Эдуард ПЕТРЕНКО. "И НЕ ДРУГ, И НЕ ВРАГ, А ТАК…". Размышления о прозе Николая Дорошенко

Автор: Эдуард ПЕТРЕНКО | Рубрика: не указана | Просмотров: 632 | Дата: 2015-03-03 | Коментариев: 1

Эдуард ПЕТРЕНКО

"И НЕ ДРУГ, И НЕ ВРАГ, А ТАК…"

Размышления о прозе Николая Дорошенко

 

Соприкосновение с прозой Николая Дорошенко – это всегда не только «праздник ума», но, как правило, ещё и потрясение души, не важно –  радостное или грустное, но обязательно тревожное и волнительное. Потому, что оно всегда связано с точным и выверенным проникновением в любое жизненное явление и становится тончайшим психологическим камертоном человеческих взаимоотношений.

Именно такое ощущение охватывает нас при прочтении рассказа «Друг» из последней книги Дорошенко «Ушедшие».

Впрочем, тема дружбы была всегда предметом пристального внимания отечественной и зарубежной литературы. Достаточно вспомнить пушкинский лирический порыв «Друзья мои, прекрасен наш союз!». Или бережно-уважительное описание дружеских отношений в произведениях Паустовского «Романтики» и «Три товарища» Ремарка, где дружба между литературными героями показывается в ракурсе некоего морально-нравственного эталона.

А в рассказе Дорошенко с первого же абзаца – всё с точностью до наоборот. «Ни для кого он другом не был. Это прозвище такое у него – Друг. Как бы в насмешку. Он сам постоянно напрашивался на это прозвище. Не разминуться было с ним, не мог он мимо пройти, мало-мальски знакомому человеку обязательно кричал:

- Друг! Привет! Ты чё здесь? А-а, понятно, понятно. А то, если что, дак вместе тут... При случае ещё встретимся, ага...».

Такой неожиданный сюжетный поворот буквально озадачивает, и невольно останавливаешься, пораженный психологической точностью изображенной бытовой картинки далеких школьных лет.

А ведь и правда, почти в каждом классе находился такой «товарищ-доброжелатель», которого за его назойливое проявление «дружбы» одноклассники, как правило, нарекали смачным идиоматическим выражением «каждой бочке затычка». В нашем классе, к примеру, роль «всеобщего другана» всегда брал щупленький, хитроватый еврейчик Боря Ниц. На переменках он, что называется, болтался у всех под ногами, и запанибратски хлопнув кого-нибудь по плечу, полушутливо спрашивал:

- Ну, как она-то жизня в... Париже?

А когда от него отмахивались как от назойливой мухи и посылали подальше, он заискивающе и виновато улыбался и как ни чём не бывало удалялся восвояси. Так почему же в жизни появляются такие « друзья поневоле»?

Наверное, для ответа на этот вопрос предметом художественного исследования Дорошенко неспроста выбирает «трудный», подростковый возраст, когда идёт интенсивное формирование личности и как никогда возрастает жажда межличностного общения и проникновения в окружающий мир. Хотя с психологической точки зрения дружба в этот период без опоры на жизненный опыт является, скорее всего, лишь суррогатом излишних эмоций и ложных представлений о морально-нравственных ценностях. И поэтому в ней нередко появляется  несколько наигранный пафос героических устремлений.

Проникнувшись к главному герою рассказа тайной симпатией, Друг пытается завоевать его особое  расположение, как только может. Когда они неожиданно становятся соседями по парте, Друг как более сильный ученик услужливо  подставляет тетрадь для списывания своему инфантильному однокласснику, решает за него задачки по математике, и даже однажды вступает в неравный бой за его «поруганную честь»  с уличными дебоширами:

- Ну, что я говорил! – тяжело дыша, вопил он. – Дали им! Дали. Я не один раз врезал кое-кому! А ты! А ты врезал, и он полетел, я видел! Видел я! Дали мы! Будут помнить! Друг! Да мы теперь кому угодно примочим!..

