Георгий САТАЛКИН. ДЕНЬ ПОБЕДЫ. Рассказ

Автор: Георгий САТАЛКИН | Рубрика: не указана | Просмотров: 481 | Дата: 2015-03-31 | Коментариев: 1

Георгий САТАЛКИН

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Рассказ

 

Долго зима стояла, очень долго. Март снегами весь был укутан. Весна застряла где-то, терпенья уже не хватало её ждать. Кругом сугробы, за зиму их нанесло. Улицы как бы в провалах тянулись. Иной раз одна кабина грузовика виднелась, но чаще – лошадиная голова да кнут возницы взмахивал как бы сам по себе в снежных окопах.

Узкие тропинки виляли вдоль заборов, на которых редких прохожих толкало из стороны в сторону и шатались они, как пьяные, а голодно пахло стылыми сырыми снегами, под которыми уже тяжело шевелилась талая вода.

Давно надоело Игорьку маяться у окна, смотреть на голые, качающиеся на ветру сучья деревьев, на кусты сирени, задавленные сугробами, и вздрагивать, спохватываться с радостным испугом, когда мимо тёмных стёкол промелькнёт, взблеснув ледяной иглой, редкая капель, падающая из слабеньких, мутноватых сосулек.

Но вот и апрель куда-то делся вместе с зимой, а тепла всё не было. В сад, на улицу Игорька, правда, теперь пускали, но играть всё равно не с кем. Мальчишки соседней Пожарки были старше его, а девчонки тоже компании с ним не водили. И он бежал, как к товарищу верному своему, к большой луже, которая начиналась почти сразу же за калиткой и разлилась на всю Красную площадь – так назывался этот городской пустырь.

Можно щепку пустить по воде вместо кораблика, а потом разбомбить его камешками, или ещё что-нибудь придумать, но всё же одному играть было скучно. А когда мимо пробегал кто-нибудь из Пожарки, Игорёк делал вид, что страшно увлечён и занят интереснейшим делом. Прищуривая один глаз, поджимая губёшки, он целился, примеривался несколько раз, устремляя озябшую красную руку в сторону вражеского корабля, и, крутнувшись на одной ноге, бросал гранату, изображая звуком взрыв. Но обмануть никого он не мог. Все видели: один он и ему скучно, и водиться с Игорьком всё равно никто не хочет. Он, во-первых, маленький ещё, а во-вторых, хоть и рядом с Пожаркой живёт, а всё равно чужой.

Домой он возвращался с промокшими ногами и даже обшлага рубашки сырыми оказывались. Мать только безнадёжно вздыхала. Сил ругаться у неё не было. Сына её почему-то тянуло к воде, что с этим поделаешь?

А война, так же как и холода, всё не заканчивалась, всё длилась, а все ждали, ждали, ждали, когда же она, проклятая, завершится, а похоронки почтальоны всё приносили и приносили, и холодно было, всё кругом как бы застыло, а жизнь шла своим чередом и под застывшим ожиданием. И невзирая на погоду, почки на деревьях набухать стали. На кустах сирени народились серовато-сизые цветочные ладошки и зябли, насупившись, тепла тоже хотели.

И вот как-то ранним-ранним утром им, Савельевым, в закрытые на ночь ставни как застучит кто-то, как забарабанит, как ударит! Мать вскочила, заметалась в потёмках суматошно, задыхаясь, заклектала нечто горловое, неразборчивое, а потом как закричит:

– Коля! Коля! – Так звали отца, который ушёл на фронт в сорок втором году, и с тех пор не было от него вестей, пропал. Игорёк отца своего не помнил.

А снаружи, со двора, нёсся, глуша материнские клокотания, истошный, из самой утробы рвущийся, торжествующий, надсадный, рыдающий женский вопль:

– Победа-а! По-бе-да-а!!!

Игорёк испуганно вскочил, кинулся вслед за матерью к распахнутой двери. Кто-то уже отворил ставни, хлынул свет: на дворе было белым-бело, снег выпал на распускавшиеся почки клёнов, на серенькую завязь сирени. И мальчонке почудилось: зима возвращается, и он, не понимая ничего, испугался, спрятался в углу за пустым сундуком, закрыл глаза и заткнул уши, чтобы не слышать, как криком плачут и смеются женщины за окном.

Но звуки всё равно прорывались. Голосов уже было много, мужской прокуренный хриплый смех откуда-то накатывался и словно бы падал с уступа на уступ, задыхался. И материнский голос Игорьку слышался. Но вот весь этот гвалт клубком каким-то выкатился за калитку. Какое-то время было тихо. Затем послышался скрип щелястых половиц и медленно, держась за косяк двери, появилась мать в ночной мятой сорочке, с платком на плечах, со всклокоченными волосами. Войдя в комнату, и прислонившись к стене, она упала лицом на согнутую руку, сотрясаясь всем своим худеньким телом.

