак доверия друг к другу,

сестра той чарки фронтовой.

 

ПАМЯТИ ОТЦА

Я Родины себе не выбирал.

И первым криком оглашая жребий,

что русским стал, ещё не знал.

Да может, русским бы и не был,

когда б стояла колыбель

не под задумчивой осиной,

когда б наперекор судьбе,

не звалась Родина Россией.

 

И вот сейчас, когда мой путь

наполовину уж отмечен,

о, как я понял, что не вечен.

И невозможно как-нибудь

в босое детство забрести,

вновь стать тем рыжим,

                               конопатым…

Уж сколько лет, как нету бати.

Я виноват, отец, прости.

Я виноват, что мало сделал,

что жил беспечно, не спеша.

И если уж не вечно тело,

пусть будет вечной хоть душа.

Через меня от деда к внуку,

душа, субстанция добра,

прижатую волнует руку

в двух сантиметрах от ребра…

 

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Золотой я, мой друг, золотой,

ты подруга моя золотая.

Тихий свет над холодной водой –

это юность меня покидает.

 

Реже снятся цветастые сны,

в них всё реже и ниже летаю.

Болен я ожиданьем весны,

брежу я лебединою стаей.

           

Ах, подруга моя, ты

                  как прежде, вовсю золотая,

и твой друг, он

              как раньше, ещё золотой.

К нам жар-птица не часто теперь прилетает,

как зарница горит над прохладной водой.

 

Эти сполохи, это сияние радуг,

и свеча на заре, догоревшая вдруг…

Знаю, друг мой, как ты упоительно рада,

что с тобою ещё твой единственный друг.

 

Вьюжат годы, снегами виски заметая,

И не просится сердце,

                                как раньше, в полёт.

Лебединую песню несёт лебединая стая,

за собою печально зовёт и поёт.

 

Золотой я, мой друг, золотой,

ты – подруга моя золотая.

Светлый звон над холодной водой,

это молодость нас покидает.

 

Реже снятся цветастые сны,

в них всё реже и ниже летаю.

Болен я ожиданьем весны,

брежу я лебединою стаей.

 

ДАР ПОЭТА

Ввек душе не избыть благодать,

потеряв, не вернуть, не присвоить…

Дар поэта – нездешняя страсть,

от которой ни сна, ни покоя.

 

Вот опять из заношенных слов

вяжет он золотые узоры,

и ответить всей кровью готов:

все поэты хоть чуточку воры.

 

Побираясь у Красной строки,

и слова в озаренье карманя,

он не скажет: сие не с руки,

тем, кто предан светлейшей из маний.

 

Есть одно лишь, чего не украсть

на предпраздничной той распродаже, –

вечна к слову правдивому страсть,

что не терпит подлога и кражи.

 

Пусть в глазах его призрачный свет,

как лимон пусть бывает он выжат,

но поэт – потому и Поэт,

что не может без этого выжить.  

 

* * *

Мне вдруг открылись небеса.

Разверзлась твердь. Но небо пусто.

Лукавый дьяк переписал

псалмы Ивана Златоуста.

 

Мы четверть века строим Храм.

Не мироточат в нём иконы.

А дьяк гнусит, надравшись в хлам,

про справедливые законы.

 

Лишь Матерь Божья по утрам,

в огне купины опалённой,

незримо сходит к образам.

За Русь Святую бьёт поклоны.

 

Я угощаю вас, друзья!

Первоисточники не лгут.

Налито всклень. Берите, пейте

за то, что свой Высокий Труд,

мы разменяли на копейки.

 

Остынь. Вдохни. Прикрой глаза.

Негоже с ходу заводиться.

Ведь мира Божья не слеза,

и кровь людская не водица.

 

Гиперборей, огнепоклонник,

славянских ариев предтеча,

длань возложил на подоконник.

Но за окном ещё не вечер.

 

Как Заратустра сладкозвучен!

Как ослепительна мечта!

И приговор уже получен,

осталось только зачитать.

 

И, что бы там не говорили,

восходим к Солнцу по лучу.

Мне сверхсвободу подарили.

А я уверовать хочу.

 

КРИК

Я всё строже и строже к словам.

Вот чуть-чуть и совсем замолчу.

Все табу и преграды сломав,

я уже не пою, а кричу.

 

И мой рот, он, как «О» и как «Ё»,

и мой крик, он и «под», он и «над».

Вот пробитое сердце моё,

и не плача – молчанья стена.

 

Чей-то крик над волной распростёрт.

Вот и шхуна. Вот скалы. Причал.

Вот и крик. Он безмолвием стёрт.

Здесь никто никогда не кричал.

               

ВОЛОНТЁРКА

                                              Людмиле

Расскажи хоть немного о море,

уносящем в простор корабли…

Здесь, у моря, всего-то три горя

на прибрежных закрайках земли.

 

Буду слушать светло и печально,

и ничем не спугну твою грусть.

Провожу до скамейки прощальной,

я лишь с виду суровым кажусь.

 

Волонтёр, своих бед доброволка,

мне пророчить тебе не с руки.

Как ступням на камнях твоим колко,

и темны под глазами круги.

 

Так не хмурь свои синие очи,

что-нибудь мне ещё говори…

За кормой уплывающий Сочи,

под бушпритом осколки зари.

Ты красива, нет слов. Я не спорю.

Этим всем я не первый сражён.

Одинока, как чайка над морем,

и публична, как море в сезон.

 

Расскажи мне немного о море,

как на рейде грустят корабли…

А у моря, всего лишь три горя

на солёных закрайках земли.

 

ДЕРЕВЕНСКИЙ

Среди нас уживается гений,

зря не хмурит высокий свой лоб.

Носит тихое имя – Евгений,

в остальном, как и я, остолоп.

 

Как кулик, он болото не хвалит.

Поутру он до солнца встаёт.

Топором он сосну свою валит.

Ввечеру под гитару поёт.

 

Любит пиво, но как-то некрепко.

Если камни, то в свой огород.

И его, и в замасленной кепке,

нежно любит окрестный народ.

 

Но когда он к колку прикоснётся,

и положит на струны ладонь,

вдруг гитара как птица взовьётся,

и крылом осенит небосклон.

 

Деревенский непризнанный гений,

с нами вместе, в жару и в мороз,

среди нас затерялся Евгений,

за мгновенье от счастья и слёз.

 

* * *

Я ночами пишу напролёт,

до утра соловьям не до сна…

И пока моё солнце встаёт,

над округой бушует весна.

 

Перепутал, где ночь, а где день.

Сомневаюсь, где день, а где ночь.

От меня отделяется тень,

и уходит стремительно прочь.

 

И уже я не властен над ней.

Вот уходит.

                   Ушла.

                             А пока,

всё без тени, как в царстве теней,

подо мною плывут облака.

 

И гоню свои беды взашей,

завтра будет удачливый день…

За окошком моим и в душе

полыхает шальная сирень.