Михаил МАРТЫШКИН. АНАКОНДА. Стихи

Автор: Михаил МАРТЫШКИН | Дата: 2015-03-26 | Просмотров: 312 | Коментариев: 2

Михаил МАРТЫШКИН

АНАКОНДА

 

КЕНТАВР

Необычайный сотворила миф

Фантазия гомеровского грека,

В единый организм соединив

Могучего коня и человека.

 

Две ипостаси в нем переплелись,

Две оркестровых темы прозвучало.

Всё то, что человек, – душа и мысль,

Всё то, что конь, – животное начало.

 

Вот так любовь раздваивает нас,

И в музыке, в поэзии свиданья

Как бы заложен скабрезный оргазм

Бесстыдного процесса обладанья.

 

Тобой одной полна моя душа,

Поскольку ты...

                             нагая хороша.

 

ГЕЙША

Я отдал при входе банкноту с портретом императрицы

И в аромат олеандра вошел, как в цветные сны, −

В холле отеля «Киото» кружились цветы и птицы

Над мостиками у водопада карликовой страны.

 

Как на полотне Хокусаи, всё было в сто раз уменьшено,

Но разве тревогу в сердце не уменьшает вино?

Танцующе переступая, шла мне навстречу женщина

В шуршащем, звездно мерцающем, шелковом кимоно.

 

Ветер в цветущей аллее! Благоухающий ветер!

Любовью и счастьем пьяны смеющиеся уста.

Нет ничего милее и совершенней на свете,

Чем красота Фудзиямы, – и женская красота.

 

Невыразимо прелестна была молодая японка, –

Как, может быть, Шэрон Стоун, но с узким разрезом глаз,

А может быть, как невеста с надменным профилем тонким,

Когда она удостоит своим вниманием нас.

 

Шла она осторожно, как бы ступая по стеклам,

И, как сказал о любимой другой прекрасный поэт, –

Её жасминная кожа светилась жемчугом теплым,

Которого благородней в мире подлунном нет.

 

Гейша мне поклонилась женственно и картинно.

И, как раскрывается лилия навстречу ночной звезде,

Так в вырезе шелка раскрылась непорочно-бесстыдно

Тайная нежная линия между белых грудей.

 

И там, где фонтанные струи пели в цветочной чаще,

Я встал перед ней на колени, развязывая кимоно,

И пил её поцелуи, как пьют из глубокой чашки

Блаженные гении неба золотое вино...

 

Время любви, как облако, − может остановиться.

Бесчисленны варианты древних любовных игр −

Разве я знал, что бывает поза «Влюбленной Тигрицы»?

Разве я знал, что бывает поза «Покорный Тигр»?

 

Она ушла на рассвете, когда ещё птицы молчали,

Я целовал на прощанье мокрые звезды глаз,

И сердце мое, как ветер, овеяла боль печали −

Мы знаем, когда навеки женщина любит нас.

 

Далекий парусник в море! Луны лимонная долька!

Грустнее разлуки с милой на свете нет ничего.

На счастье, любовь и горе ждет меня где-то японка,

Которая в целом мире любит меня одного.

 

И все эти годы и версты, лишь только смежу ресницы,

Идет мне навстречу гейша, настоем цветов дыша...

 

Всё в этом мире просто. И может всё повториться

В городе том древнейшем: за тысячу долларов США.

                                                Сидней, отель «Киото».

                                  Всемирные игры ветеранов спорта

 

ВЕПРЬ

Вот гобелен с изображением вепря, −

Стоит в густом подлеске рыжий вепрь.

Он выглядит, как видите, свирепо,

Поскольку и по жизни был свиреп.

 

На нас он смотрит грозно и спесиво,

Собачьей злобной сворой окружен...

Как точно этот монстр изображен!

Сколь мощные клыки торчат из рыла!

 

Булонский лес насквозь пронизан светом,

И каждый лист оправлен в серебро...

А вот − король, с усами и с мушкетом,

И в шляпе с пышным, вьющимся пером.

 

А мне судьба дает какую роль?

Художник я, кабан или король?