Игорёк, выбежав из своего убежища, растерянно смотрел и слушал, как убивается мамка. Она плакала, а он стоял и не знал, что ему делать. И стало ему так бесприютно, так плохо, как никогда ещё не было, а тут ещё засосало, заныло болезненно в пустом животе. Вчера вечером мать уговорила его лечь спать без ужина, сказкой усыпила его, а теперь голод опять накинулся, и он захныкал, а потом по-настоящему, сам не зная почему, заревел.

И мать, вдруг повернувшись к нему рывком, судорожно обняла его, изо всех сил прижала к себе и затряслась вся мелко-мелко. Игорёк, подняв лицо вверх и глядя на слепое, искажённое, залитое слезами лицо матери, вскоре затих, и она, распрямившись, стала вытирать слёзы пальцами и за этим занятием виновато, измученно улыбнулась ему и стала собираться на работу.

И еле-еле доплелась до номерного своего завода, где она сидела в бухгалтерии за расчётным столом. Весь день она вскидывалась вся, когда открывалась дверь. На худеньком большеглазом лице её столько было ожидания, так оно оголялось, высвечивалось, трепетало надеждой, что сослуживцам было невыносимо смотреть на неё, и не смотрели, а если взглядывали, то украдкой, тайком.

Все знали, что в начале войны пропал без вести её муж и что теперь, когда война окончилась, когда повсюду гремит музыка, когда грохочет, россыпью звёзд блещет салют, когда счастье безмерное кругом, у Лиды Савельевой рухнула последняя надежда на возвращение с войны мужа её, Николая. А она всё ждёт и ждёт безнадёжно, ждёт…

 

Стали возвращаться домой фронтовики. Медали, ордена на выгоревших гимнастёрках и парадных кителях. Пилотки со звёздочкой лихо, чуть набекрень сидели на головах солдат. Гармошка то там, то здесь заливалась, трофейный аккордеон многоголосо, чуждо крякал. Уже и пленные немцы потихоньку убрались, не работали больше на стройках города, когда в Пожарку тоже стали приходить фронтовики. Игорёк бегал на них смотреть и каждый раз ему казалось, что следующим будет его отец, обязательно он. Обязательно.

А один раз в квартиру над гаражом пожарных машин вернулся к родителям сын, старший лейтенант Клепиков, и как лёг дома в постель, так больше и не вставал и через несколько дней умер. Вот у кого наград было! Их несли на подушечках впереди гроба.

Игорёк, сам не зная как, увязался за огромной похоронной толпой народа. Музыка всплескивалась, разрывала душу, плакали женщины. Игорёк, не спросив разрешения у матери, зачарованный горем, слезами, видом покойника, бескровного, строго-равнодушного лица его к торжественному плачу медных труб и натуженным ударам огромного барабана, рыданиям медных тарелок, семенил сбоку похоронной процессии.

Кладбище было за городом, проследовали по предбазарному пустырю мимо остатков женского монастыря, огромной водонапорной башни, возле неё свернули и пошли по улице, ведущей уже прямо к загородному кладбищу. Когда стали опускать гроб в могилу, оркестр зарыдал совсем уже невыносимо, понеслись причитания, стоны, завывания, томные возгласы, их глуша затрещал, разорвал воздух кладбищенский, раз, другой, третий военный салют из винтовок. Игорьку тяжело было, сиротливо. Он не плакал, но на лице его застыло выражение какой-то обиды, какого-то недоумения, точно наказали его несправедливо, неизвестно за что.

Как возвращался он домой, Игорёк не помнил. А когда явился, мать набросилась на него вся зарёванная, в слезах, с распухшим красным носом и в ярости только что пережитого отчаяния и счастья, что сын наконец нашёлся, больно отлупила его.

На следующий день мальчишки Пожарки собрались идти на железнодорожный вокзал, чтобы посмотреть, как на станцию прибывает поезд с возвращающимися домой фронтовиками. И вдруг согласились взять с собой Игорька. Кальдос, самый старший из этой компании, объяснил своё решение тем, что вчера Игорёк ходил хоронить дядю Серёжу Клепикова, старшего лейтенанта, и мать побила его за это. Не за это, хотел сказать Игорёк, а за то, что без спросу. Но не сумел возразить, промолчал. Он рад был, что его вместе со всеми взяли, и еле-еле упросил мать отпустить его с ребятами из Пожарки встречать на вокзале вернувшихся с войны, и мать заплакала и отпустила, махнув куда-то рукой.

Узкий перрон пёстро кишел встречающимися. Мальчишки во главе с Кальдосом – он уже втайне покуривал и в лянгу играл лучше всех, и чубчик косой у него на стриженой голове красовался – забрались на пешеходный железнодорожный мост. Их прижали к решётке перил. Гул голосов перекатывался, роился над длинной толпой, лязг вагонных сцепок, разноголосые гудки маневренных паровозов, что-то сонно объявляло радио, где-то весёлое, бесшабашное наяривала гармошка, пахло углём, дымом из топок, пресным паром от паровозов, – все эти разнообразные звуки и запахи сминал, колебал, усиливал порывистый ветер, упругий и холодный.

