Виктор ГОЛУБЕВ. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ПОДЛОДКИ U-55. Фрагмент романа «Скит с океаном внутри»

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Рубрика: не указана | Просмотров: 290 | Дата: 2015-07-08 | Коментариев: 0

 

Виктор ГОЛУБЕВ

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ПОДЛОДКИ U-55

Фрагмент романа «Скит с океаном внутри»

 

I.

Морской офицер с полковничьими погонами стоял на краю утеса и, не используя висящего на груди бинокля, смотрел, как пять торпедных катеров бороздят водную гладь верхневключаевской бухты Свадьба Чаек.

Передовой катер, на борту которого официальное название «Бесстрашный» было закрашено рукой неизвестного шутника, а вместо него белела неровная надпись «Чижик», совершив несколько вальсовых па, положил рули налево и, пройдя у самого форштевня идущего слева катера «Бессмертный», направился к берегу. На воде остался огромный пенный крест.

Капитан первого ранга коротко выругался и, придерживая рукой бинокль, побежал к сидящему в тени двух сросшихся за утесом сосен радисту. Выхватив микрофон у него из рук, вдавил тангенту в черный треснутый по диагонали корпус и закричал в сетку за мелкой решеткой:

– Ноль четвертый, ноль четвертый, ответь первому!

Рация молчала.

– Ноль четвертый, ноль четвертый, Чижик, душу твою в пучину, ответь, сволочь, в гальюне утоплю!!

Катер лихо развернулся у противоположного берега бухты и от его серо-серебристого борта отделилась двухвесельная шлюпка с еле различимыми из-за дальности расстояния гребцом и пассажиром. Достигнув суши, пассажир выпрыгнул на песок и мгновенно скрылся на ведущей в кусты тропинке. В тот же миг отозвалась рация:

– Ноль первый, ноль-четвёртый на связи.

Капитан первого ранга побагровел.

– Я те дам, «на связи», салага! Почему молчали?!

– Передающая отошла, товарищ ноль-первый.

– Трое суток ареста! Где Чижов?

– Отбыл в штаб флота, тов-ноль-пер.

– Пять суток. Сгною! По переборке размажу!!

Капитан бросил микрофон и спросил, обращаясь не то к себе, не то к радисту:

– Вот, что с ним делать?..

– Денежное содержание за восемь месяцев выдали – отозвался матрос. – Утром Чижов грозился устроить для кают-компании мальчишник, вечер поэзии. Это он, видать, за книжками побежал.

– Вечер поэзии говоришь? В кои веки топливо дали… Ну алкашня, я им завтра прочту пару сонетов! Кто дивизионом командует – Я или мичман Чижов?! За последний год двух офицеров до белой горячки довел. Торпедоносцы… Баранов им на Миккензиевых горах пасти!

Спохватившись, что говорит с матросом срочной службы, капитан кашлянул, четким движением руки поправил фуражку, снова взял микрофон, скомандовал:

Всем экипажам: кильватерным – на базу! Аккуратно положил микрофон, улыбнулся морю, выдавая несерьезность своих гневных обещаний, и ушел к стоящему за соснами зеленому УАЗику.

 

– Представляете, казаки, как изменилась бы жизнь Федеративной Республики Луково, если бы ее избы омывали эти прозрачные воды? География определяет бытие, – изрек Шубин, стоя на берегу Голубого залива.

За спинами полчаса назад сошедших с поезда кайластуйцев перекатывался с горы на гору город Верхний Включи. Казалось, волна древнего черноморского шторма, ударившись о скалы в этом месте, не остановилась, а продолжила путь по суше, замерла, лишь уперевшись в горы на горизонте, окаменела, да так и осталась навечно на берегу.

– Гора А-Ю-Верблюд-Дромадер, – дал ей Ян русско-тюркское название. – Друзья, вглядитесь в эту воду, через несколько дней на ее глади мы дадим смертный бой обидчику нашего милого вахмистра, а может быть и всему дивизиону торпедных катеров, – показал он рукой на выходящую из бухты пятерку катеров. – Пусть верхневключаевский матрос Железняк, он же Вакуленчук, и не думает прятаться за железными стенками – везде достанем! И дети капитана Николаева не найдут справедливо наказанного отца, найми они хоть сто фрегатов.

Ольга вздохнула:

– Никак от него не ожидала. Такой серьезный импозантный мужчина и вдруг… – банальный вор, даже обидно за военных. Друзья майора Супонина такого ни за что бы не сделали.

Витольд Аристархович бросил камешек в воду.

– Да ладно бы просто военных, Оленька, – сказал он. – А то ведь – флот! – Моряки во все времена были образцом кастовой чести и воинской доблести. Если уж до флотских дошло, тогда конец, дальше идти некуда…

– Все это патриотическая лирика, казаки, – прервал рассуждения: художника Шубин. – Сейчас нужно придумать способ возвращения денег их законному владельцу. Вам, Ольга. Честно говоря, пока что я его не вижу.

– Что тут придумывать? – решительна заявил Симанович-Винский. – Бить капитана нужно. Бить и никаких гвоздей! Если человек дожил до такой низости, как воровство у дамы, слова ему уже не помогут. Да и на наши обвинения будет один ответ – не брал и все тут. Еще, пожалуй, в грудь себя бить начнет – честь мундира и все такое. Доказательств-то нету. Ольга, а вы уверены, что деньги взял именно Николаев?

– Ну, а кто же еще? – рассердилась девушка. – За время пути в купе никто не входил.

Витольд Аристархович достал из кармана газету и долго рассматривал фото Николаева.

– Диву даюсь. Не глаза, а сама честность, куда мир катится?..

Шубин отмахнулся от его слов, словно от зудящего комара:

– Да идите вы куда подальше со своим миром и глобальным мышлением! Перед нами стоит конкретная задача, не уводите от темы. Как же все-таки к нему подобраться? Кап-раз, командир дивизиона, депутат – арестуют еще на дальних подступах, слова не дадут сказать, не то что морду бить.

Симанович-Винский послушно умолк, бросил в море несколько камешков и сказал:

– Сейчас в Вологуеве, наверное, нашу «Люсьену» судят. Может, французам и понравится. Ну подумаешь, по-русски не понимают? Для них должны перевести, ведь деньги-то они ж дали…

Услышав слово «французы», хорунжий насторожился.

– Французы, говорите? Французы?! Пожалуй, что-то в этом есть, – задумчиво проговорил он, глядя в морскую даль. Затем хлопнул себя рукой по лбу

– Конечно же, французы!! Как я сразу не сообразил?! Ну, держись оплот государственности, будет тебе конная атака с фланга, по воде, яко посуху! Все, казаки, изыскания завершены, приступаем к активным военным действиям. Лошадей держать под седлами. Сейчас нужно отыскать в Верхних Включах жилье и магазин верхней одежды для зажиточных покупателей. Ольгу морякам показывать нельзя, капитан Николаев ее немедленно опознает. А вы, Аристарх, готовьтесь к переодеванию и новой роли.

– Снова в сермягу засунете? – деловито поинтересовался Витольд Аристархович.

– О нет, думаю, нынешний вариант переоблачения вам понравится. Пойдемте, пойдемте, время не ждет, расскажу по дороге.