 

СТАРЫЙ КОНЬ

Ты неприлично, дьявольски красива.

Природа, создавая облик твой,

Сто женщин обделив, несправедливо

Всю прелесть их дала тебе одной.

 

И, сделавшись владелицей богатства,

Ты стала, видит Бог, не без причин

Объектом сексуальных домогательств,

Должно быть, сотни молодых мужчин.

 

Но, щедро одаренная от Бога,

И ночью звездной, и в сияньи дня

Любимая и многими, и много,

Всем молодым ты предпочла меня.

 

В твоих объятиях, до утренней звезды,

Я, видимо, не порчу борозды.

 

ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ

Россией управляют разоблаченные воры,

Главари организованных преступных свор,

Отправляющие ворованное в оффшоры −

По миллиарду долларов на оффшор.

 

Не мелкие уголовники, − клиенты МУРа,

Которые − «украл − сел в тюрьму,

                                      освободился − сел»...

ОПГ называются: Генеральная Прокуратура,

ФСБ, Министерство Внутренних Дел.

 

И Минздрав организован по воровскому просто,

И Госзакупки − веселый фарт воровской...

Коррупция − это ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО,

Новый, казнокрадный общественный строй.

 

А все эти субъекты, занимающие посты, −

Бессовестные, несчастные, жадные скоты.

 

РЕПУТАЦИЯ НАШИХ ПРАВИТЕЛЕЙ

Любой из них − интеллигент и эрудит,

Физиономия благообразна,

                                        выхолена и свежа.

Но знает страна − от их репутации смердит,

Как от спящего в вагоне метро бомжа.

 

ЖИРАФА

Я в бинокль разглядел: да, вот оно

Объедает с деревьев цветы −

Фантастическое животное

Изумительной красоты.

 

Миллионы лет эволюции,

Совершенства причиной став,

Сотворили почти революцию −

В небо вытянув шеи жираф.

 

Вот оно, это Чудо. Пасется!

Я увидел сам наяву

Мельтешение пятен солнца

Сквозь оранжевую листву.

 

Сплошь расписанные узорами,

Выше крон магнолий торчат

Со своими жгучими взорами −

Примадонны озера Чад.

 

Ничего нет в саванне лучшего

Этих кротких, прелестных лиц:

Как печально глаза задумчивы,

Сколь черны веера ресниц!

 

В жарком мареве Калахари,

По зеленым волнам лесов

Проплывают жирафы парами,

Словно яхты без парусов.

 

Раскаленный воздух струится

Над рекою и от реки...

Смотрят вслед, из зарослей, львицы,

Злобно скалящие клыки.

 

Бегемоты в болотцах плещутся,

Бабуины орут в листве...

Гордо шествует манекенщица

В Доме Моды − у нас в Москве.

 

Чуть покачивает боками

Существо запредельных сфер,

И горят глаза телекамер,

Как глаза голодных пантер.

 

Ах, какое красивое платье!

Это просто сон наяву:

Мельтешение солнечных пятен,

Сквозь оранжевую листву.

 

Ткань, как марево, вся струится...

Звонко цокают каблуки...

Первый ряд занимают львицы,

Как бы спрятавшие клыки.

 

Золотой диадемой увенчана,

Царственной и элегантной представ,

Дефилирует юная женщина,

Длинноногая, как жираф.

 

Сам себе я шепчу: да, вот оно

Воплощенье моей мечты −

Восхитительное животное

Фантастической красоты!

 

ТАЙНАЯ РАСПЛАТА

Ещё пещерный обитатель мог,

Как кавалер галантный и неробкий,

Придя с охоты, вырезки кусок

Преподнести какой-нибудь красотке.

 

Презент приняв и покраснев слегка,

Любая первобытная девица

Прекрасно понимала, чем и как

Ей надлежит с мужчиной расплатиться.

 

И платит, платит до сих пор она!

И так она щедра и так богата,

Что слаще меда и пьяней вина

Ночная эта, тайная расплата.

 

Но пусть бы ты богаче Креза стала,

Мне всё равно всё мало, мало, мало!

