Михаил СИПЕР. НЕ СОБЛЮДАЯ ПРАВИЛ. Стихи

Автор: Михаил СИПЕР | Рубрика: не указана | Просмотров: 614 | Дата: 2015-06-16 | Коментариев: 1

 

Михаил СИПЕР

НЕ СОБЛЮДАЯ ПРАВИЛ

 

ЧЕБУРЕЧНАЯ

Есть на Сухаревской чебуречная,
Я был ею в момент покорён.
Ей судьба уготована вечная,
Потому что она – вне времён,
Потому что она – нашей юности

Не раскрошенный в пыль островок.
И внезапно во мне возникает стих,
Ибо прозой сказать я не смог.

Мы стоим за немыслимым столиком,
Наливая себе «жигули»,
В чебуречной не стать алкоголиком
На свои трудовые рубли.
Есть в том радость мужская, суровая,
Вожделение для языка,
И течёт сок мясной, словно новая
Ароматного счастья река.

Быстро дно у тарелки означится,
Опустеет бутылочный ряд,
Но серьёзна в окошке раздатчица,
А в глазах – торжество чертенят,
И к столу многослойное здание

Приплывёт на разносе опять.
Будто некий спецназ на задании –
Не научены мы отступать.

 

Постаравшись пореже сутулиться,
Разбредёмся по странам чужим,
Лягут под ноги странные улицы,
И затянет окрестности дым.
Жизнь привыкла нас, сука увечная,
Из огня снова в пламя бросать…
Есть на Сухаревской чебуречная,
Это, братцы, нельзя описать.

 

* * *
Прости, Господь, за грубость языка,
За робость, уводящую в сомненья,
За то, что не приемлю вдохновенья
От взгляда Твоего сквозь облака.…

Прости, что я не жгу Тебе свечей
И жизнь свою веду не по скрижалям,
А тех, кто слепо верит, – просто жаль их,
Уснувших под журчание речей.

Прости, Господь, за то, что не блюду
Твои законы, правила, заветы,
За то, что сам ищу себе ответы,
Но не убью, да и не украду.

Когда в уста вливает время яд,
Когда ужасны и дела и речи,
Я буду жить, Тобою не замечен,
Не слушая, что люди говорят.

Всего и надо – верить в чистоту
Мелодии душевного покоя.
Прости, Господь, что мне родней мирское,
Доверенное белому листу.

Я смерть друзей оплачу, как потерю,
А не счастливый в кущи переход.
Я пробиваюсь к истине, как крот…
Прости за то, что я в Тебя не верю.

 

РЕВДА

Я не Жора Помпиду,

По Монмартру не иду,

Что ни лето, уезжаю

Я в далёкую Ревду.

 

Ожидают там леса,

Утром – солнце и роса,

И в ночи сквозь писк комарий

Под гитару голоса.

 

Там друзья мои живут,

Волны мерно в скалы бьют,

Там на пасеке старинной

Пчёлы не кончают труд.

 

Вдалеке от всяких мод

Знаю я, что каждый год

Над Оленьими ручьями

Голубеет небосвод.

 

Что мне у судьбы просить?

Чтоб я мог рюкзак носить,

Чтоб, доживши до июня,

Снова радость замесить.

 

И опять увижу я

Ту поляну у ручья,

Где сквозь поросли берёзок

Пролегает колея.

 

Я с прохожими в ладу,

И «Пошёл-ка ты в Ревду!»,

Как призыв к любви и счастью,

Я бросаю на ходу.

 

Так что, жди меня, Ревда!

Облаков прошью стада,

Прилечу, и будет лето!

Остальное – ерунда.

 

* * *

Уже написан текст, прямой и резкий,

В нём отразились горечь и беда,

Но даже если повод очень веский —

Не нажимайте ENTER, господа!

 

Горит в желудке чистым жаром Chivas,

Отмщенье мне, и аз тогда воздам!

Но двадцать раз вздохните и, прошу вас,

Не нажимайте ENTER, господа!

 

Он другом был. Она – почти женою.

Но слово… Слово рушит города.

Чтоб не остаться с совестью больною,

Не нажимайте ENTER, господа!

 

Когда поймёте, что одни в печали,

А голова по-прежнему седа,

То, что бы вам по злобе ни кричали,

Не нажимайте ENTER, господа!

 

* * *

Генка, ты скоро умрёшь.

Скоро умрёт и Маринка.

Дом из густого суглинка

Вас ожидает, ну что ж…

 

Мы ведь умеем летать,

Сразу всё станет иначе.