В магазине «Дары Гренады» умели встретить покупателя. За десять метров от входной двери до прилавка юркий молодой человек успел совершить вокруг Шубина и Симановича-Винского, в котором с порога признал старшего, несколько полных оборотов, предлагая, выясняя и завораживая улыбкой.

– Брысь! – не выдержав непривычного сервиса, отогнал его Витольд Аристархович.

Молодой человек, ничуть не обидевшись, энергично закивал ухоженной головой и сделал заговорщицкое выражение лица.

– Понимаю, понимаю, если что – я рядом.

Ян одернул художника:

– Аристарх, оставьте свои деревенские замашки. – И крикнул в сторону удаляющегося приказчика:

– Милейший…

– Слушаю вас, – обрадовано вернулся тот.

– Как думаете, можно этому представительному, но подчеркнуто русскому мужчине придать вид, как это точнее выразить, – хорунжий щелкнул пальцами в воздухе, – находящегося на отдыхе весьма преуспевающего иностранца из стран развитого капитализма?

Приказчик едва не зарыдал от обиды из-за сомнений в его способностях и распирающего чувства любви к покупателю.

– Конечно! Всё перевернем… Желание клиента превыше всего. Одежду для какого варианта отдыха желаете? – светский раут, прогулки верхом, альпинизм, осмотр достопримечательностей, охота, рыбалка, парусный спорт, активный секс, посещение храмов?..

– Сформулируем так: осмотр достопримечательностей с легким уклоном в диверсионно-подрывную работу на свежем воздухе, в сельской местности, в теплое время года, независимо от времени суток.

– Пикантно, Не извольте беспокоиться, сделаем в лучшем виде! Как раз из Майорки пробковые шлемы «а ля англо-бурская война» завезли.

– Вот-вот, шлем обязательно. Дальнейшая жизнь без пробкового шлема «а ля англо-бурская война» теряет для нас всякий смысл.

– Имеется в ассортименте богатейшая коллекция галстуков-бабочек от Диего Альвареса, – покосился приказчик на галстук Яна.

– Моей личности прошу не касаться, объект вам указан, действуйте.

 

II.

На зеленой лавке под распахнутыми окнами штаба дивизиона торпедных катеров сидел капитан первого ранга Иван Николаев и старательно переводил на украинский язык текст приказа по вверенному ему подразделению.

Со стороны раскрытого настежь КПП подошел черноволосый мужчина в концертном костюме.

– Привет защитникам южных рубежей. Как территориальные воды – чище не стали? – весело заговорил он.

– Привет, – буркнул капитан, не отрывая глаз от текста приказа. – Помогите перевести слово «обороноспособность».

– Только на французский. Другим не обучен.

– У нас тут все не обучены…

– Давайте знакомиться, – предложил посетитель. – Ян Карлович Шубин, референт министерства иностранных дел при крымском советнике президента.

– Иван Михайлович Николаев, командир дивизиона торпедных катеров.

Шубин улыбнулся.

– Слишком много торжественности, Михалыч. Прошу не обращать внимания на упоминание министерства и советника, содержащихся в названии моей должности. На самом деле моя работа состоит в сопровождении важных для государства иностранцев в деловых и экскурсионных поездках по стране. К тому же назвать мой визит к вам официальным нельзя.

– А я и не обращаю, – честно сознался Николаев. – Пусть на ваши титулы адмиралы оглядываются – им есть что терять. Я в звании кап-первого сраным дивизионом командую и до выслуги полтора года осталось. Кортик не заберут, лампасы не светят, море не высохнет, чего кланяться?

– Резонно, – согласился Ян. – Слышь, Михалыч, дело у меня такое, что без бутылки не расскажешь. Может, в кабак?

– Что ж, если оно того стоит… Но думаю, лучше будет на природе устроиться. Под шум прибоя, так сказать, Кто-нибудь из родни у меня служит?

 

Садящееся солнце зацепилось за верхушку кипариса и никак не могло соскользнуть вниз, где его давно уже ждала успокоившаяся по случаю вечера морская вода.

Молодой кудрявый лейтенант из связистов, стараясь помочь затормозившему светилу, пьяно склонил голову, прицелился, бросил в дерево камень и, как ни странно, попал – багровый диск отскочил от заостренной верхушки и начал привычное движение вниз и вперед.

– Вовка, не офицерское это дело – кипарисы подбивать, пристыдил лейтенанта капитан Николаев.

Вокруг расстеленной на траве десантной плащ-палатки сидели семь офицеров и Ян Шубин. Пьянка, как и солнце, клонилась к закату. Принесенные хорунжим три бутылки виски в компании как-то не прижились: одна была выпита в самом начале из вежливости, две же, оставшиеся, валялись под растущей рядом дикой алычой – офицеры предпочитали водку.

– Что ни говори, Михалыч, – сказал украшенный сединой капитан-лейтенант, – без Чижа и пьянка не пьянка.

Красный от выпитого Николаев поставил ни наполненный до половины стакан в траву.

– Я знал тысячу морских волков, – сказал он. – И только одну морскую собаку, если не считать катрана. Так вот, зовут ее Серега Чижов. Сколько нужно иметь любви к морскому делу, чтобы из-за банальной пьянки похерить единственные в году учения? До седых волос, сволочь, дожил… Нет бы молодежи пример показать. Терпение лопнуло, в этом году я его рапорт наконец-то подпишу.

– Не подпишешь, – возразил капитан-лейтенант.

– Серега в своем деле ас, он торпедами взглядом управляет, это весь флот знает. Помнишь, как перед развалом Союза у него «рат пятьдесят вторая» за целью повернула? Да и мужик он стоящий.

– Баламут, – все еще сердито охарактеризовал Николаев неизвестного Шубину Чижова.

– Морская же душа, не без того, чтоб иногда покуролесить. Но и без куражу в нашем деле нельзя.

Николаев выпил и поднялся с плащ-палатки.

– Продолжайте без нас, мы с Яном прогуляемся, – сказал он офицерам и, не оглядываясь, пошел к морю.

Шубин последовал за ним.

– Излагай, референт, свою беду, – предложил каперанг, дойдя до берега и устроившись ни большом, отполированном дождями и ветрами валуне.

– Да, дело несложное, – начал Ян без предисловий. – Нужно организовать небольшую непобедоносную войну.

Изложив суть приведшего его к морякам вопроса, Шубин пьяно покачнулся и тяжело опустился на камень рядом с Николаевым.

– Всего-то? – иронично спросил капитан. – Что за чушь ты несешь?

– Говорил мне папа – не пей наравне с женщинами и матросами. Но годен я к плодотворной беседе. Объясняю: нужно воссоздать один из эпизодов Великой Отечественной войны. А именно, победу немецкой субмарины «Роземунда» над дивизионом советских торпедоносцев. Стрельба холостыми. Человеческих жертв, естественно, не будет. Матчасть уцелеет полностью. Короче говоря, дело выеденного яйца не стоит. Порысачат твои катера по бухте с матюгами в эфире, а с горки за представлением интурист понаблюдает, да рацию послушает. Час военно-морской забавы оплачивается двадцатью тысячами американских долларов. Сумме не удивляйся, они в другом измерении живут.

Николаев задумался.

