Елена РОДЧЕНКОВА. КИТАЙ: В ПОИСКАХ ГЕРОЯ. Памяти Валентина Григорьевича Распутина

Автор: Елена РОДЧЕНКОВА | Рубрика: не указана | Просмотров: 614 | Дата: 2015-03-18 | Коментариев: 0

Елена РОДЧЕНКОВА

КИТАЙ: В ПОИСКАХ ГЕРОЯ

Памяти Валентина Григорьевича Распутина

  

Самолёт наш приземлился в Пекине рано утром. Я не спала в нём ни минуты, разглядывая в иллюминатор красавицу нашу землю. Уже в два часа ночи по московскому времени по правому борту взошло солнце, а по левому таинственно замерцала пустыня Гоби. К моменту приземления я существую уже вне времени и вне пространства, поэтому встреча, улыбки, цветы, заселение в гостиницу, экскурсии, форум – всё как во сне. Играет роль разница во времени – 4 часа.  

Идём по Летней резиденции императора. Мелкие торговцы предлагают купить разные сувениры. Нам нравится, как они торгуются. Торговля в Китае – это игра, искусство, развлечение и зрелище для любопытных. Покупаем яркие, ненужные в общем-то зонтики, дурной пример заразителен, купили почти все. Раскрываем, идём такой цветочно-грибной группой и вдруг видим: на нашей каменной (или мраморной) дорожке впереди стоит китаец, рядом с ним – ведро с водой. Он макает в воду огромную, как швабра, кисть и пишет на мраморе красивые иероглифы. Наш переводчик Ван Цон Ху (Андрей) внимательно читает и начинает переводить. Обступив пишущего, мы ждём продолжения текста. Китаец сосредоточен и деловит, будто он красит забор, а не пишет стихи. Потоки людей обходят его со всех сторон и не смеют ступить на дорожку. Он пишет, а они на глазах исчезают – высыхают на солнце. А он опять пишет, Андрей переводит. Это стихи.

Может быть, слово, прилетевшее с небес к поэту, остаётся жить на этой земле на века. Но иногда оно скучает по небу и взлетает к облакам то в звуках песни, то с дымом сгоревшего текста, а то и вот так – вместе с капельками испаряющейся воды. Знаки тают, воспаряют от земли, но потом снова и снова возвращаются – через голос поющего ребёнка, через руку писателя, через кисть этого китайца, рисующего на бесконечной дорожке нескончаемые водные иероглифы. И ни один человек не смеет ступить ногой на эту ставшую в один миг неприкосновенной дорожку.

Делюсь мыслями с Андреем – мы с ним сдружились – он удивляется: никогда не придавал особого значения этой привычной для глаза картине. Говорит: «Важно не только тонко сделать, но и тонко оценить тонкость сделанного». 

Валентин Григорьевич внимательно следил за действиями китайца с кистью и прислушивался к нашему разговору. Потом заметил – "Работа у него такая. Ежедневная". 
  

* * * 

Иероглифы – самое большое чудо, которое я увидела в Китае. Что касается языка, то официальный китайский язык – "мандарин". Существуют также кантонский, шанхайский и другие диалекты, а также языки национальных меньшинств. Диалекты очень сложны, и часто бывает так, что китайцы, живущие на расстоянии 200 км, не могут понять друг друга. Но письменность в Китае единая. Она едва ли не самая старая в мире, трансформировалась из рисуночного письма, в котором слово обозначалось несколькими мазками кисточки. При этом "лошадь" – была похожа на лошадь, а "солнце" – на солнце. Если приглядеться, то и сейчас во многих китайских иероглифах можно увидеть пиктограммы, от которых они произошли.

