Леонид ТЕРЁХИН (1930-2001). СЛУШАЛ Я НЕ СИРЕН, НЕ ОРАКУЛОВ… Стихи. К 85-летию со дня рождения

Автор: Леонид ТЕРЁХИН | Рубрика: не указана | Просмотров: 653 | Дата: 2015-06-16 | Коментариев: 1

 

Леонид ТЕРЁХИН

(1930-2001)

СЛУШАЛ Я НЕ СИРЕН, НЕ ОРАКУЛОВ…

 

28 июля 2015 г. исполняется 85 лет со дня рождения русского советского поэта Леонида Терёхина (1930 г. – 16 августа 2001 г.). Подростком, в ноябре-декабре 1941 г. он стал свидетелем ожесточенных боев Красной Армии с немецко-фашистскими захватчиками на подступах к Москве; с 11 лет работал в колхозе: подвозил подводы с продовольствием к передовым позициям на рубеже Козино-Нефёдьево, пережил бомбёжки, видел убитых гитлеровцев. Впоследствии был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».

Война сказалась на судьбе Л.С. Терёхина. Более десяти лет он трудился на заводах, лишь в возрасте 26 лет окончил вечернюю школу-десятилетку, а в 1961 г. – Литературный институт. Член Союза писателей СССР с 1973 г.

В 1970-1980-е гг. Леонид Терёхин – один из популярнейших поэтов Советского Союза: его стихи и поэмы, посвященные простым честным труженикам – рабочим, крестьянам – защищавшим страну и ковавшим мощь советской державы, регулярно звучали по радио, поэт несколько раз выступал по телевидению. Л.Терёхин мастерски, громовым голосом, читал свои стихи и по качеству исполнения со сцены наряду с Е.Евтушенко, А.Вознесенским, Ю.Кузнецовым и А.Дементьевым считался одним из самых узнаваемых заметных поэтов в стране.

При жизни поэт выпустил 10 поэтических сборников. Тираж 11-го – «Камень Звездолик» – был отпечатан через несколько суток после его кончины. В 2011 г. в престижном московском издательстве «Знак» вышло в свет наиболее полное на сегодняшний день собрание сочинений поэта – книга «Оратания Россия» (включена в каталоги крупнейших библиотек РФ и в каталог Национальной библиотеки Республики Беларусь). В данной подборке представлены как известные стихотворения поэта, так и неопубликованные, одно из которых посвящено Народному герою Апсны русскому поэту Александру Бардодыму, погибшему в возрасте 25 лет за свободу абхазского народа.

В.Л. Терёхин

 

ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА

Первое знакомство у реки,

хоровод с сережками росы…

Как их мало,

               как они редки –

золотые свадьбы на Руси.

Маются и молятся солдатки,

по ночам выходят на крыльцо,

долго смотрят в темень

                                   и украдкой

утирают мокрое лицо.

Пятьдесят прошло,

                          а всё не спится,

всё не затихает боль у них…

И опять

      сквозь белые ресницы:

свадьба в мае,

                    тосты

                           и жених.

Вот он смотрит с выцветшего фото,

всё такой же бравый, молодой,

чисто выбрит,

                        новенькая форма…

Может быть, ещё придет домой…

И никто с ней не разделит муки:

у детей свои заботы – внуки…

И, быть может, это ожиданье

для неё –

        как первое свиданье.

Сколько долгих лет со дня венчанья

провела в заботах и печалях,

в проводах и сборах на войну –

разве дети тут её поймут!

И зачем-то

              (ей, уставшей, спать бы)

трогает портреты на стене…

 

И проходит золотая свадьба

без гостей, без тостов –

                                  в тишине.

1963

 

* * *

Рожь и пшеница низко нам кланяются,

что же вы все проходите мимо?

Видите,

      хлеб насущный подламывается,

слышите,

      помощи просит у мира.

Тонкие ноги,

                колосья тяжёлые

поле колышется

                        бронзовой спелостью.

Зёрна какие!

               Не зёрна, а жёлуди!