– Под трибунал ты, референт, меня подведешь…

– Ага, значит заинтересовало! Что тут такого? Святая святых – космос – и тот интуристам продан. Почему им за двадцать миллионов можно, а нам за каких-то несчастных двадцать тысяч нельзя?

– Просто в голове не укладывается. Что за блажь на интуриста нашла?

– Ничего особенного, и не такое видели. Прошлый год под католическое Рождество я из «кукурузника» на села «киндер-сюрпризы» сыпал – один старый идиот, видите ли, вообразил себя русским Санта Клаусом. Вот там была карусель… А этот что, – этот спокойный. Герр Симвиндорф – друг нашего государства, и мы должны уважать его скорбь по погибшему в сорок четвертом отцу. Подводником папаша был.

– Туда ему и дорога.

– Туда или не туда, однако немцы народ сентиментальный. Да и деньги тебе, думаю, не помешают. На Малаховом кургане стоит памятник погибшим при защите и нападении, так что поминаем всех, можно и этого.

– Есть гарантии, что субмарина боевыми не пальнет?

– Ты с ума сошел, Михалыч? Какая субмарина?

– Да ты же только что сказал: "Роземунда".

– Субмарину тебе искать. Договорись с подводниками – пусть какую-никакую подлодку на час выделят. Пошумит винтами для акустиков, под перископом походит. Твои ее и бухте запрут. Ну, а она всплывет от безнадеги и отчаянно победит. Только звезды, или что там у них сейчас на бортах, замаскируйте. Согласись, за двадцать тысяч могли и большего потребовать.

Николаев снова задумался.

– Знаешь, Ян, – наконец, сказал он, – такие дела с кондачка не решаются, тем более на пьяную голову. Приходи завтра в штаб. Договоримся.

 

– Дело сделано, референт. Подлодку нашли такую, что загляденье, пальчики оближешь, – увидев Шубина на пороге штаба, сказал капитан Николаев.

– И не сомневался, – ответил Ян. – Капитан первого ранга, депутат, кто же откажет?

– Положим, кап-первые у них свои есть, а депутатом я так и не стал. Не состоялось мое депутатство.

– Не избрали?

– За неделю до выборов снял кандидатуру. Собственноручно, – капитан посмотрел и окно, его глаза вдруг стали злыми.

– Почему? – осторожно поинтересовался Ян.

Хорунжий осторожно отодвинул карту с крошечными корабликами и сел за стол.

– Вблизи рассмотрел. Я с этими подонками на одном поле срать не сяду. Да что объяснять, ты-то знаешь…

– И то правда. Но жрать все равно хочется.

– Прости, референт, из корыта не могу. Не приучен.

– Не можешь, так не можешь. Что ты о лодке-то говорил?

– Субмарина, как по тебе шита. «Актрису» подводники пришлют. Не поверишь, трофейная! Без малого шестьдесят лет кинематографу отслужила. Думаю, ты ее с малых лет на экране наблюдаешь. Более сорока фильмов с ее участием – «Капитан счастливой Щуки», «Секретный фарватер» и прочие. Немчура на совесть строила – до сих пор пыхтит старушка. На «Мосфильме» кавалерия да танкисты до самого развала Союза служили, а «U-пятьдесят пятая» – у нас. Ее тут так все и зовут – «Актриса». Если нужно, можем на борту название «Роземунда» на немецком написать, чтоб интуристу твоему роднее казалась.

– Это лишнее, – отказался Ян, – и так заказ перевыполнен. Я и не мечтал о настоящей фашистской субмарине. Идея! Пожалуй, я Симвиндорфу скажу, что за десять тысяч баксов из Батуми могут пригнать боевую немецкую подлодку, участницу Второй мировой войны. Тебе лишняя десятка не помешает, а интуристу разницы нет, где двадцать, там и тридцать, один хрен, он им счета не знает.

Николаев внимательно посмотрел на Шубина.

– Ян, а нельзя оплату официально через АХО провести?

– Зачем? Какой в этом смысл?

– Не знаю. Что-то на душе неспокойно. Не приходилось мне флотом торговать.

Хорунжий засмеялся.

– Да ладно тебе целку из себя строить, на две трети армию распродали, а тут и урона нету никакого. Представление не требует затрат. Был балет на льду, а у нас театр на воде будет.

Николаев резко встал. В его голосе зазвенел металл.

– Повторяю, флотом и честью не торговал. У штатских несколько искаженное представление о состоянии нынешних вооруженных сил. Объясняю, сейчас офицеры разделились на три лагеря – одни торгуют, другие воюют, третьи служат, как и служили. Я из тех, что служат. Твое предложения, безусловно, заманчиво, в наше время от такого мало кто откажется, но я в нем личной выгоды не ищу. На деньги интуриста можно многие дивизионные дыры залатать. Предупреждаю, чтобы не было неожиданностей, делать из наших бесед тайну для личного состава я не намерен. О Симвиндорфе знают уже все. Не скрою, что все – и матросы и кают-компания – ему рады. Да и как иначе – у большинства на каждом карасе по три заплаты.

– На чем?.. – не понял Ян.

– На носках, извини, что в сленг занесло.

Шубин задумчиво выстроил кораблики на карте в прямую линию.

– Не кипятись, Михалыч. Давай здраво рассудим. Если деньги Симвиндорфа ты проведешь через бухгалтерию, их тут же у тебя отнимут. Или я не прав? Сможет штаб флота спокойно смотреть на свалившиеся с неба тридцать тысяч долларов?

Капитан тяжело вздохнул.

– Да не смогут же, не смогут… Как пить дать, отберут.

– Вот и ответ! Думать тут не о чем, подвернулись баксы, бери и не размышляй, а то другим достанутся. И последнее, Симвиндорф, как все немцы, человек основательный, вперед не заплатит, так что предупреди своих, чтобы действовали четко и слаженно, представление должно как можно более походить на реальный бой.

 

Постояльцы верхневключаевской гостиницы «Монголия» с высоты пяти этажей снисходительно взирали на снующих по городу курортников, подозревая в каждом фривольно одетом пешеходе обитателя многочисленных переоборудованных под сдачу в наем сараев, чуланов и курятников.

Люди внизу: «Эй, сволочи!» – не кричали, но назвать их то и дело поднимающиеся к окнам «Монголии» взгляды дружелюбными было нельзя.

В номере второго этажа, дожидаясь возвращения хорунжего из штаба дивизиона торпедных катеров, томились Витольд Аристархович и Ольга.

Вошел Шубин.

– Как привал, станичники? Посмотрите в окно, – Ян подошел к оконному проему и настежь открыл обе половины рамы. – Можно ли это великолепие сравнить с дремучестью какого-то там Балуйска или Вологуева? А воздух?! Тут хочется дышать душой. Ничто на Земле не пахнет лучше моря. Не понимаю парфюмеров, почему не сделать духи на основе запаха черноморской ночи, пусть бы от женщины исходила свежесть июльского бриза. Спасибо предкам, что догадались Крым присоединить. Да прославится в веках боевой и альковный пыл сиятельного Грицка Потемкина. Обидное наблюдение: на Руси светлейшие уходили воевать Тавриду, а нам, казакам, как не Сибирь, так Астрахань доставалась. Но что за дикое название у нашего постоялого двора, причем тут Монголия? Или это опоздавшая на несколько веков тоска хана Тохтамыша по далекой родине?