 

ПОДРАЖАНИЕ

Сколь благородны древние поэты,

И как охотно я признать готов,

Что о любимой женщине сонеты

Пишу в манере старых мастеров.

 

Им подражаю я, изображая

Ту, что милее всех земных мадонн,

Но и любовь, по сути, подражание −

Бесчисленным Влюбленным Всех Времен.

 

По кругу солнце ходит изначально.

Цикличен вечный бег валов морских.

Сама природа не оригинальна,

И не оригинален этот стих.

 

И лишь объятья женщины одной

Меня всегда пленяют новизной.

 

ОВЧАРКА

                               Лёне Сергееву,

            большому знатоку собак и поэтов

Был я «зэком» когда-то. В лагере

У «Хозяина» срок тянул.

Как-то раз с «лепилой» поладил, и

Замастырил он мне отгул.

 

Было лето. С громадными ливнями.

И поэтому из доски

Вдоль бараков, стоящих в линию,

Были выложены мостки.

 

Как сегодня, я помню это:

После ливня слегка парил

Тем сияющим жарким летом

Золотой сосновый настил.

 

И я шел по нему, как Мессия

По колеблющейся волне...

... Рыже-палевая, очень красивая,

Шла овчарка навстречу мне.

То есть – шёл «вертухай» с собакой.

Не по следу, а просто так.

Навидался я в жизни всякого,

В том числе – служебных собак.

 

Тех, что на человека натасканы.

Только нужно, чтоб человек

Озверевшим был и опасным,

И при этом вонял, как «зэк».

 

Псы, колонну сопровождая

Конвоируемых мужиков,

Задыхаясь от злобного лая,

Рвутся яростно с поводков.

 

Не овцу загонять в загородку!

Пёсьей сущности вопреки,

ЧЕЛОВЕКУ вцепятся в глотку

Саблезубые те клыки!

 

...Может, есть во мне некая ЧАКРА,

Может, я не горю в огне,

Только грозная та овчарка

Не признала «зэка» во мне.

 

По настилу стелиться стала,

Чуть ли даже не поползла,

И хвостом и всем телом виляла,

Глядя радостно мне в глаза.

 

И без вертухайского спроса,

Хоть была она на ремне,

Ткнулась мокрым и чутким носом

И лицо облизала мне.

 

Шерсть её искрилась на солнце!

... А по направленью к Москве

Над бараками плыли сопки

В летней солнечной синеве.

 

Где-то там, за простором вечным,

В прошлой жизни, в сияньи дня,

И цветы, и собаки, и женщины

Беззаветно любили меня.

 

А теперь на виду у бараков,

У ГУЛАГа всего на виду,

Очень нежно я гладил собаку,

Как бывало − в Нескучном Саду.

 

А была она − дикая, сильная,

И глаза её − льда светлей...

− Ах, какая же ты красивая! –

Говорил я, как женщине, ей.

 

«Вертухай» всё же вышел из ступора –

Оттащил её. И со зла

Заорал мне, уставясь тупо:

– Да она бы тебя порвала!

 

Я ответил ему: – Эт-точно....

... Только вряд ли бы «порвала»:

– В сапоге стальная «заточка»

У меня, на лямках, была.

 

ШАЛОСТЬ

Тот день в анналах был не обозначен...

В одном из бедных городских дворов

В тени платана пятилетний мальчик

Лепил из мокрой глины воробьев.

 

Затем он их сушил на солнцепёке,

Под шум листвы и гомон птиц... И он,

Тот белокурый мальчик синеокий,

Был солнечным сияньем окружён.

 

Двенадцать птиц слепил он – отчего-то,

Придав фигуркам ярко-рыжий цвет...

А месяц был Ниссан, а день – суббота,

И, значит, был на всякий труд запрет.

 

Отец с улыбкой пожурил ребёнка,

А тот в ответ заулыбался сам...

И вдруг, смеясь, в ладошки хлопнул звонко

И закричал: – Летите! – воробьям?

 

Защебетав! – Взлетела птичек россыпь!