Я обниму тебя, старче.

Будем часы коротать.

 

Кинотеатр «Заря»

Красит ночные сугробы.

Сдвинем рюмашки мы, чтобы

Выжить внутри декабря,

 

Ну, а потом – ни одной.

Станем дышать белизною.

Правда, неплохо со мною?

Не умирай же, родной.

 

Генка, так дымно вокруг…

Это от «Примы» с «Памиром».

Не овладеть целым миром,

Что ж, кочумаем, мой друг.

 

Братка, пойми, ты неправ –

Банка с вареньем конечна.

Можно вгрызаться беспечно,

Это забава забав.

 

Сохнет вино на губах,

Губы засохнут на лицах.

Снег на страницы ложится,

Ветром сдувается прах.

 

Не довелось подмести

В дальнем углу коридора.

Генка, умрёте вы скоро.

Так оно будет. Прости.

 

БАНАЛЬНОСТЬ

Несмотря на всю ничтожность бытия,
Несмотря на непрерывный волчий вой –
Будем вместе навсегда и ты, и я,
И зелёная листва над головой.

Несмотря на то, что солнца мутен круг
И что мрачные толпятся облака –
Неизменно слышен слева мерный стук,
И в моей руке опять твоя рука.

Хоть пугают почерневшие кусты,
Я уверен, что надеялся не зря,
Не смотря на стены, лужи и мосты,
На тебя одну без устали смотря.

 

ТИМУРУ КИБИРОВУ

Средь творческих сортиров
Одна отрадна весть –
Ещё Тимур Кибиров
На белом свете есть.

Пусть он меня не слышит,
Но вести неплохи –
Вовсю Кибиров пишет
Бессмертные стихи.

Живу себе в Коньково,
Брожу, где он бывал,
Беру, как он, спиртного
Под вывеской «Квартал».

«Островитянов» – имя
Не чуждое для нас,
И каждый легитимен
В ночи нетрезвый глас,

И каждый сердцу близок
Таджик, узбек, еврей.
Сюда не нужно визы,
Закрытых нет дверей.

Не поломав устоев,
Воспел он свой район.
Когда-то был Запоев,
Теперь Кибиров он.

Теперь он светоч слова,
Теперь – король пера.
И выкрикнуть готова
Гортань моя с утра:

«Не надо нам шекспиров,
Что хочут в душу влезть.
Ура! Тимур Кибиров
На белом свете есть!».

 

ШЕСТЁРКЕ

Ты палочки за кухнею носил,

А чтобы дуть, так это мимо кассы.

Здесь не татами, здесь не надо сил,

От мандража не писай в маракасы.

 

Тебя учили лабухи хай-класс,

А ты их слил, присвоив нагло трости.

Закочумав, забыл законы масс:

«Зажавши парнус, не канают в гости».

 

Ты отлабал три свадьбы вместо двух,

Не катит здесь музон такого роду.

Ты видишь, что народ друшляет вслух?

Хиляй на коду, чувачок, хиляй на коду.

 

* * *
Каёмку кружки крупной солью посоли.
На липкий стол, пропахший бывшей рыбой,
Ты положи свои короткие рубли.
Что нам теперь Мальдивы и Карибы?

Шипит окурок в мрачной луже у стола.
Скажи, когда нам дождик был помехой?
Нас не касаются погодные дела.
Сегодня Вовка в небеса отъехал.

Сидим, у воблы нежно рёбрышки сосём.
Уже второй за скомканное лето…
Был-был, и нету. Это коротко, но всё.
А что ещё, когда был-был, и нету?

У павильона мнётся очередь всегда,
При входе в рай – шумливая толкучка.
Хозяйка, нам бы повторить ещё сюда!
Хоть заорись. Она не слышит, сучка.

Что смотришь, парень? У меня всё нормалёк.
Ещё круган – и можно дуть до хаты.
Так незаметно день меж пальцами протёк.
Есть чёрточка, а по бокам – две даты.

 

КОРАБЛЬ (песня)

В пыльной плюшевой каюте, там, где лампочка за сеткой,

Тонкий луч через стекло с трудом пробился.

Слышно, как романс старинный исполняется соседкой,

И понятно мне, что новый день родился.

 

А на палубе матросы драят крашеные доски,

Яркий блеск забрать у солнышка пытаясь.

Сигареты и сигары, трубки или папироски

Пассажиры зажигают, просыпаясь.

 

Припев:

Это розовое небо зреет до аквамарина,

Неизменна каждый день сия картина.