Витольд Аристархович указал на стену, где между светильником и зеркалом висел портрет круглолицего, умудрившегося еще и прищуриться при невероятной узости разреза глаз, пожилого батыра в белом малахае. На груди батыра висели орден Ленина и две скромные медальки.

– Все проще. Товарищ из членов Великого Хурала. В конце семидесятых он удостоил Верхние Включи оздоровительным визитом. Говорят, на десятый день переборол животные инстинкты и отважился по пояс зайти в воду. Ну, как там наш капитан – депутат и ворюга по совместительству?

Шубин сделал кислое выражение лица.

– За общение с Николаевым нужно выдавать талоны на молоко. Крайне вредное занятие для молодого организма. Подобного лицемера и на рынке не сыщешь. Он, видите ли, личной выгоды не ищет. Хоть икону с кэпа пиши. Сказал, что от депутатства добровольно отказался.

– Врет? – вопросительно чирикнула с дивана Натковская.

– Вне всяких сомнений. Но вынужден признать, что врет талантливо. Если бы не возможность пропускать его слова сквозь фильтр его же вагонного поступка, даже я, командир славной кайластуйской сотни, мог бы поверить. Изощренный тип! Ничего. Сегодня могу сказать со всей ответственностью: никуда капитан не денется – и деньги возвратит, и наказание понесет заслуженное. И не такие бастионы брали.

 

III.

В природе наблюдалось странное явление: поверхность бухты Свадьба Чаек напоминала японский флаг: посреди ничем не запятнанной утренней глади воды, как приклеенный, лежал оранжевый блин восходящего солнца.

В центре утеса, с которого недавно капитан Николаев руководил учениями, поймав тень двух сросшихся сосен, стоял полосатый пляжный шезлонг. Слева от него на расстоянии вытянутой руки был установлен хромированный раскладной столик, найденный накануне капитаном на дивизионном складе. Сервировка столика была проста и калорийна, как обед спартанского Ликурга перед боем – водка «Абсолют» и бутерброды из ржаного хлеба с толстым слоем черной икры поверх сливочного масла. «Память отца требует умеренности, а действие – русского колорита», – объяснил Ян Николаеву.

Справа от шезлонга мигала разноцветными лампочками включенная на прием полевая рация, из которой изредка вылетали голоса корабельных радистов: «Ноль-третий занял позицию. Горизонт чист. Акустики молчат». Однако в море за бухтой, катеров видно не было.

Капитан Николаев и Ян Шубин, расположившись под соснами на синем матросском одеяле, сидели, скрестив ноги по-турецки.

С края утеса над морем возвышался двухметровый монумент виновника торжества. Одетый в шорты, смешные клетчатые гольфы, рубаху цвета «хаки» с надписью «Армия США» на английском языке и песочной окраски колониальный пробковый шлем герр Симвиндорф печально смотрел на воду и хранил брезгливое интуристовское молчание. Довершая экипировку, на его груди висел цейсовский морской бинокль. Толстые иссиня-белые ноги герра интуриста, реагируя на утреннюю свежесть, покрылись крупными пупырышками. Он старательно пытался пустить запланированную Шубиным слезу, но дальше сильного покраснения лица дело пока не шло. Время от времени герр Симвиндорф доставал из нагрудного кармана рубахи пожелтевший фотоснимок группы улыбающихся моряков в пилотках со свисающими бомбончиками и смотрел на него. Национальную принадлежность сфотографированных, ввиду полного отсутствия каких бы то ни было знаков различия на светлых парусиновых костюмах, определить было невозможно. Наглядевшись на фотоснимок, немец тяжело вздыхал, бережно прятал его обратно в карман и важно шел к столику, где, не садясь в шезлонг, наливал себе полфужера водки. Выпив, закусывал бутербродом и возвращался горевать на край утеса.

– Что-то «Актрисы» не слышно, не случилось бы чего, – прошептал капитан Яну.

– А что может случиться? – обеспокоился хорунжий.

– Ну, так древняя же эсэсовка, двадцать миль от базы до бухты – для нее расстояние немалое. Там дизеля, как веялки, по бидону масла за раз доливают.

Минут через двадцать из рации послышался треск и скрипящий металлический голос объявил:

– Внимание, я ноль-седьмой. Слышу шумы винтов подводной лодки. Слышу шумы винтов подводной лодки.

– Началось, – шепнул капитан.

– Ага, – тихо ответил хорунжий.

Из динамика послышался другой голос:

– Я ноль-второй. Всем экипажам оставаться на местах. Приготовить глубинные бомбы. Действий не предпринимать. Ноль-седьмой, доложите курс цели.

– Направление: бухта Свадьба Чаек, квадрат двадцать семь в пятнадцатом. Акустик идентифицировал шумы как принадлежащие вражеской подлодке U-пятьдесят пять «Роземунда», наша старая знакомая.

– Я ноль-второй, объявить акустику благодарность. Важная птаха попалась, будем запирать в бухте. В эфир не выходить. Конец связи.

Услышав слово «Роземунда», герр Симвиндорф встрепенулся, подбежал к рации и замер, не донеся раскрасневшегося лица на расстояние трех сантиметров до динамика. Рация, будто этого ждала, хрюкнув, объявила пьяным русским голосом:

– Мандец котенку – больше срать не будет.

Симвиндорф испуганно отдернул голову, подпрыгнул, бегом вернулся на край утеса и поднес к глазам бинокль, впопыхах неправильно оценив расстояние, из-за чего стукнул себя окуляром по переносице. В его движениях начала проступать некоторая неуверенность – «Абсолют» давал себя знать.

– Чиж, собака! Вечером морду набью, – зашипел Николаев. – Нахрена я ему позволил в мероприятии участвовать?!

– Да будет тебе, – осадил его Шубин. – Пусть мужик воюет, как ему нравится: так оно еще театральнее получается.

– Плохо ты Чижа знаешь…

– Вообще не знаю.

– А, ну да …

Между тем центр солнечного блина дрогнул и из него высунулась любопытная утиная шейка перископа, который тут же начал медленно вращаться по кругу, оценивая обстановку в бухте.

– Всем! Всем! Всем! Полный вперед! Атака! Удачи в бою! – скомандовала рация, затем в ней что-то разорвалось и на утес вылетел голос мичмана Чижова:

– Даешь!

Справа и слева от входа в бухту из-за прибрежных скал показались идущие на полном ходу торпедные катера. Перископ подводной лодки проворно нырнул.

Герр Симвиндорф совершил странный для потомка немецкого военного моряка поступок: увидев катера, он начал махать зажатым в руке пробковым шлемом по кругу, затем, предавая «Роземунду», указал толстым пальцем в место, где секунду назад скрылся перископ.

– Чего это он?.. – удивленно спросил Николаев.

– А хрен его знает! Я говорил, интуристов не поймешь. Тебе какая разница, лишь бы деньги платил. Пусть тешится.

Из рации раздалась команда:

– Я ноль-второй, развернутым строем сбросить глубинные бомбы через три кабельтовых. Конец тебе «Роземунда»!

Стремительным потоком катера ворвались в бухту. Внезапно ноль-второй изменил приказ:

– Отставить бомбы. Лечь в дрейф. Третий, пятый, шестой, держать выход на чистую воду. Капитан немецкой подводной лодки, капитан немецкой подводной лодки, будьте благоразумны, ответьте командиру советских торпедных катеров. – Ян узнал голос седеющего капитан-лейтенанта.