Иероглиф "рис" похож на растение с тремя корешками, "вода" – три капли, одна из которых длинная, как летящая к земле дождинка. Иероглиф "луна" напоминает месяц с точкой внутри. Он трансформировался с годами, и его макушка стала теперь не острой, а усечённой и напоминает нашу букву "П". Иероглиф "человек" – это просто "палка, палка, огуречик", только без головы. Сочетание простых иероглифов образует сложные иероглифы, обозначающие качества или понятия. Иероглиф "солнце" и "луна" означает понятие "яркость". Кстати, "солнце" раньше обозначалось как круг с точкой, а теперь – квадрат с крестом. Интересно, почему он так трансформировался? 
А вот, к примеру, накрытый "крышечкой" сверху иероглиф "свинья" означает "семья". Почему так – не понятно. Но можно предположить... Я просто заболела китайским языком, хотя выучить его уже не берусь. 

Никто точно не знает, сколько существует иероглифов, может быть, больше 50.000. Чтобы читать китайские газеты, нужно знать не менее 7.000. Раньше иероглифы писали столбцами и читали сверху вниз, справа налево. В годы Культурной революции письменность "завалили набок" и теперь китайцы читают, как европейцы – слева направо. Кажется, при этом ушла изюминка, но ворота языка всё равно остались на замке. С таким языком, проникнуть в который Западу не по силам, нации практически невозможно потерять свою индивидуальность. 

Не узнав языка – не поймёшь народ, не поймёшь народ – не завоюешь страну, не завоюешь страну – не уничтожишь язык и так далее. Ленивые европейцы не выучат китайский. И не смогут вставить в рисунки свои "океи" и "макдоналдсы". Поэтому английский в Китае живет параллельно, не пересекаясь с китайским. Нам в этом смысле повезло меньше. В наш язык английский впился всеми щупальцами разрастающейся мерзкой опухоли. 
  

* * * 

Харбин – город с еле-еле слышным эхом русского языка. Я бы даже сказала, что это город с русским акцентом. Мы возложили цветы к памятнику русским солдатам-победителям, установленному в 1945 году и прекрасно сохранившемуся, посетили памятник Пушкину, напелись русских песен с харбинскими русистами. Вечером, гуляя по улицам, наткнулись на бронзовую скульптуру: русский мужик играет на гармошке, а девушка пританцовывает рядом. Мы назвали их Кузьмой и Дусей и ненадолго составили компанию, выпив рядом на лавочке китайской водки. И немного заскучали по дому, хотя впереди были Нанкин, Ханджоу, Шанхай... 

В Харбине есть православные храмы. Конечно, недействующие. К сожалению, православие в Китае является официально неразрешённой религией. Не запрещена, но и не разрешена.  Существующие религии – даосизм, конфуцианство, буддизм. Разрешённые – мусульманство, католичество, протестантство. 

Конфуцианство – религия, основанная на идее "небесного мандата", который дарует Небо мудрым правителям. Зародилось при династии Чжоу. Представление о небесной природе власти, когда Император считается Сыном Неба, было живо в Китае вплоть до смерти Мао Цзэдуна. Теперь это представление потеряно за отсутствием Сына Неба. Так же, как у нас, с потерей Царя русского, Помазанника Божия.
  

* * * 

Садимся в самолёт. Моё место рядом с В.Распутиным. Напала тревога. Говорю ему: «Китайские лётчики приземляются грубо, как мешки с картошкой. А наши – как ласточки». Самолёт набирает скорость, я вцепляюсь пальцами в спинку соседнего кресла. Вообще-то люблю летать, а тут нашло непонятно что, охватил ужас. «Лена, не бойтесь, мы не разобьёмся». «Мне кажется, разобьёмся…». «Столько писателей сразу не может погибнуть. Только по одному – большая делегация. И вообще, не относитесь серьёзно к перелётам».

Великая Китайская Стена. Говорят, что это единственное рукотворное сооружение на Земле, которое видно с Луны. Сама Стена достаточно узкая – метров 5, и по сравнению с нашими русскими Кремлями – невысокая. Она ползёт змейкой по гребешкам горных хребтов, обросших тёмно-зелёным лесом. Сложенная из белых камней и кирпича, во многих местах искусственно подсвеченная, она очень контрастна по отношению к окружающему фону. Но и без подсветки, представьте себе, как солнце и луна озаряют тонкую белую ниточку, проведённую по краю мощной череды горных хребтов, и тянется эта ниточка с запада на восток Китая 5000 километров! 