И одни и те же лица, и удачи наши мелки,

Застывает время воском на тарелке.

 

Всё, что было – не хранится, наша память – ведьма злая,

Высыхает локон в старом медальоне.

Что ты можешь? Где ты будешь? Позабыл свои дела я,

Ничего в душе не плачет и не стонет.

 

В горнем облаке есть облик бородатого мужчины,

Кто-то сверху на меня глядит уныло.

И на тонкой-тонкой плёнке зеленеющей пучины

Отражение лица его застыло.

 

Припев:

 

В суете ежеминутной всё сжимается до точки,

Даже нету места маленьким любовям.

А приятные минуты нашей бренной оболочки

Очень редко в паутине дней мы ловим.

 

И ни острова не видно, ни дымка родного дома,

Ни гнездовья для услады птичьим стаям…

Так несётся, каравелла, белым парусом влекома.

А куда ж нам плыть? Мы до сих пор не знаем.

 

ЭТО ЖИЗНЬ

Встретились как-то два юдофоба,

И оказались евреями оба.

 

ВЕРОНИКА

Люблю я имя Вероника,

В нём вера и победа есть,

В нем отсвет не лица, а лика,

В нём и любовь, и боль, и честь,

В нём полумира содроганье,

В нем нервный оклик: «Не балуй!»,

И листьев шелест под ногами,

И безотрывный поцелуй.

 

Люблю я имя Вероника…

Когда неясен путь во мгле,

Когда дошла судьба до пика,

И нету места на земле,

И опустел сосуд скудельный,

Что раньше нам надежду лил…

В ночи бесплодной, безраздельной

Твой Лик мне утешеньем был.

 

* * *
Мы пили водку в ЦДЛ,
Где жёлтый свет предсмертно тлел,
Где раньше было столько дел,
А ныне – пусто.…
Мой собутыльник был очкаст,
Из тех, кто точно не предаст
Ни за улыбку высших каст,
Ни за «капусту».

А там, за столиком в углу,
Где тени люстры на полу,
Ни к городу и ни к селу
Сидят таджики
И что-то странное едят,
О чём-то странном говорят,
И странно в воздухе парят
Слова и блики.

Мы говорили о судьбе,
И о себе, и о тебе,
Лабал нам некто на трубе
В большой колонке.
Царило счастье от ума,
Буфет стоял, как терема,
И, слава богу, – ни письма,
Ни похоронки.

Ночной Никитской сладок лик,
Лови, раззява, этот миг,
Ведь всё на свете transitsic,
Что впору плакать.
Но ночь нетрезвая моя
Твердит – достойны бытия
Пузырь, соломинка и я.
Конечно – лапоть.

 

* * *

Напиток из краника ржавого

Меня охладит, кучерявого,

Что тяжесть кармана дырявого,

И лёгкость полночная дум?

Бумага под ручкою светится,

За всё мне сегодня ответится –

Быть узником лунного месяца

Написано мне на роду.

 

Послушайте, Лазарь Исакович,

Ватутина-восемь-баракович,

В  колхозе-кострово-кизякович,

Вы помните лес над водой?

Немало проделано лажи-то,

Немного за годы те нажито,

И даже порою мне кажется,

Что я не бывал молодой.

 

А помните пыльную улицу,

К забору бегущую курицу?

Прошу – перестаньте сутулиться,

Нам выглядеть стройно не влом.

Оркестры гремят похоронные,

Любови горят незаконные

И бродят стихи неучтённые

Во тьме за оконным стеклом.

 

* * *

Не вхожу в чужие сени, не сажусь в чужие сани,

Не навязываюсь в братья охамевшему зверью.

Не рыдай ты мене, мати, не топлю я грусть в стакане,

А улыбку свято помню невесёлую твою.

 

В этот вечер не до песен, мир стал шумным и постылым,

Дождь, неистово отвесен, на брусчатке умирал.

Что-то где-то в рельсу било, что-то в дальней роще выло,

И куда исчезло небо? Я-то знаю, что не брал.

 

Не мяучь, пушистый ангел! В темноте, да не в обиде

Проживем остаток лета и начало сентября.

Наша жизнь потом предстанет в удивительнейшем виде –

Что-то здорово и славно, что-то полностью зазря.

 

Надо мною гордый «роджер» даже в лучших снах не реет,

Я от этого, поверьте, не заплачу, не умру.