Даже сорвать не хватает смелости.

Ходим…

       А сердце нет-нет и заноет:

Хлеб –

       он ведь тоже, как человек!

Вот он,

      усатый, усталый, за мною…

Помощи просит…

                         И в дождь и в снег

выстоял,

            вырос,

                      выжил,

                                  окреп

и заслонил нас стеною от голода.

Люди! Глядите –

                        насущный хлеб

низко склоняет усталую голову.

Что же мы все виновато косимся?

Хлеб колосистый!

                        Хлеб колосистый!

Или забыли,

               как в сутолоке уличной        

вдруг вас окутает запахом булочной?!

С запахом этим родная Россия

на ноги ставила нас и растила.

Над пожелтевшим простором хлебным

вижу сквозь дымку голода пасть…

Люди!

         Прошу.

              Умоляю.

                        Требую!

Люди! Не дайте хлебу упасть!

1963

 

ЛИЦО ВОЙНЫ

Лицо войны

я на всю жизнь запомнил

в крестах от первых

до последних дней:

кресты идущих низко эскадрилий

(на тёмных крыльях –

чёрные кресты),

кресты бинтов,

пропитанные кровью,

на раненых и стонущих бойцах,

кресты рядами

виселиц скрипящих,

кресты противотанковых ежей,

кресты взнесённых

к огненному небу –

как лезвия –

лучей прожекторов

кресты

трассирующих пуль

на горизонте,

кресты на окнах из полос бумаги

и –

на халатах белых санитарных,

кресты обрушенных бомбоубежищ,

кресты обугленных и опалённых рощ,

кресты прифронтовых дорог

разбитых,

талонов хлебных тонкие кресты;

убитые,

крестом раскинув руки,

крестом на детях

шали и платки,

завязанные туго на спине,

крестом –

вдовы заломленные руки

с зажатой похоронкой

и крестом

упавшая от горя мать седая

в углу перед распятием Христа.

И в памяти остались навсегда

подгнившие кресты

в железных касках

фашистских кладбищ

на моей земле.

Крест свастики,

Европу придавив,

сжимался до могильного креста!..

Не знаю,

помнят ли об этом те,

кто прошлое перечеркнул крестом,

себя под ним похоронив заранее...

Лицо войны

я на всю жизнь запомнил

в крестах

от первых до последних дней.

1965

 

ПОЭТЫ

До нас из столетья в столетье

щемящею болью прожгло:

«поэты» и «пистолеты» –

рифмуются хорошо.

Шипит ядовитою пеной

слепая людская молва,

захлестывает постепенно

поэта её волна.

Сплетаются сплетни, как змеи,

ползёт шепоточка цепь...

К барьеру,

              к барьеру смелее,

смелей своё слово цель!

Пусть щёлкают злобно курками,

желтея под пулями слов,

и ненависть с ядом кураре

опять забивают в ствол.

Но пусть сквозь барьеры страха

твой голос –

                 как времени глас!

К барьеру,

              к барьеру эстрады

иди под обстрелом глаз!

К барьеру,

              к барьеру страницы,

сужая обстрела кольцо!

К барьеру,

              к барьеру границы –

Их ненависти в лицо!

 

...У изголовья – столетья.

Как лира, пастуший рожок.

«Поэты» и «пистолеты» –

рифмуются хорошо.

1966

 

* * *

Геометрия города

окружает меня –

задыхаюсь от грохота

уходящего дня.

Опускаюсь по лестницам,

поднимаюсь по ним,

будто в мир неизвестности

я случайно проник.

Улиц ломаных линии

в два бескрайних ряда,

и летящими ливнями

над землей провода.

Крыш ребристые плоскости

и углы кирпичей,

перерезали площади

биссектрисы лучей.

Я иду коридорами

выйти в поле молю –

геометрия города

грудь сдавила мою.

Ощущение резкости

всех углов и камней...

Но частицы железа

есть, наверно, во мне.

Потому что твой грохот

и твой звонкий металл

в годы ранние, город,

мой характер ковал.