Мы с писателем Александром Сегенем и нашим переводчиком Андреем отважились взобраться на вершину горы по Китайской Стене. Оказалось, что это непросто. Остальные члены делегации ждали нас внизу, считая героями. Ступени очень крутые, и это удивительно, будто построили их для длинноногих европейцев. Но по краю ступени стерты ногами многочисленных туристов, поэтому, держась за поручень, можно потихоньку подниматься. Необычны ощущения подъёма: идёшь, идёшь и не чувствуешь усталости. Когда останавливаешься на площадке, то вдруг начинаешь тяжело дышать, сердце выпрыгивает, а ноги подкашиваются от слабости. А вокруг – необыкновенная красота! Далёкие дали, горы, леса, облака, еле различимые вдали участки Китайской Стены... Улетаешь сердцем куда-то далеко за эти облака и горы, потом возвращаешься от какого-нибудь постороннего звука и вдруг понимаешь, что усталость исчезла. 

Подняться-то мы поднялись, хоть и трудно далась гора, а вот спускаться было намного тяжелее. Такая восточная философия – подъём тяжёл, но это путь вверх, к вершине, и если, останавливаясь, смотреть в небо, а не вниз, то усталость проходит и даются новые силы. Это радостно, это захватывает. А вот назад, вниз – это утомительно и неинтересно. И гораздо страшнее, чем вверх. Думается, зря мы говорим "катиться по наклонной". Думается, что это тяжелее и мучительнее, чем вверх и нам только кажется, что катиться, падать – легко... 

Внизу нас ждут свои. Мы с Сегенем стали героями дня, как будто покорили Эверест. Валентин Григорьевич вместе со всеми ожидавшими нас внизу – улыбается по-отечески, слушая наши восторженные речи. Он-то уже не раз "покорял" Стену, а мы чувствуем, что не зря родились на свет. 

  

* * * 

У китайцев совсем другой менталитет. Но у китайцев-русистов – менталитет больше русский, чем китайский. У них очень тонкое чувство юмора и очень чуткий ум. Такое ощущение, что к каждому русскому слову они мгновенно выстраивают армию в 50.000 иероглифов, с которыми производят необыкновенное взаимодействие. Однако китайский лёгкий, как ветер, юмор посажен в банку условностей, обычаев и традиций. У нас он более раскованный, если порой не распущенный. 

Китаец никогда не будет шутить с женщиной так, как не хотел бы, чтобы шутили с его женой, не посмеет "подколоть" начальника, не станет "подтрунивать" над старшим. Некоторые вещи, которые нам кажутся смешными, их приводят в полное замешательство. Один русист рассказал мне, что как-то переводил длинную, замысловатую шутку гостя, а в конце перевода его вдруг осенило, что наружу может выскочить второй и третий нехороший смысл этой шутки, а для гостя это будет нежелательным. Он мучился и так и сяк, а потом вынужден был сказать, спасая деловые отношения между фирмами, следующее: "Наш уважаемый гость пошутил. Это очень смешная шутка. Прошу вас, посмейтесь, пожалуйста". 

Конечно, подобный перевод недопустим на официальных встречах и приёмах, поэтому наш гениальный переводчик Андрей, как губка, впитывает каждое наше слово и всегда наблюдает за нами, словно снимая на камеру все наши движения . И это, кажется, помогает ему в работе. Он поочередно становится то тенью В.Г. Распутина, то отражением Л.И. Бородина, и я ловлю в его исполнении то медлительный поворот головы Валерия Николаевича Ганичева, то открытую улыбку Владимира Бондаренко, то он пригладит волосы, совсем как писатель Николай Лугинов, то ходит за Николаем Дорошенко молчаливым двойником... 