Сбережёт от поруганья, приютит и обогреет

Норка славная поэта, занавеска на ветру…

 

* * *

Квартиры, где я жил, всегда тихи,
Как книги, пересыпанные пылью.
Ты можешь не читать мои стихи,
Достаточно услышать шелест крыльев,

Достаточно всмотреться в полумрак,
Завидев мимолётное движенье.
Когда вокруг всё выглядит не так,
Запомни наших звёзд расположенье,

Запомни этот ветер молодой,
Несущий запах зелени и тлена.
Уже неважно, кто там над водой –
Что трое нам, когда бы не Елена?

Кому теперь нужна любовь моя?
Её цена низка на нашем рынке.
Ты видишь лист опавший? Это я,
Ещё не растворившийся в суглинке.
 

ПАРЕНЬ

Во мне совсем нет лоска,
Не в перстеньках рука,
Я родом из Свердловска,
Дитя Втузгородка,

Где Малышева тихо
Впадает в УКМ,
И где живет чувиха,
Достойная поэм.

Мне город предоставил
Асфальта серый шелк.
Не соблюдая правил,
Я жил, и плыл, и шёл.

На улице Культуры
С Серёгой пили ром,
Он крепче политуры,
Но страшен, как погром.

Спасибо же Фиделю
За этот химикат.
Попьёшь его неделю –
И прямо к чёрту в ад.

В ночи на ВИЗ-бульваре,
А утром – Семь Ключей.
В избе чайку заваришь –
И снова ты ничей.

На Крауля у Генки
Глотали всё подряд.
Валялся я у стенки
И в том не виноват.
 

Ах, молодость, беспечность,
И хочешь, да не спишь.
Над крышей – бесконечность,
А в окнах – не Париж.

Я рифмы гнул руками,
Вбивая в тесный стих.
Мы были дураками
В мечтаниях своих.

Ни искры в драгметалле,
Ни полная мошна
Меня не привлекали
В то время ни хрена.

Я был прочней тростинки,
Задрочишься согнуть,
И ветер на плотинке
Мою наполнил грудь.

Немного нас осталось,
Кто грызть умел кисель.
Хотя чуть-чуть казалось
Оттуда и досель.

И волосы и зубы
Сказали мне: «Кильдым!»,
А в небо те же трубы
Пускают тот же дым,

В свече немного воска,
И догорает зря…
Я родом из Свердловска,
Кепарь и прахоря.
 

* * *

мне в стекло стучит зелёный словно лампа попугай
никакой не надо музы посмотри и стих слагай

не забудь про ассонансы за питьём и за едой
будь ты дома или в небе или даже под водой

нет бессмертья врал арсений сколько брошено сетей
поломал иголки «зингер» вставь мои из-под ногтей

мир с годами обретает необычно мерзкий вид
очень чешутся лопатки это крылья или СПИД

открывай глаза художник и не предавайся сну
я тебя возьму за кисти и к величью прикосну

мир начнёт стоять на спинах у двенадцати котов
будь готов пускай кричат мне я и так уже готов

хоть бывал я на босфоре но не видел шаганэ
сосчитай меня природа абуль фабуль доманэ

я не старый это морок забодай меня коза
нет морщины а дорожку процарапала слеза

художник художник художник молодой
нарисуй мне девушку юной не седой

 

* * *

Понимаешь, душа Тряпичкин,
Время – деньги, а бабы – дуры.
Погружался не раз я лично
В эту область родной культуры.


Зачеркнув телефон в блокноте,
Я прощался. Меня прощали.
Помня всё о жене и Лоте,
Не копался в былой печали,

Рассуждая спокойным тоном
О клубке ядовитых гадов,
Не молился чужим иконам
За бронёй золотых окладов.

Мучит совесть? Как это дивно!
Самоеды – лихая каста.
Продавался я непрерывно,
Покупали меня нечасто.

Ежедневное тутти-фрутти
Наполняет моё корыто.
Мы, Тряпичкин – одно по сути.
Потому говорю открыто.

Я стараюсь не сильно гнуться,
Но природа покажет класс мне,
Где дожди о брусчатку бьются,
Разбиваясь при этом насмерть.
 

* * *

Пусть на ошибках кто-то учится,
Но я себя не обвиню.
Давайте, чтобы впредь не мучиться,
Я вас построчно сочиню.

Сирень вокруг возникнет залпами,
Мелькнут стрижи на вираже…
Давайте, встретимся внезапно мы
И не расстанемся уже.

Меня ведь сразу не осудите
За то, что ваш прославил лик?
Давайте, вы всё время будете,
Не пропадая ни на миг.

С собою так непросто справиться,
Особенно при свете дня…
Давайте, я вам буду нравиться
И вы полюбите меня!