Время рушило гордые

города в прах и дым –

геометрия города

вновь росла из руин.

Камни ночь оросила,

придавив провода,

зажигает Россия

города, города...

И притихли деревни,

опустели они –

и сквозят в отдаленье

одиноко они.

Треугольники пашен

и лекала дорог...

Вышли матери наши

на заре за порог.

1966

 

* * *

Как планеты обетованной

отдаленное отражение,

с детских лет Атлантида туманная

манит наше воображение.

Я с утра отправлялся на поиски

босиком по дорогам проселочным,

пробирался сквозь заросли по лесу

островками поляночек солнечных.

И вставая с восходами ранними,

и встречая разливы рассветные,

я другую страну –

                         О р а т а н и ю,

открывал для себя незаметно.

Не далекую, не туманную –

с горьким запахом трав на полянах,

берестяную и росяную,

в ореоле сиянья полярного.

Слушал я не сирен, не оракулов –

трели жаворонка,

крик журавлиный

и протяжную песню оратая

над полями, лесами, долинами.

Под густой синевой ослепляющей

я улавливал в ветре стремительном

свист косы,

              постепенно сливающийся

с реактивным свистом в зените.

Пела Родина мне: «Баю-баюшки,

вырастай, мой сынок, оратаюшкой,

ты в сорочке родился, счастливым,

вместе с хлебным июльским разливом».

 

Эта песня в душе моей сызмальства…

И в загадочной Оратании,

где пахали и сеяли сыздавна,

в поколениях, по преданию,

узнавал я Россию родимую.

И живет эта песня в груди моей

не по случаю и не временно –

этой песне вся жизнь моя вверена!

1966

 

* * *

Ищу могилу своего отца.

Читаю имена на обелисках

подолгу от начала до конца –

и не встречаю ни в одном из списков.

Трещат цикады в зарослях овса.

Ищу могилу своего отца.

 

Здесь 271 могила

и 30 238

за нашу землю воинов погибло

в ту грозную и огненную осень,

когда на Тульщине краснел не листопад –

кровоточили раны у солдат.

 

И возле каждой, онемев, стою.

Желтеют жёлуди в траве, как пули,

и – новобранцами – дубки в строю,

застывшие в почётном карауле.

И синевы слепящие мазки

окрест качают тихо васильки.

 

Не заживает боль... И, не устав,

ждут матери, солдатки и невесты

бойцов, погибших безымянно. Стал

и мой отец солдатом неизвестным.

Последнее письмо: «Вступаем в бой!».

И продолженьем этих строчек – боль.

 

Оборвалась его дорога здесь.

Теней солдатских изваянья встали,

чтоб каждый шаг наш, каждый час и день

дорог отцовских продолженьем стали.

Стираю слёзы с пыльного лица.

Ищу могилу своего отца.

1968

 

* * *

Россию мысленно окинув,

её крутой отмечу путь...

Русь вспучивалась от мякины,

в рубцах вериг и в шрамах пут.

 

Мела просёлки подолами,

себя постами заморив...

Русь вспучивалась куполами,

свой гнев терпением смирив.

 

Но есть предел её терпенью.

Однажды Русь низвергнет зло!..

И даже след от прежних терний

не омрачит её чело.

1974

 

РАБОТЯГА

Выпил мужик с устатка,

силы отдав без остатка,

работая на страну

и на свою жену.

 

Из проходной он вышел.

Возраст его – угадай?!

Всё отдавая, слышал

вечно: давай, давай!

 

Чёрный, худой, курчавый,

в ношеном пиджачке,

возле «Вин – вод» качаясь,

топчется на пятачке.

 

Где она, сила былая,

молодость удалая?!

Вечно он должен стране,

вечно он должен жене.

 

Всем почему-то он должен –

только ему не должны.

Эхма, пожить бы подольше –

на капитал седины.

 

Годы. Какие там годы!

Жить бы ему до конца...

Но на «заслуженный отдых»

дети выносят отца. <…>

1983

 

* * *

Пополам и надвое расколото

всё вокруг.