На мосту, на самом ветродуе, Игорёк замёрз. Он сильно намёрзся за длинные голодные зимы войны и ему часто делалось холодно. Победа наступила, – думал он, – а холодно, тепла всё нет.

Но вот люди закричали, заколыхались, ходуном заходили головы: радио как из пустой бочки объявило что-то. И вскоре вдали, в усах белого пара и дыма, показался паровоз. Он всё ближе, он всё явственнее надвигался, можно уже было различить Сталина на портрете на самом носу с потрёпанной листвой – где-то далеко, откуда прибыл состав с демобилизованными, тепло уже стояло, весна там пришла.

Пыхтя, отдышливо сопя, паровоз, чуть миновав перекидной мост, облепленный народом – мальчишками и взрослыми, – устало остановился. И что тут начало твориться! Какие крики понеслись, забилась, заходила в истерике счастья толпа, – всё смешалось в глазах Игорька, он перестал соображать и сам не мог понять, отчего он то смеётся, то всхлипывает. Как вдруг оглушительно зазвенел мальчишеский голос прямо над ухом Игорька:

– Па-а-пка! Па-апка мой!

Оглянувшись испуганно, Игорёк наткнулся на вылупленные безумные глаза и распяленный рот Кальдоса. Он тыкал пальцем куда-то вниз, указывая на какого-то солдата с вещмешком на плече и звенел не переставая:

– Папка, па-апка! Я здесь, я щас! Подожди! Смотрите, смотрите! Это мой отец! Он вернулся!

Кальдос кинулся по ступенькам вниз, протиснулся в дыру сквозь перила, спрыгнул на землю. Игорёк его потерял почти что сразу в густо колыщущейся толпе, в мешанине пилоток, фуражек со звездой, картузов и женских непокрытых и в косынках голов.

Как они нашли всё-таки друг друга, как добрались от железнодорожного вокзала до форштадской Пожарки, Игорёк плохо помнил. Радость переполняла его. Он рысцой, шлёпая сандалиями бежал то сзади роем облепившей отца Кальдоса, дядю Ивана, детворы, то сбоку заглядывал, то наперёд забегал и несколько шажков шёл задом, чтобы видеть лицо солдата, и один раз упал и кто-то сердито его поднял и дурашливого пинка даже дал. Игорёк обиделся было и отстал, глядя в спину отца Кальдоса, на тощий его вещевой мешок, но быстро забыл обиду, запрыгал, шлёпая разбитыми сандалиями, стал догонять ушедших.

Ему по-прежнему казалось, что следующим вернётся с войны его отец. И вот тогда уж он с ним рядом пройдётся, двумя своими руками будет держаться за его тяжёлую тёплую руку.

Во дворе Пожарки дядя Иван присел на лавочку. Он уже узнал от сына, что письма, в котором он оповещал, что демобилизуется и возвращается, дома, оказывается, ещё не получили, и он послал сына предупредить мать, чтобы не убить её внезапным своим появлением. Игорёк шмыгнул за Кальдосом – никто его даже не заметил: народ уже сбегался, летел отовсюду к фронтовику.

Не обратила внимания на чужого мальца и мать Кальдоса, когда тот стал ей что-то плести про отца. Помертвев, с открытым ртом в беззвучном вопле, деревянно выставив руки, она кинулась по коридору во двор. Игорёк не видел, как она подкошено упала, но её тут же подхватили и коридор заполнил топот, громкие возбуждённые, радостные голоса и в тесную комнатушку дяди Ивана ввалилась толпа во главе с ним – за руки его ввели – в сбившейся куда-то на затылок пилотке, в выгоревшей гимнастёрке, с лицом растерянным и счастливо покорным. На груди у фронтовика тускло сияли две медали, и Кальдос пытался на них что-то прочитать.

Игорёк своё место знал: забился в укромный угол за спинкой кровати, и когда все, кроме родных, покинули комнату, он потихоньку выбрался из укрытия и молча стал наблюдать, как дядя Ваня достаёт из вещмешка подарки родным своим. Жене – цветастый платок, сыну – губную блестящую гармошку, дочери – ленты для косичек. И тут все заметили молча ждущего чего-то Игорька. Ждал он с лицом серьёзным и строгим. Тогда дядя Иван пошарил на дне вещмешка и достал оттуда столбик круглых конфет в мутноватой бумажной обёртке. Леденцы были бледно-зелёного, желтоватого и бурачного цвета.

Отколупнув толстым мозолистым пальцем один кругляшок, солдат протянул его мальцу. Тот тотчас же запихнул подарок в рот, потому что вспомнил, что есть ему давно хочется. Вкус у конфеты был какой-то невнятно-сладкий, обманный словно бы.

– Когда мой папка вернётся, – вдруг сказал Игорёк, – он мне сразу две конфеты даст. Вот вернётся только с войны скоро.

Все притихли сперва, а потом невесело засмеялись. Отец Кальдоса притянул мальчонку к себе и тяжёлой рукой погладил его стриженую голову.