Но вот парадокс! Запальчивый героизм Друга не вызывает ответной, дружелюбной реакции у главного героя. После благородного поступка он в порыве какой-то ревнивой озлоблённости, используя никчёмный повод, набрасывается с кулаками на своего защитника. А потом, подспудно сознавая всю подловатость своего поступка, главный герой рассказа заливается бессильными слезами.

Здесь рассказ и достигает своей драматургической кульминации. И мы начинаем осознавать, почему, казалось бы, честная и бескорыстная дружба иногда вызывает неприятие и даже раздражение, не только в небольшом школьном коллективе, но и во всём обществе, где зачастую действует стихийный психологический раздражитель, названный Юнгом «коллективным бессознательным». Ведь незыблемые стереотипы толпы, в той или степени отражающие «торжество всеобщего мнения», бывают жестоки и неумолимы. И, что греха таить, под воздействием этих общепризнанных моральных установок (чаще всего низменных и обывательских) мы начинаем как бы стесняться собственных красивых мыслей, чувств и поступков, даже таких, как дружба, о которой ещё Цицерон уважительно сказал: «В мире нет ничего лучше и приятней дружбы. Исключить её из жизни – всё равно, что лишить мир солнечного света...».

Не случайно поэтому действие рассказа как бы выходит за временные рамки, и невольно напрашиваются общественно-исторические аналогии. Скажем, можно ли говорить о благородной и бескорыстной дружбе сегодня, в мире тотального господства «золотого тельца», где преобладают ненасытная жажда потребительства и оголтелый меркантильный интерес? Где с некоторой издёвкой звучит постулат «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Где лозунг предыдущих эпох «человек человеку – друг, товарищ и брат», ставший своеобразным духовным завещанием поколениям, увы, кажется всего лишь постыдным анахронизмом?

Поэтому, наверное, проникая в атмосферу рассказа Дорошенко, начинаешь невольно замечать в окружении Друга нездоровые замашки его одноклассников, вызванные, скорее всего, завистью к его общительному характеру «рубахи-парня», находящегося в постоянном поиске друзей наперекор пассивной замкнутости его школьных товарищей.

Вот только один эпизод из рассказа, который  рельефно вырисовывает характерные черты персонажей после той злополучной драки. «Весь исцарапанный, перепачканный грязью, он теперь бодро шёл домой и, казалось, был доволен исходом нелёгкой битвы. Но тем более тяжко было мне! Потому что он словно не понимал, что ему досталось побольше, что дрался он практически один против всех...».

Так исповедально рассуждает герой рассказа, подсознательно понимая и осуждая свою нерешительность во время драки.

Наверное, такие же угрызения совести почувствуют и бывшие одноклассники, когда после демобилизации встретятся в родной деревне и узнают, что Друг из армии всем им написал письма. Да вот только ответов не получил практически ни от кого. Может быть, поэтому Друг и потерял интерес к «родным пенатам» и, демобилизовавшись, завербовался на Камчатку заниматься рыболовецким промыслом?

Может быть, поэтому так исповедально-покаятельно звучат последние строчки рассказа: «Но почему-то именно Друга я вспоминаю теперь чаще, чем всех остальных одноклассников. И кажется мне невероятным, что где-то на белом свете может жить-поживать его чистая и абсолютно вольная душа...»? И невольно задумываешься над тем, как иногда бессильно бывает  наше позднее раскаяние за совершённые когда-то неблаговидные поступки.

А может быть, этот пронзительный рассказ Николая Дорошенко вовсе и не о дружбе, а о тех равнодушных соглядатаях жизни, встречающихся на каждом шагу? О тех, которым Владимир Высоцкий в своё время вынес точный и беспощадный приговор, и кто всегда на поверку оказываются «и не друг, и не враг, а так»? Ведь, наверное, только в кругу таких бездушных «сотоварищей» полное высокого нравственного смысла слово «друг» может стать уничижительным прозвищем... в насмешку.