– Нихт шисен! – проблеял незнакомый германский фальцет в рации.

– Кранты тебе, фриц, задирай лапки, – задушевно посоветовал пропитый чижовский баритон.

– Я есть кэптен немецки субмарина. Русиш швайн, ми претлагаем вас уйти шивими. Мы отпускайт вас добру-здорову. Белокурые бестии тарят вас жизнь. Драйн минутен освободить бухту. Хайль Гитлер!

Ноль-второй в рации не разделял немецкого взгляда на создавшуюся в бухте Свадьба Чаек ситуацию.

– Я командир эскадры, – сказал он, неправильно именуя свою должность.

– Предлагаю вам незамедлительно капитулировать. Гарантирую жизнь, слово офицера военно-морских сил СССР. Немецкий капитан, мы оба военные моряки, наша карта бита. Пожалейте жен и матерей своих матросов. Даю пять минут на размышления. По истечении этого срока в переговоры не вступаю. Сдавайтесь, у вас нет другого выхода.

– Пошел в шопу, – на ломаном русском завершила диалог «Роземунда».

Герр Симвиндорф, рискуя выдавить глаза биноклем, всматривался в действо, происходящее в бухте. Он настолько приблизился к обрыву, что Шубину пришлось подойти и прошептать:

– Герр Симвиндорф, не увлекайтесь «Абсолютом» и не подходите к пропасти, в намеченном преставлении вы не жертва, а охотник. И прекратите болеть за земляков, ваша команда выступает под немецким флагом!

Пять минут спустя в рации раздался голос ноль-второго:

– Четвертый, седьмой, второй, глубинные бомбы а полную боевую готовность. Минимальной скоростью бомбометания, вперед! Приказываю уничтожить вражескую подводную лодку! Удачи.

Повинуясь команде, три катера взяли курс на указанный Симвиндорфом участок бухты. Но дойти до оранжевого блина не успели: он пошел волнами и начал плавно размазываться по воде, затем, вздувшись посредине, медленно разделился на две части, которые тут же свернулись в трубочки и, наконец, исчезли полностью, а на их месте возникла вороненая сталь рубки субмарины с номером U-55 на плавно закругляющемся боку. Капитан «Роземунды» решил не ждать верной смерти и принять надводный бой.

Не дожидаясь полного всплытия лодки люк открылся, из него начали торопливо вылезать и бежать к двум пушкам и крупнокалиберному зенитному пулемету люди в черном. Заняв боевые места по номерам штатного расписания, они немедленно направили стволы орудий в сторону приближающихся торпедных катеров. Пушки замигали огоньками трасс, пулемет прерывисто закашлял, пуская короткие дымки и отплевываясь гильзами.

Под носовой пушкой подводной лодки белели огромный орел с хищно загнутым клювом и фашистская свастика. В полуметре от них, ближе к рубке все-таки красовалась свежевыполненная надпись «Роземунда», почему-то на русском языке.

Рация взорвалась множеством голосов:

– Я ноль-четвертый, получил пробоину ниже ватерлинии, вынужден выйти из боя. Погибаю, но не сдаюсь! Прощайте, братки!

– Я ноль-седьмой! Прямым попаданием уничтожена капитанская рубка. Капитан погиб. Команду принял мичман Евстафьев. О, что за страшный огонь низвергают эти немецкие пушки?!

Услышав потрясающе фальшивую фразу о страшном огне из немецких пушек, Шубин поморщился – неизвестный мичман Евстафьев был напрочь лишен актерского дарования.

– Я ноль-второй, всем вступить в бой. Всем вступить в бой! Уничтожить цель любыми средствами. Ноль-пятому приказываю снять команду с ноль-четвертого.

Катера, стаей яростных псов, набросились на находящуюся в центре бухты субмарину, которая остервенело огрызалась огнем пушек и пулемета. Густой дым заволок небо – с нескольких катеров валили длинные столбы дыма специальных шашек. В воздухе стоял грохот.

– Ноль седьмой. Выхожу из боя!

– Ноль третий. Продолжать атаки не в состоянии.

– Ноль шестой. Иду ко дну.

– Я ноль-второй. Приказываю отступить и выйти из бухты. Ничего не поделаешь, будем ждать «морских охотников».

Торпедные катера, оставив безуспешные попытки потопить «Роземунду», развернулись и направились к выходу из бухты. Рация передала ликующий фальцет немецкого капитана:

– Трюсливый рюски шпротен, вам не устоять перед мощью рурской стали! Так пудет с каждым, кто пас…

Не давая закончить хвастливую фразу, голос мичмана Чижова покрыл фальцет, как пьяный мужик развеселившуюся бабу:

– Так хрен же, ты, угадал, фашистский ублюдок!

Катер с надписью «Чижик» лихо развернулся у выхода из бухты, направил нос на врага и, набирая обороты, понёсся к лодке. Из динамика рации лился чуть хрипловатый приятный баритон мичмана, исполняющего «Севастопольский вальс». С утеса было видно, как в рулевой рубке одетый в тельняшку и матросскую бескозырку мичман, закусив зубами ленты, в пьяной решимости сжимает руками штурвал.

– За Родину! – крикнул он в рацию, когда до «Роземунды» оставалось всего несколько десятков метров, и направил катер прямиком в наглого белого орла. Николаев вскочил с одеяла.

– Господи, Чиж идет на таран!

Не обращая внимания на герра Симвиндорфа, он побежал к уже не могущей ничего изменить рации и, конечно же, не успел.

«Чижик» во всю мощь своих дизельных двигателей летел на сверкающий под солнцем борт «Роземунды». Таран казался неизбежным. Но субмарина мелко задрожала корпусом и быстро рванула назад. Это ее спасло – нос катера скользнул по обшивке «U-пятьдесят пятой». Над бухтой раздался нестерпимый для ушей металлический скрежет – «Чижик» миновал подводную лодку, не причинив ей особого вреда, лишь широкая царапина засверкала в нескольких метрах от орла со свастикой.

– Фу, – облегченно выдохнул оцепеневший от увиденного капитан Николаев.

«Чижик», уйдя на приличное расстояние от лодки, почти не снижая скорости, предпринял маневр разворота.

– Серега! – истошно закричал Николаев в микрофон. – Серега, Христом-Богом прошу, прекрати!!

– Да пошел ты, Ваня, к едрёной фене! Лижите зады своим интуристам, если вам нравится. А я не буду! Насмотрелся за десять лет. Живой эта блядь от меня не уйдет! Прыгай в воду, сукины дети, кто жить хочет!!

Ты одессит, Мишка, а это значит,

Что не страшны тебе ни горе, ни беда.

Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет

И не теряет бодрость духа никогда!

 

Под мичманское пение «Чижик» завершил разворот и снова лег на боевой курс.

– Матросы ноль-четвертого, – закричал Николаев в микрофон, – немедленно отстранить мичмана Чижова от управления катером. Приказываю применить силу!!

В рубку с мичманом ворвались три матроса. От наблюдавших с утеса происходящее скрыли стены, но через минуту матросы выкатились на палубу, и попыток обуздать Чижова более не возобновляли.