И с изумленьем им глядели вслед

Мать и отец – Мария и Иосиф...

А город назывался Назарет.

 

ЯВКА С ПОВИННОЙ

                                       «И вопросил Господь:

                                        − Каин, где брат твой Авель?

                                        А Каин ответил:

                                       − Не знаю. Разве я сторож брату моему?»

                                                                  «Ветхий Завет», Бытие 4-9.

 

                                       «Поселок тонул в темноте и грязи…

                                        А «зона» − для убийц, педерастов и воров, −

                                        Выглядела, как вечный веселый праздник,

                                        В ярчайшем сиянии ста прожекторов».

                                                                                      М.Мартышкин

В нашей «зоне» было двенадцать

Двухэтажных бараков.

В одном из них и я проживал,

На втором этаже.

 

И произошла там однажды

Обыкновенная драка,

О которой через неделю

И позабыл я уже.

 

Как оказалось – напрасно.

Тот, коего я отмудохал,

Впал в состояние,

Характеризуемое как «стресс».

 

И – будучи озлобленным

И отмороженным лохом,

Мне решил отомстить!

Как барону Данглару – Дантес.

 

Стал меня караулить.

Под лестницей. Ночью.

Но – курил…

И учуял я вонь табака.

 

И когда он напал,

Я оказался быстрее… Короче,

Напоролся он пузом

На острое жало клинка.

 

Но очень силён оказался в нем дух самурая!

Грязным матом свои оскверняя уста,

Он всё пытался обратно впихнуть, умирая,

Требуху, вылезающую из живота!

 

Вышел я из барака.

Торжественно звёзды светили,

Как светили убийцам

Несчётные тысячи лет.

 

И как будто спросил

Чей-то голос меня: – А не ты ли

Сочинитель изящных сонетов,

Московский поэт?

 

К счастью, «зона» не знает

По убиенным печали.

Педерасты на вагонетке

Тело за вахту свезли.

 

Только желтые пятки

Из-под брезента торчали,

А мимо мы, «зэки»,

Колонною долгою шли.

 

… Жизнь моя оказалась счастливой и длинной.

И – полвека прошло с той холодной сибирской весны.

А теперь написал я, – для Вечности – явку с повинной,

В ожиданьи возмездия за страшную тяжесть вины.

 

АРОМАТ ХРИЗАНТЕМЫ

О женщинах злословить некрасиво,

Но я считал до нынешней поры,

Что женщины в России – агрессивны,

Напористы, настырны и хитры.

 

А на Таити, где в лагунах лодки

Скользят в сияньи золотой луны,

Все женщины – доверчивы и кротки,

Застенчивы и женственно-милы.

 

Так думал я, пока тебя не встретил

Среди бетонных городских громад.

Ты – капелька росы при лунном свете,

Ты – хризантемы тонкий аромат.

 

О, как прекрасна ты и как нежна,

Моя...

Чужая...

Тайная

Жена.

 

О СМЕРТИ

(сонет)

Конечно, я когда-нибудь умру.

Неотвратимо, навсегда и сразу

Погаснет, словно спичка на ветру,

Почти вместивший мирозданье разум.

И в тот же миг исчезнут навсегда

В холодной яме черного провала

И горы, и моря, и города −

Всё, что при жизни мне принадлежало.

Но перед неизбежностью потерь

Я эти облака и эту землю

Как Счастье и как Музыку приемлю,

И нет во мне отчаянья, поверь.

Есть Жизнь.

Есть Смерть.

Я благодарен им.

За то,

Что жил,

Любил

И был любим.

 

РАДОСТЬ БЫТИЯ

(сонет)

Пылинка в беспредельности великой −

Летящий по орбите шар земной.

На этой, еле видимой, пылинке

И в микроскоп не видно нас с тобой.

 

И муж ученый, изощривший разум,

И гордый полководец, и Поэт –

По сути, лишь комочки протоплазмы,

В которых для природы смысла нет.

 

Погаснет солнце – искра во Вселенной,

И на земле чугунно-ледяной

Бесчисленные волны поколений

Прервут, конечно, бег бесцельный свой.