              Бреду между стволов.

Русь моя – сияющее золото

лета бабьего и куполов.

 

По росе иду я или по снегу,

по тропинкам полевым, лесным, –

грусть моя – от осени до осени,

радость – от весны и до весны.

1977

 

* * *

Кто нас любит?

Нас никто не любит.

И напрасно не морщинь чело.

Русские доверчивые люди!

Что вы ждёте?

Ждёте вы чего?

1991

 

ПЛАНЕТЕ МАРС

Одну планету погубили люди –

Марс ядерной войной опустошён.

И омертвела голова на блюде,

погруженная в бесконечный сон.

 

На Землю прилетели те, кто спасся,

в болотах утонули корабли, –

губить природу и зверьё напрасно,

топтать траву и красоту Земли.

 

Ужели я тот самый их потомок,

что нынче с покаянием в глазах

иду на ощупь к свету из потёмок –

и нечего природе мне сказать?..

 

Не бог войны планета Марс, а – жертва.

И не случаен этот красный свет:

всё, что растёр в песок безумья жернов,

оставив на века кровавый след.

1991

 

АЛЕКСАНДР  БАРДОДЫМ

Тускнело небо от огня и дыма

и, оскорбев, притих Новый Афон…

Ко гробу барда Саши Бардодыма

главу склонил отец Виссарион.

 

Скосила пуля юного поэта, –

над ним неслышно ангел пролетел.

Абхазия осталась невоспетой,

но защитить её поэт успел.

 

Не знал его.

Но в смене поколений

литинститутских он мне тоже брат.

И потому сейчас духоявленьем

во мне глаголы эти говорят.

1992 г., октябрь

 

ВЫПУСКНОЙ ВЕЧЕР

Вас осенил июньский вечер,

вас встретит утренний рассвет…

И звезды собрались на вече –

как на последний педсовет.

 

Отметь свою, иди за нею –

Быть может, выведет она

туда, где даль ещё синеет,

как ключ, просвеченный до дна.

 

И за последнею ступенью

перешагнёте вы порог,

где вы поймете постепенно:

какую выбрать из дорог.

 

Жизнь – тоже школа. Но – труднее.

В ней нет учебников, увы.

И станет ли она роднее

той школы, где учились вы?..

 

О как обманчивы и зыбки

о счастье юные мечты!

Но что бы ни было –

                                  с улыбкой

иди на свет своей звезды.

1994

 

МИХАИЛУ ГОРБАЧЁВУ

Ты из нашего поколенья –

поколенья детей войны.

Мы вначале гордились явленьем

перестройки великой страны.

 

Пресмыкающимся и ползущим,

нас привыкшим гидрой стращать,

мы покажем, как совесть и душу

от обмана и лжи очищать.

 

Мы пойдём без тумана и фальши,

показухи и трескотни,

путь сверяя, все дальше и дальше

в новый день, что восходу сродни.

 

Я увидел в тебе побратима,

кто не может меня обмануть…

А теперь вспоминать мне противно,

как тянул ты дремучую нудь.

 

Ты глаза мне задернул туманом,

утомлял нас потоками ляс,

звал нас яро бороться с обманом –

в то же время обманывал нас.

 

И с трибуны на всех огрызался,

если резали мы: не трави!

Ты троянским конём оказался

с беловежской «дружиной» внутри.

 

Отрекаясь от прежних заветов,

ты к народу взывал как к толпе…

И сужалась держава Советов

до пятна на твоей голове.

 

И за все твои жалкие действа,

лицедейство твоё, от лица

поколенья военного детства

я тебя не прощу до конца.

 

Раскололась страна на поленья.

Наломал дров долдон-дровосек…

Ты из нашего поколенья –

но не нашенский ты человек!

1995

 

* * *

Причиняет столько муки

иго дымных городов!

Мы трепещем, словно мухи,

в паутине проводов.

 

Вырываюсь я на волю

из неволи тупиков.

Здравствуй, роща!

Здравствуй, поле!

Жить хочу я без оков.

1995