Используя минуты передышки, люди в черном спрыгнули с борта «Роземунды» и старательным кролем поплыли к берегу.

– Вишь, боятся погружаться, – сказал Николаев Яну, – и правильно, у Сереги ума хватит глубинками сыпануть, даром, что глубина не позволяет. Этого придурка весь флот знает…

– А что, на катере есть бомбы с боевым зарядом? – спросил Шубин.

– Да хрен его знает, что у него там есть, вполне могут оказаться…

– Эх, ё-моё! – полетело из рации. – «Чижика» жалко.

После этих слов катер выплюнул длинную сигару торпеды, которая, оставляя небольшой бурун, пошла на «Роземунду» и через минуту ударила точно в центр фашистской свастики. Над бухтой прогремел взрыв. Лодка, ткнувшись развороченным носом в воду, неестественно быстро пошла ко дну. Последнее, что увидели с утеса, была скрывающаяся под волнами громадная ромашка ее винта.

Герр Симвиндорф удовлетворенно крякнул, швырнул пробковый шлем в плещущуюся далеко под ногами воду, подошел к Николаеву и совершенно неожиданно по-русски сказал:

– Одна моя хорошая знакомая просила передать тебе вот это, – и почти без размаха обрушил огромный кулак на его челюсть. Капитан упал и покатился к соснам, по пути оставляя на кустах и камнях звезды, якоря и прочие знаки различия морского офицера. Догнав его под деревьями, Витольд Аристархович уселся капитану на грудь, не оставляя тому ни единого шанса на побег.

Шубин, не торопясь, поднялся с одеяла, подошел к стоящей возле ножки шезлонга сумке и достал из нее портативный магнитофон. Подойдя к оседланному художником офицеру, он молча нажал кнопку «Плей», Из динамика послышался голос Николаева;

– Под трибунал ты, референт, меня подведешь. – Ян выключил воспроизведение.

– Что это значит?.. – прохрипел Николаев.

– В жизни за все приходится платить, Ваня. Заметь, и за такую мелочь, как воровство, тоже. Веришь, что после гибели подлодки эта кассета будет стоить тебе, как минимум, десяти лет свободы?

– Понятно, – задыхаясь под тяжестью Симановича-Винского, выдавил из себя каперанг. – Элементарный шантаж. Но почему я? Прошу учесть, вы шантажируете нищего.

Витольд Аристархович тяжело хлопнул его ладонью по щеке, от чего голова капитана развернулась на сорок пять градусов.

– Ах, оставьте, – глумливо произнес художник. – Бедный, ты, наш. Конечно, разве для такого бойца сто пятьдесят тысяч баксов деньги?

– Какие, к дьяволу, сто пятьдесят тысяч?! Давайте разберемся! Тут что-то не так. Да встаньте вы с меня!

– Ладно, – согласился Ян. – Аристарх, сядьте рядом и держите его за ворот.

Витольд Аристархович нехотя слез с Николаева и уселся, нежно обнимая его за плечи.

– Так и быть, освежу твою скудную память, – сказал хорунжий. – Три месяца назад в купе поезда «Киев – Адлер»…

– Стоп! – перебил его капитан. – Все лето я провел на Средиземноморье, участвуя в учениях ВМС НАТО. Вернулся только в середине августа.

– Он тебе счас расскажет… – прогудел Симанович-Винский.

– Отлично, – обрадовался чему-то Шубин. – Звание тоже в августе получил?

– Три года уже капразствую.

– Слышь, Ваня, ты нас не путай. Это не в твоих интересах. Учти, я сегодня же разошлю копии кассеты в Министерство обороны, Генпрокуратуру, администрацию Президента и еще куда-нибудь.

– Ян, да объясни ты в чем дело! – взмолился капитан.

– Не прикидывайся ягненком. В поезде ты украл деньги. Лишнего мы не требуем, но на возвращение ста пятидесяти двух тысяч трехсот восьмидесяти долларов даем тебе двадцать четыре часа, и ни секунды больше.

– Вы хотите сказать, что я вор?! – спросил Николаев, багровея.

– А то кто же? – паясничая, проговорил Витольд Аристархович. – Самый натуральный низкий вор и еще предатель. Ты честь флота за баксы продал. Диву даюсь твоей подлости – капитан первого ранга опускается до воровства у дамы.

Изловчившись, Николаев ударил Шубина ногой, вывернулся из-под руки художника, отпрыгнул на полметра и с этого расстояния нанес несколько хорошо поставленных ударов в голову успевшего вскочить на ноги Витольда Аристарховича. Непривычный к кулачным боям Симанович-Винский рухнул на спину. Капитан не стал бить лежачего и развернулся в сторону, куда полетел Шубин.

– Ах ты, сука, – прошипел Ян, поднимаясь. – Сейчас я тебе покажу, что такое забайкальский казак в ближнем бою…

Капитан принял боксерскую стойку. Витольд Аристархович поднялся во весь свой богатырский рост и, наклонив голову, пошел на Николаева.

– Отставить, Аристарх, – остановил его хорунжий. – С этой сволочью я буду драться по-мужски, один на один.

– Ну-ну, щенок… – процедил моряк сквозь стиснутые зубы. Отступать он и не думал.

– Остановитесь! – раздался звонкий девичий голос из-за сосен. К ним бежала Ольга.

– Это еще кто?.. – удивился Николаев. – Только бабы нам тут не хватало!

– Не узнаешь, собака? – тяжело дыша спросил Витольд Аристархович. Видно было, что художник из последних сил подавляет желание броситься на капитана.

Подбежав к мужчинам, Натковская остановилась и долго смотрела на Николаева.

– Это не он, – наконец, уверенно сказала девушка. – Тот был лет на пять моложе. Но сходство поразительное…

– Все ясно, – вздохнул капитан и устало сел на валяющийся под ногами камень. – Деньги украл очень похожий на меня человек в морской форме с погонами кап-два?

– Что? – не поняла Ольга.

– В звании капитана второго ранга?

– Да, – ответила Натковская. – Еще орал все время. Говорил – по полгода в море, одичал.

– В литейном цехе зоны строгого режима он одичал, а не в море… В море таких не берут. Садитесь, мстители, говорить будем.

Витольд Аристархович сходил за шезлонгом и усадил в него Ольгу. Мужчины расселись по камням. После подробного рассказа Натковской о событиях в поезде, Николаев сказал:

– Могу разъяснить суть происшедшего. У меня есть младший брат Вовка – позор нашей семьи. Не буду пересказывать его биографии, скажу только, что в конце весны он освободился из зоны строгого режима. Ну, я его, конечно, принял. Да и как родного брата не принять? Тем более, что говорил он правильные вещи. В Бога сильно поверил, даже в монастырь собирался. С большой праведностью в душе освободился. Стихи о вечности писал. На что уж я реалист, и то заслушивался. Сидим, бывало, вечером, он о воинах ветхозаветных рассказывает, а я думаю о том, что ни хрена-то за несколько тысяч лет не изменилось, как гибли солдаты от металла, так и гибнут. Тело в бою сохранить трудно. Важно в сражении душу сохранить. В бой под хоругвями идти нужно. В церковь меня Вовка несколько раз водил. Сейчас и без него по воскресеньям хожу, если не дежурю по дивизиону. Короче говоря, закончилось тем, что он слямзил у меня все деньги, что в доме нашлись – немного, гривен триста – и мою старую парадку с погонами кап-два прихватил, Как раз в июне это случилось. Ну, а в поезде ему вас, девушка, за праведность судьба послала. Вот такие дела. Удар у тебя, герр «немец», хороший.