 

Но в этом мире есть любовь твоя,

Дарующая радость бытия.

 

ПРОФИЛЬ МАКСИМИЛИАНА ВОЛОШИНА

Возник из синей бездны Карадаг

И, громоздясь причудливо и странно,

Запечатлел, как некий тайный знак,

Над морем профиль Максимилиана.

 

Но пролетели сотни тысяч лет,

Пока издалека, в своей хламиде

К подножию Горы пришел Поэт,

И грандиозный профиль свой увидел.

 

И дом себе построил у Горы −

Вне революций, войн, смертей и горя.

С ним говорили звездные миры.

Ему сияло многоцветье моря.

 

О, Господи! Позволь и мне найти,

Свое лицо − в моем земном пути.

                                                 Коктебель

 

ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ

В моем стихе красавица возникла,

Которая похитила Быка!

Она лупила пятками в бока,

Схватив рога, как руль у мотоцикла.

 

Вздымая брызг прохладных облака,

Бык плыл по морю, словно белый катер,

Прокладывая солнечный фарватер

За горизонт, сквозь мифы и века.

 

Но краем глаза, в нежном изумленьи,

Под платьицем, что вымокло насквозь,

Он видел эти груди и колени,

Красиво разошедшиеся врозь.

 

Вот это я и есть тот самый Бык.

Я даже и к рогам уже привык!

 

ГРЕХ

Над кущами божественного Рая

Вселенная сияла в вышине,

И, мириады звезд обозревая,

Господь с улыбкой вспомнил обо мне.

 

Однако, вместо долларов и марок,

И жемчуга тропических морей,

Всевышний мне тебя послал в подарок,

В неизреченной щедрости своей.

 

Конечно, ты прекрасней и дороже,

Чем жемчуг, и янтарь, и бирюза.

Но всё же странно, что подарок Божий

Имеет столь греховные глаза.

 

Твой грешный облик восхищает всех.

Но это значит, что прекрасен грех.

 

ОЦЕНКА МАСТЕРСТВА

Порочных, низких устремлений ради

Я, как сатир, как фавн, как светский лев,

К тебе подкрался вдруг и обнял сзади,

Межвозрастной барьер преодолев.

 

И, как ни странно, в том казенном доме

Ко мне спиной прильнула ты... А я,

Наполнив нежной тяжестью ладони,

Зажмурился от счастья бытия.

 

С тех пор, моя любовь, мое мученье,

В сонетах я шлифую мастерство

Для всех своих друзей, за исключением

Супруга молодого твоего.

 

Ведь для него Поэзия мертва.

Боюсь, он не оценит мастерства.

 

НЕКРАСИВАЯ

Ты некрасива? Не верь этой ереси.

В глаза посмотри мне и улыбнись.

Больше в твоей улыбке прелести,

Чем у прелестнейших из актрис!

 

Едва твои губы улыбка тронет,

Зубки сами смеются уже,

Словно жемчужины Британской Короны

В сияющем солнечном мираже!

 

Видела, как соловьиным летом

Солнце встает над прохладой рощ?

В зеленых глазах твоих больше света,

Чем в роще, просвеченной солнцем насквозь!

 

Слышишь, как скрипки поют торжественно?

В любовной, древней, как мир, игре,

Ты милее, порочнее, женственнее,

Чем тайная грешница в монастыре!

 

Глаза в поцелуе прикроешь только –

Губами уже отпустить боюсь

Губ твоих мандаринные дольки,

Их аромат, и свежесть, и вкус.

 

Прекрасна песня дождя непрестанного...

Деревья красивы... И небо... И ты.

И счастье само – это лишь понимание

В глаза не бросающейся красоты.

 

ОЦЕНКА

Как щедрый, нерасчетливый богач,

На женщин я себя беспечно трачу

И – баловень бесчисленных удач! –

Лишь становлюсь от этих трат богаче.

 

У моего богатства нет границ.

Оно, как в Лувре, в памяти хранится

Портретов женщин длинной вереницей,

Коллекцией прелестных юных лиц.