Чтобы перевести слово человека на свой язык, надо стать немного этим человеком, а чем сложнее человек, тем тяжелее стать им хотя бы на время. Как удалось Андрею стать всеми нами – непостижимо! Я всегда наблюдала за ним, познавая через него его страну и народ. Вот Андрей разговаривает с Леонидом Бородиным – разговор, видимо, серьёзный, судя по всему, философский, и со стороны это два одинаковых философа. Через несколько минут подходит с организационными вопросами по китайскому массажу Олег Бавыкин, и от Андрея-философа не осталось и следа. Он уже – Андрей-Олег, летящий по холлу гостиницы к портье, видоизменяется на глазах, как поток воды, приобретая форму данного волей случая сосуда. 

Мы так переключаться не умеем. Вернее, если постараться, то можно попробовать, но после третьего переключения может последовать взрыв, от которого не останется ни того, ни другого сосуда. 

Китайцы очень терпеливая и доброжелательная нация, они вежливы и не мстительны, но память у них хорошая. Это нация со стальным стержнем внутри. Сталь умеет двигаться, гнуться и не ломаться. Ртутная, резиновая какая-то сталь внутри них. Они по-детски открыты, имеют обострённое чувство несправедливости. Но обидчивы, а если их обидеть – злы.

Остановлюсь на том, что русские и китайцы – две имперские, государствообразующие нации, на данном этапе жизни отличающиеся друг от друга как день и ночь, небо и земля, чёрное и белое, как две энергии – инь и янь – две очень взаимозависимые нации.
  

* * * 

Совершаем очередной перелёт, проходим таможенный контроль. По ошибке Олег Бавыкин не сдал в багаж несколько бутылок русской водки, которые вёз вместе с чёрным русским хлебушком из Москвы в наше Посольство в Китае. Оставил эти злополучные бутылки в ручной клади. Подходя к контролю понял, что их отберут. Складывает в сумку Валентину Григорьевичу: "Вас знают, у вас не отнимут". Проходим контроль – водку, конечно, изъяли, несмотря на вычурный английский язык Олега Бавыкина. Бутылки таможенники поставили на столик в углу помещения, вдали от пассажиров. Валентин Григорьевич снял ботинки, ремень, всё сложил на конвейер, прошёл контроль, стал обуваться на той стороне. Мы ещё на этой. Смотрим: он берёт с конвейера свою полупустую дерматиновую сумку, подходит к столику с бутылками и прямо под носом у китайских контролёров начинает медленно и уверенно складывать эти бутылки обратно в сумку. Один китаец что-то воскликнул, второй замер, третий вовсе онемел.

Так они и простояли в почётном карауле рядом с нашим гением, почему-то не посмев помешать ему. Мы тоже, кстати, оторопели. Пройдя контроль догнали его, волокущего тяжеленную водочную поклажу на плече. Все галдят: "Как смело! Как же вы так не побоялись забрать водку, ведь она была конфискована!". Я позади помираю, согнувшись от хохота, пытаюсь не смеяться, чтобы расслышать ответ, но смех разобрал такой, что услышала только самый хвостик: "А разве нельзя было забрать?!".

Ведь Валентин Григорьевич не слушал разговор Бавыкина с таможенниками на английском.

 

* * *

Китайцы несколько растеряны по поводу положения дел в современной русской литературе. Они, кстати не называют ее "российской", как у нас нынче принято. Однако понятие "современная русская литература" изменилось в их чутком восприятии, и героя, на которого можно было равняться при написании идеологически выстроенного литературного произведения, им теперь найти трудно.

Им трудно и нам трудно. В бурном, мутном потоке современной русскоязычной книгопродукции чего только нет, кроме героев. Да и есть ли они в жизни, на земле? 