Николаев по-дружески, ткнул кулаком Витольда Аристарховича под ребра.

– Да и ты, Михалыч, мужик не промах, ишь как мне морду расписал, – Симанович-Винский завертел головой, демонстрируя наметившиеся на лице синяки. Извини, брат, обознались. Но ничто не сближает мужчин так, как драка. Давай знакомиться. Меня Витольдом зовут. Это – Ольга, ну, а Яна ты знаешь.

Капитан улыбнулся.

– Обознались, так обознались. Вас можно понять. Забудем.

Взгляд Николаева упал на шесть катеров за бухтой, которые мирно дрейфовали в ожидании приказа.

– Ох, ё… – выдохнул он, однако, взглянув на Ольгу, оборвал рвущееся наружу крепкое словцо. Смущенно кашлянул. – Ну, да делать нечего, теперь будем дерьмо разгребать, слава Богу не впервой. Из за подводников все. Где они этого артиста с немецким акцентом откопали? Довел Чижа до полной прострации… Поедем к причалу?

– Поедем, – согласился Шубин.

Капитан подошел к рации, взял в руки микрофон и отдал команду:

– Всем, всем, всем! Я ноль-первый, кильватерным – на базу.

 

IV.

У причала стояла группа морских офицеров. Они иногда посмеивались, но чаще смотрели на спускающуюся с Крымских гор дорогу.

Из-за поворота показался знакомый собравшимся зеленый дивизионный УАЗик. Подкатив к морякам, УАЗик остановился, из него вышли кайластуйцы и капитан Николаев.

– Куда вы запропастились? – спросил седеющий капитан-лейтенант. – Мичмана уже, барана, завалили. Народ устал от зрелищ, хлеба требует.

Заметив удрученный вид командира, капитан-лейтенант махнул рукой:

– Не кисни, Михалыч! Хрен с ними, с баксами. Серега прав, недостойное мы дело затеяли. Никогда такому не бывать, чтоб какая-то задроченная лодчонка наш дивизион разогнала! Я машину за подводниками послал, будут с минуты на минуту, разберемся.

Витольд Аристархович догнал Николаева.

– Вань, который из них Чижов?.. – спросил он.

– Что-то не вижу. Мужики, где Чиж?

– У Сереги отходняк начался. Он под пирсом угрызениями совести страдает, – ответили из группы.

Симанович-Винский вернулся к УАЗику, достал из сумки бутылку "Абсолюта", сунул в карман граненый стакан, подумав, добавил большое красное яблоко и, пользуясь тем, что офицеры повернулись в сторону дороги, где из-за поворота показалась машина  с подводниками, осторожно ступая с камня на камень, стал спускаться под увешанные старыми автомобильными покрышками железобетонные плиты причала.

Возле последнего перед водой причального столба, втупив глаза в распластанную под зеленоватыми волнами медузу, сидел огромный русский мужик в потертой форме мичмана. Из-под его фуражки шестидесятого размера выбивались густые смоляные кудри.

– Тяжко, Серега? – усевшись рядом, спросил Витольд Аристархович.

– А… – отмахнулся Чижов.

– Может, по стопарю?

Чижов повернул голову в сторону художника.

– Водка?

– Ну, не «Амаретто» же.

– Давай…

Содержимого бутылки хватило на пять минут.

– Пошли наверх, – предложил Симанович-Винский.

– Что наверху?

– Всего навалом.

– Не, не пойду…

– Ладно тебе. Лубки неуклюжего быта. Образуется.

– Навряд ли. Я спьяну подлодку потопил. Да лодка еще туда-сюда, ее давно утопить надо было. Ваньку на хрен послал и высказал, что наболело. Нельзя пить, ох, нельзя! Ведь не простит, выгонит с флота. И куда я? Тюльку ловить?..

За их спинами послышались шаги. Через мгновение рядом с Чижовым сидел капитан Николаев.

Обходясь без слов, он достал из бокового кармана кителя бутылку «Посольской», из кармана брюк вытащил граненный стакан и большое красное яблоко. Взгляд капитана упал на пустую бутылку из-под «Абсолюта», стакан и огрызок очень похожего «ранета». У него вырвался невольный смешок…

Смеялись минут десять. Наконец, когда от смеха заболели мышцы и с высоты пирса свесились несколько голов в фуражках с «крабами», капитан утер слезы:

– Ну и денек, ети его налево!

– Поешь ты, Сергей, душевно, – добавил Витольд Аристархович о своих впечатлениях от уходящего дня.

Николаев поднялся на ноги и оправил изодранный в бою с хорунжим и художником китель.

– Ты прости меня, Чиж. Не держи зла.

 Чижов тоже встал.

– Что-то новое. Двадцать лет вместе служили, а такие слова от тебя впервые слышу.

– Надо же когда-то начинать.

– А «Актриса»?..

– Мало их списали? Соседи уже здесь. У «U-пятьдесят пятой» запас плавучести в шестидесятых годах закончился. Об этом не думай, уладим, стукачей в дивизионе нет. Главное, что живые все…

Присутствие дамы обязывало к такту, и офицеры сдерживались, как могли. Самой же даме, через пятнадцать минут застолья, стало казаться, будто всю прожитую на белом свете жизнь она провела в обществе веселых людей в черно-белой военной форме.

В левом углу стола, обнявшись, сидели мичман Чижов и Витольд Аристархович Симанович-Винский. Чижов пел что-то красивое и печальное о чайке над волнами. Витольд Аристархович аккомпанировал ему посредством рук, ног и нержавеющих металлических ложек, что, однако, не мешало им следить за лейтенантами дивизиона, которые усиленно соперничали за сердце Натковской. Лишь только подогреваемый спиртным пыл очередного претендента переходил допустимую приличиями черту, мичман обрывал песню и говорил через стол:

– Васька, подай хлеб.

Хлеб передавался или нет, но тот, кого назвали Васькой, умолкал минут на десять. В начале пьянки Витольд Аристархович был удивлен количеством офицеров по имени Василий в составе дивизиона, позже оказалось, что так Чижов зовет всех мужчин возрастом до тридцати лет, за исключением Шубина, которого почему-то именовал Кириллом.

В правом углу стола сидели капитан Николаев и Ян Шубин. Рядом с ними пытливо выглядывал из-за тарелок маленький щуплый обладатель немецкого фальцета – мичман-подводник. Он сосредоточенно рвал зубами шашлык и опасливо поглядывал на начинающего быстро пьянеть, а от того злиться, Чижова.

– Не бойся, кинематограф, – поймав его взгляд, успокоил мичман. – Ты у нас сегодня персона неприкосновенная, погорелец, можно сказать… – Чижов на минуту задумался. – Да разве один ты? Все мы сейчас погорельцы. Храним границы пепелища. От кого? Какому дураку нужны наши границы? Храним, чтобы последние свои не разбежались, а то, упаси Боже, голосовать некому будет, одни избираемые останутся. Уверенно идем по пути Колумбии – военные охраняют спокойный сон распоясавшихся бандитов! Мичман грохнул кулаком по столу. – Вот ты, подводник, скажи, в чём на сегодняшний день состоит наше предназначение? Для чего я на свете живу?!