 

Но при оценке, что ни говори,

Они с тобой сравниться не сумели.

Ты – ласковее Жанны Самари,

Милее всех красавиц Боттичелли.

 

И если продавать с аукциона,

Я б за тебя просил полмиллиона!

 

ЖИВОПИСЬ

Ван Дейк и Гойя, Грез и Тинторетто...

В парадных залах памяти моей,

Как во дворцах французских королей,

Размещены коллекции портретов.

 

Зал девичьих, наивных, чистых лиц...

А вот портреты тех, кому за тридцать...

О, как сияют на полотнах лица

Учительниц Любви − и учениц!

 

Сколь тонок переход из тени в свет,

Как серебристы, как прозрачны тени!

Смотри: я встал, как инок, на колени,

Рассматривая жадно твой портрет.

 

Как «Маха» Гойи солнечно-нежна,

Ты обнаженной изображена.

 

ХАМЕЛЕОН

Когда меняет угол освещенье,

Седой Хамелеон меняет цвет.

И бухта Коктебеля сотни лет

Рассматривает эти превращенья.

 

А я смотрю с улыбкой, вновь и вновь,

Как, смешивая краски вдохновенно,

То он светлее, чем моя любовь,

То он чернее, чем твоя измена.

 

А впрочем, я и сам − хамелеон.

Или подобен этой древней твари:

То благороден, честен и умен,

То лжив, эгоистичен и коварен.

 

Однако, я меняю облик свой

Лишь для того, чтоб ты была со мной.

 

МУРАВЕЙНИК

У перекрестья троп оленьих,

Где щебет, свист и шум лесной,

Обыкновенный муравейник

Живет под старою сосной.

 

С пейзажем органично слита,

В полдневом мареве стоит

Из рыжей хвои пирамида, −

Древнейшая из пирамид.

 

Почти на грани тьмы и света,

За миллионы лет до нас

Была задействована кем-то

Активность муравьиных рас.

 

И этот Всемогущий Некто,

Имея мощный разум сам,

Дал как бы вместо интеллекта −

Трудолюбивость муравьям.

 

Он разделил их всех на касты,

Преследуя простую цель:

Создать прообраз государства,

Его понятную модель.

 

Он открывает нам всё то же:

В процессе видовой борьбы

Тот строй единственно возможен,

Где есть солдаты и рабы.

 

И я, – войдя в тот самый ельник,

Где щебет, свист и шум лесной,

Рассматриваю муравейник

С позиций вечности самой.

 

Мы в Мирозданье где-то рядом...

И я, с гордынею моей,

Там, в мегаполисе громадном, –

Обычный рыжий муравей.

 

В ГЛУХОЙ ТАЙГЕ

В глухой тайге ломами насмерть бились

Оборванные люди вчетвером!

... А где-то телевизоры лучились,

Вибрируя, гремел ракетный гром,

Звучала тишина консерваторий,

Дарили парни девушкам цветы,

И глупый лирик с физиками спорил

О сущности добра и красоты.

 

... А я стоял, отплевываясь кровью.

Смотрел я потрясенно и без сил,

Как тушею разрубленной коровьей,

Лежал зека и, цепенея, стыл.

Слегка дымилось мясо на морозе,

Страдальчески оскаливалась пасть,

В глазах у парня леденели слезы...

 

Я закурил и сел, чтоб не упасть.

А день был весь насквозь прозрачный,

                                                     звонкий!

Медово в блеске солнца золотясь,

Вокруг стояли сосны, как девчонки,

С растрепанными челками до глаз.                                                      

                                   пос. Горный, Новосибирская обл.

 

ПЕРСТЕНЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

Станция «Войковская»... Завод им. Войкова...

Страна уже и подзабыла слегка

Героического, пламенного и стойкого

Верного ленинца-большевика.

 

В шлеме своем со звездою алою

Он был – альбатрос революционных бурь!

Это он – семью Николая Кровавого

Доставил, в «Столыпине», в Екатеринбург.

 

А дальше – во фрак его жизнь оделась,

Судьба в дипломаты его вознесла.