Китайцы более 20 лет переводят В.Г. Распутина. На встрече со студентами Шанхайского университета студенты-русисты устроили настоящий праздничный концерт, с русскими песнями и танцами, читали на русском и китайском стихи классиков, отрывки из прозы В.Г. Распутина. 
Валентин Григорьевич – удивительный человек. Он почти всегда молчит, а когда выступает, говорит сложно, но очень мудро, красиво. Фразы его похожи на тонкие деревца с пышными кронами, в которых трудно пересчитать и перечислить все веточки и листики нашему переводчику Андрею. Смуглые щёки Андрея становятся пунцовыми, он переводит эмоционально, старательно, и картина получается необыкновенная: сдержанный, немного равнодушный голос Распутина и восторженный, энергичный, заряженный открывшимися сходу истинами перевод Андрея. Андрей отражает то, что скрывает за своим мудрым спокойствием Валентин Григорьевич. Андрей боготворит Распутина.

Едем с Русского кладбища в Харбине. Нас обещали завезти на шёлковую фабрику. Все под впечатлением посещения: русские имена и фамилии, человеческие судьбы – счастливые и несчастные, встреча с потомками русских (одну из могил убирали две старушки, мы долго разговаривали с ними на русском языке), закрытая православная часовня... На сердце и светло и очень тяжко одновременно…

Садимся в автобус. Все молчат. Трудно. Единственным лекарством может стать покупка шёлковых кофточек и шарфов. Женщины никогда не отходят далеко от своего природного начала. 

– Теперь мы едем на шёлковую фабрику? – спрашиваю я одновременно всех и слышу от Валентина Григорьевича: 

– Нет. Ни в коем случае. 

Он сидит впереди меня. Я заглядываю через его плечо: 

– Не едем? 

– Нет, конечно. После кладбища как можно думать о мирском, о покупках и развлечениях? 

– Почему же о мирском? – забеспокоилась я. Находясь в центре Великого Шёлкового пути, по которому тысячи лет бесчисленные караваны верблюдов везли тоннами шелка в Европу, ездить по кладбищам мимо шёлковой фабрики – не в шелках… – Эта поездка была запланирована! 

– Не положено, – не соглашается Валентин Григорьевич. – Обычай у нас такой, Лена. 

Никто не спорит. Распутин – классик. Я с 8 класса писала сочинения по его произведениям. Начинаю доказывать, но Валентин Григорьевич  неумолим. Нет и всё.

– А тогда не пойдём и на банкет! Зачем мы будем на банкетах думать о мирском? – И слёзы навернулись всё же на глаза.

Валентин Григорьевич понял, что я ослабла духом в этой трудной поездке, оборачивается через плечо и улыбается тихо: 

– Лена, я  валяю дурака... 
  

* * * 

Китайцы ищут героя. Они не могут жить без героев. У них в крови – бороться и искать, найти и не сдаваться. А когда всё достигнуто, все сыты-одеты-обуты, все спокойно и хорошо, – их это тревожит. Пресыщенные и довольные собой люди в герои не годятся. Здесь нужен человек-боец, побеждающий трудности не для своего кармана, а для народа, созидатель, строящий вопреки чему-то, во имя страны, а не для себя лично. Китайцы – доверчивые идеалисты. Поиск героев продолжается. Это замечательно. 

А мы эти поиски, кажется, приостановили, потому что у нас каждый выживший, сумевший сохранить свою честь современник – уже герой. И героизм его – в победе над собой, над своими собственными соблазнами и грехами. Чтобы победить врага, надо хорошо его знать. Как может знать своих врагов атеист? Мы учимся героизму у Христа и всех святых, ищем отражение этих качеств в людях на земле, и если находим, то считаем этих людей героями. Другое дело – писать о них или не писать?

Если не писать о героях, то другие будут писать о грешниках. 
В Небесном Китае тоже есть герои. Их семь. Православная церковь канонизировала 7 мучеников-китайцев, среди которых есть маленький мальчик.

Китайцы ищут героя на земле. Ищут идею. Да ведь и мы тоже ищем то, что давно нашли.