Подводник, пробормотал что-то непонятное и зарылся в тарелки, стаканы и бутылки. Витольд Аристархович снисходительно поглядел на Чижова.

– Для того, для чего и все, – уверенно сказал он.

Мичман повернулся к художнику.

– Слышь, Витольд, не лезь, куда не просят. Ты меня лучше не зли!

– А. мне твоя злость до одного места.

– Как это?! – начал тяжело дышать Чижов.

– Да так. Плевал я на неё. Ты, Серёга, почву под ногами потерял. Пока трезвый и в подвешенном состоянии, нормально себя чувствуешь, а как выпьешь, совесть в тебе просыпается и ты твердь искать начинаешь. Не находишь, и злишься на весь белый свет. А от того она всё дальше и дальше уходит. Тут злостью не поможешь.

Чижов опрокинул в рот полстакана водки.

– Что ж я один эту почву потерял? Все потеряли!

Витольд Аристархович улыбнулся, причём улыбка вышла совсем ленинской – хитрой, наполненной недосказанности и старческого задора.

– Да нет, Серёга, не все. Далеко не все! Посмотри на молодёжь, – Симанович-Винский провел рукой над столом, указывая на веселящихся лейтенантов. – Вот – твои, а там, на улицах города, другие – они явно тоски лишены. Как думаешь, почему?

– Это и мне интересно. Но они лишены не только тоски, они вообще всего лишены. Изначально.

Художник поднял указательный палец вверх.

– Заметь, ты указываешь на лучшую часть современной молодёжи. Эти, как ни крути, офицеры. Сердиться за беззаботность на них нельзя. Какими мы воспитали, такими они и выросли. Просто, они умеют жить ради собственного благополучия, чему нас с тобой в своё время не учили. Но это мода. Увидишь, лет через пять-десять она пройдёт. Поиграют пацаны в Америку и найдут настоящую высокую цель. Они не американцы. В каждом из них течёт несколько литров крови, которую смело можно назвать донорской, не спрашивая хозяина. Возьми историю: в любой агрессии Русского государства чётко прослеживается лозунг с призывом о помощи каким-нибудь угнетённым братьям. Иначе русский не пойдёт. Только спасать! Немца можно поднять на войну, талдыча о господстве расы, русского же – никогда! И сегодняшние пацаны такие, разве, что одеты по-иному. Ты не на них, на себя сердись. Ты жил и верил, что, создавая оборонную мощь страны, делаешь нужное для людей дело. И как дитя гордился крабом на фуражке. Смотрел на потенциального противника и всегда был готов. А тут вдруг оглянулся и понял, что служба твоя нынешняя носит чисто опереточный характер, и ничего больше парада в жизни случиться не может. Ты, мичман, веру потерял! Веру в востребованность своего труда. А другой у тебя отродясь не было. Ничего страшнее нет, чем дожить человеку до пенсии, утратив даже те крупицы веры, которые по молодости хоть как-то горели. Впереди – пустота, сзади – пропасть и живёт ради куска хлеба. И ест тот кусок, повинуясь инстинкту жвачного животного. Но из коровы хоть колбасы наделают, когда доиться перестанет, значит, у неё в жизни больше смысла, чем у тебя, Чиж, Причина бессмысленности твоего существования исключительно в том, что в земное ты верить прекратил, а в небесное не начал. Ты, Серёга, живой труп, потому и топишь призраки. Трагедия, конечно…

Чижов на миг повернулся в сторону Николаева, кивнул головой на Симановича-Винского:

– Видали? У меня трагедия, а у тебя что? Радость?

– Ты со мной не равняйся. Я жизнь людям преподнёс. На блюдечке! Теперь отдыхаю заслуженно… – Витольд Аристархович, вспоминая прожитое, мечтательно поднял очи к небу. – Я, брат, художник. Картины писал.

– О чём?

– Как это о чём?

– Ну, что ты на них изображал?

Мечтательность художника куда-то улетучилась.

– Да не это, Серёга, главное. Главное в другом. Всегда нужно помнить, что впереди не конец, а начало, тогда всё будет в полнейшем порядке. Очень просто.

Слова Витольда Аристарховича слышали все сидящие за столом. Николаев наклонил голову к Шубину.

– Ян, кажется, твой герр Симвиндорф только что ответил на вопрос о смысле жизни, – прошептал он.

– А ты думал, в моей сотне кто попало служит? Орёл! Правда, чуть брехливый и забывчивый, но это с годами пройдёт.

 

Из расположения дивизиона уходили за полночь. Прощаясь, Николаев протянул Ольге толстый штабной конверт.

– Личный состав считает честь командира косвенно ущемлённой. Сто пятьдесят тысяч нам взять негде, но что смогли, собрали. Здесь семьсот гривен. Прошу принять.

После долгих споров от денег кайластуйцам удалось отказаться. Тогда капитан написал несколько цифр на блокнотном листе.

– В таком случае прошу звонить. Будут известия о Вовке, сообщу с радостью. Но это – разве что опять посадят – посылку клянчить начнёт…

Симанович-Винский протянул руку Чижову:

– Прощай, донкихот верхневключаевский. Смотри, дивизион не сожги! Знал я одного такого, тот к шестьдесят второму году жизни поумнел, авось и тебя попустит.

 

В соседнем номере совершалось убийство: запертая там на ночь кошка охотилась за обнаглевшими мышами – из-за тонкой гостиничной стены доносились звуки прыжков и падающих подстаканников – в мире прибавлялось трупов. Как бывает часто, смерть за стеной спать не мешала и кайластуйцы мирно храпели на деревянных кроватях с синими овальными штемпелями «Гостиница Монголия».

К началу октября курорт Верхние Включи впадал в спячку. Обрывки газет носило ветром по почерневшим пляжам. Лежащие на песке перевёрнутые катамараны наводили на мысль о замёрзших вверх ногами горнолыжниках. Последний бомж, окинув на прощанье море взглядом романтика, потерялся в изгибах Московского шоссе – зимой легче найти тепло на севере. Утренний сон города растянулся до девяти часов.

Простившись с катерниками, Шубин заявил, что судьба впервые дарит ему случай пожить в Монголии, грех не воспользоваться.

Ольга ежедневно подолгу сидела на набережной, глядя вдаль.

Витольд Аристархович сдружился с монгольскими сантехниками и горничными; говорил о политике, но от часто предлагаемой водки решительно отказывался.

Шубин большую часть суток спал, а проснувшись, изо дня в день пребывал в пасмурном расположении духа: хорунжий не мог придумать, что делать дальше.

Двухнедельная бездеятельность вылилась в то, что Симанович-Винский стал предпринимать таинственные утренние и вечерние вылазки, цель которых от Яна и Ольги скрывал. «Думаю, следует ожидать выхода на сцену Венеры Верхневключаевской», – высказал предположение Шубин.

 

Утром на экране телевизора красноглазый вурдалак в прокурорском мундире нудил  об укреплении законодательной базы неизвестно чего.

– Уберите вампира, – попросил Шубин, сидя на кровати.