... А застрелил его бывший белогвардеец,

В двадцать седьмом, в Варшаве, на приеме у посла.

 

В высоком зале с хрустальными люстрами,

Во всем буржуазном блеске и нищете,

Пили «Аи» и кушали устрицы

Мужчины – в смокингах, дамы – декольте.

 

И там к Полпреду Советской Республики

Подошел лощеный штабс-капитан

И на глазах у онемевшей публики

Поднял вороненый, офицерский наган.

 

И – Войкову в лицо выстрелил убийца!

И произнес слова, звенящие до сих пор:

– Снимите с него Перстень Императрицы.

Этот человек – детоубийца и мародер.

 

АНАКОНДА

В сельве «Lаnd-Cruiser» – как лодка без паруса.

Мы плыли, выставив камеры в окно,

Когда послышалось шуршание в зарослях,

Как если бы кто-то поволок бревно.

 

Метнулась оранжевых птичек стайка,

И сердце дало аритмичный сбой,

Поскольку внезапно возник из кустарника

Столб, оливковый и золотой.

 

Он начал вытягиваться, переливаясь,

Пятнистый и мокрый, как листва.

А наверху у столба оказалась

Жуткая, сплющенная голова.

 

А в ней – два глаза сидели. И оба

Сияли в гнилостной жаркой мгле,

И в каждом из них леденела злоба

Ну, просто – невиданная на земле!

 

... Теперь мы увидели – на поляне,

Гривастый и косматый, как лев,

Сидел в лопухах самец павиана,

От ужаса, видимо, оцепенев.

 

И страшно сипеть рептилия стала,

И медленно, медленно поползла...

Как, может быть, она и сползала

С древа познания добра и зла.

 

И вдруг – её скользящая туша

Вперед метнула бойцовский вес!

Истошный визг, леденящий душу,

Разросся над сельвой до небес.

 

Как будто смерч влетел на поляну –

Мгновенно, в темпе ужасном том,

Змея навернулась на обезьяну

Лоснящимся, гибким, тройным винтом!

 

Затем, – мы мигнуть не успели глазом, –

Подобно резиновому мешку,

Вывихнув челюсть, одела разом

На голову жертвы – свою башку!

 

Из алой пасти плеснуло кровью

И выскочила сломанная рука!

И все. Я эту страничку закрою.

Охоте этой – века и века.

 

Жестока божественная Природа!

Там змеи свисают, клубясь, с лиан...

Тигр в той же цепочке, что и анаконда.

И птеродактиль. И Тамерлан.

 

Творцом изначально убийство задумано,

Как «Право убить и сожрать» – зверью.

Замечу в скобках, идея – не умная,

Я уж о нравственности и не говорю.

 

Но! В этом нет никакой трагедии.

И то, что с ужасным, как смерть, лицом

Всё, всё живое друг другом обедает –

Запрограммировано Творцом!

 

А чтобы лучше осмыслить сумели мы

Сколь все взаимосвязи просты,

Воображение рисует нам параллели,

Мозг прокладывает ассоциативные мосты.

 

Например. Жертвы тридцать седьмого года,

Где жить хорошо, и жизнь хороша!

Разве не лезли в пасть к анаконде,

От ужаса даже и не визжа?

 

А разве – зимой сорок первого года

К Москве, по заснеженной целине

Ползла не чудовищная анаконда

В пятнистой, змеиной своей броне?

 

Конкистадор, – с аркебузой и в панцире,

Банкир, – за очками прячущий взгляд,

Есть, в сущности,

                           разные формы экспансии,

Где цель – поглощение и захват.

 

Мы все друг за другом охотно охотимся.

В брючках, – с голым своим животом, –

Ты, моя милая, тоже охотница,

Которая крайне опасной смотрится

В загаре оливковом и золотом.

 

А ревность твоя – и есть анаконда,

Ползущая в гнилостной, жаркой мгле...

 

И в глазках твоих полыхает злоба,

Ну, просто – невиданная на земле!                                 

                                 Венесуэла. Маракайбо.