Залман ШМЕЙЛИН. Я ТВОЙ, ИУДА, НЕЛЮБИМЫЙ СЫН. Стихи

Автор: Залман ШМЕЙЛИН | Рубрика: не указана | Просмотров: 548 | Дата: 2015-02-23 | Коментариев: 0

 

Залман ШМЕЙЛИН

Я ТВОЙ, ИУДА, НЕЛЮБИМЫЙ СЫН

 

НОСТАЛЬГИЯ

Она слегка приволакивает заднюю лапку.

Считают, что у этой породы собак,

Размером чуть больше медвежьей шапки,

С сильными мира сего до безумия дерзкой –

Это верный генетический знак,

Недвусмысленно королевский.

 

Романтику оставим Вероне,

В собачьих рангах отнюдь не пешка, –

Охотник она ломовой.

Не одна пара наглых, крикливых ворон,

Обманувшись её добродушной внешностью,

Поплатилась своей головой.

 

И только глянула  – что за чудак,

Когда ты притащила её в мой дом –

Не заискивала, хоть тресни.

На всякий случай прошлась под столом –

Ясно, – здесь не бывает других собак,

А такие места ей не интересны.

 

А потом ты ушла и она легла,

Притулившись ко мне чуть дрожащим боком.

Как ты обещала, вполглаза  спала,

Не вникая в драмы телеэкрана,

От меня не ждала большого прока

В защите маленьких и бесправных.

 

Её сердце дрожало от нежности – не ко мне,

Перешла на диванчик, возле которого твои тапочки.

Час за часом валяется пёстрой тряпочкой

Там, где запах твой от каждого лоскутка,

И в глазах её, на самом, на самом дне,

Человеческая тоска.

 

НАБОКОВ

Нервный припадок – которые сутки

Её ягодицы, живот – Она!?

Но спина?! – Спина проститутки

В раме расшторенного окна.

 

Она приходит, когда захочет,

Роется в своих платьях.

И я кричу ей что было мочи:

Довольно! Пора убираться!

 

Вещи на свалку – и всё забыто,

Только у горничной вздрогнут бровки.

Она две недели назад убита

Своим безумным любовником.

 

Ей назначалась любовь-чума

Пулей из недр нагана.

Всё это было меж строк письма

Из её незаконченного романа.

 

НЕКТО  КАМОЭНС...

Некто, возможно Камоэнс,

Говорил – в настоящих стихах

Совершается то, чему имени нет

Ни в наречиях, ни в  языках.

 

Некто, возможно Камоэнс,

Говорил, что в стихах

Плещет вода по пояс:

Всё, что имеет имя:

Ритмы, догадки, глянец –

Мимо.

Поэзия – то, что останется.

 

Некто, но не Камоэнс, которого я не знал

По целому ряду причин,

Пишет стихи, как берут интеграл

От мизерных величин.

 

С налёту покажется ого-го!

Вот пример так пример.

Но отчего же при отжиме

В остатке нет ничего...

 

* * *

Подошёл знакомый Зямыч

В куртке кожаной «реглан», –

На нём не смотрится.

А потом Иван Абрамыч

(У него сейчас роман)

С диабетом и своей пулеметчицей.

 

Стало, как в «однушке», тесно

Обсуждается изъян –

Разговор на повышенных.

Что-то с пузом у невесты

И к тому же где-то сан

Не прописанный.

 

Мнений – «килька в маринаде»

Сомневается народ,

Изнасилованный теликом,

Есть ли шансы у команды

«Киевский хлебозавод»

Против «ЦЭ-ЭС-КА» и «Терека».

 

ГИПЕРБОРЕЯ

В  этом городе, будто крестиком помеченном,

Пахнет цикутой и миндалём горьким,

Ночью в небе ни Ковша, ни Пути Млечного,

Словно занесло тебя в Чертовы Задворки.

 

Здесь не жалеют ладана против чумы и голода,

Ходят гулять на площадь, где четвертуют геев,

Бреют клинками головы, но сохраняют бороды,

И выбивают на пряжках: «Мёртвые не краснеют!».

 

Здесь побивают камнем изобретателя пороха –

Убедительнее пороха спайка в стае.

В этом городе женщины в глубоком обмороке,

Оттого, что о любви ничего не знают.

 

В этом городе, приткнувшемся к потухшему кратеру,

Климат подозрительный – ни зимы, ни лета,

Жители пресыщены боями гладиаторов

И читают запрещённое про Ромео и Джульетту.

 

ТАСМАНИЯ

Табун лошадей закусил удила.

То слева скала, то справа скала.

Навстречу несутся тасманские ели

Под свист хулиганский цыганской свирели,

И  рык разъярённой басовой струны –

Бегущих колёс сквозь страну тишины.

Кружит, словно в вальсе седая гора,

Сегодня любовник, чур, буду не я.

Скала подступает, душа в каблуке

И нить Ариадны зажата в руке.

Но если раз сто перевалишь гряду,

Но если проскочишь сквозь эту беду,

Наградой герою – полянка в лесу,

Разлитый жестянкой фасолевый суп,

Бумажный стаканчик с игристым вином

И чай в котелке с закоптившимся дном.

И будет журчать по-соседству река,

Деревья вершиной качать облака,

И очень душевно, под струн перебор,

Слова находить, что не выкинешь, хор.

Про горный распадок с названием «Рай»,

Что был так похож на покинутый край,

Где травы по пояс, где липы в цвету

И пчёлы сосут медовую росу.

 

ЭСАВ

Я твой, Иуда, нелюбимый сын –

Груб, волосат, пропах мужицким потом.

Меня вдогонку обзовут «косым»

Брезгливые девчонки дяди Лота.

 

Мне душно за кирпичною чертой –

Люблю простор, ночное небо в звёздах,

Журчанье струй, пустыни быт простой,

И непогоды мрак и рокот грозный.

 

Не стану я, как мой зануда-брат,

Себя морить постами и молитвой.

Помилуй, Бог, ну чем я виноват,

Что мне милей погоня, ярость битвы.

 

Мне книжный его гонор не понять,

Гордится он общеньем близким с Богом,

Но слишком тонкокостна его стать,

И на земле стоят не прочно ноги.

 

Я твой, Иуда, нелюбимый сын –

Рождён от страсти с правом первородства –

Корявый, кряжистый простолюдин

Дремучего, незыблемого свойства.