Валерий СКРИПКО. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЯЗЫЧЕСТВУ. О новом романе Сенчина «Дождь в Париже»

Автор: Валерий СКРИПКО | Рубрика: КРИТИКА | Просмотров: 188 | Дата: 2018-06-08 | Комментариев: 2

 

Валерий СКРИПКО

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЯЗЫЧЕСТВУ

О новом романе Сенчина «Дождь в Париже»

 

Сначала выдержки из откликов о книге.

Сайт газеты «Труд»:

«Автор пишет о провинции и продолжает дело «деревенщиков» …. На этот раз Сенчин сделал неожиданный ход, взглянув на жизнь Кызыла из Парижа. … Андрей Топкин — сорокалетний специалист по установке стеклопакетов — полетел в город мечты. На него наваливается груз воспоминаний. Зачем, правда, для осознания всего этого понадобилось отправлять Топкина в Париж — вопрос».

Писатель Павел Басинский:

«"Дождь в Париже" при всех вроде бытовых и "низменных" деталях этого романа необыкновенно изящная вещь. И при всем довольно остром социально-политическом содержании её вещь философская. И еще утонченная литературная игра, где иронически обыгрывается тема "русского человека в Париже", важная в русской литературе. Этот роман можно перечитывать, открывая там новые грани и подтексты. А можно просто прочитать с грустной улыбкой: еще один русский был в Париже и не увидел ничего, думая только о своей родине. А почему? А потому что в Париже был, разумеется, дождь».

 «А потом дождь кончился!»так гениально начинался роман Хемингуэя о Париже «Праздник, который всегда с тобой» в одном из ранних переводов. В более поздних русских изданиях эту фразу переводчики переделали в обычную пошлую: «А потом погода испортилась», возможно из зависти к блестящему началу первого издания. По принципу: сами не можем и другим шедевр повредим.

Париж, как культурный символ нескольких эпох давно распался на отдельные фрагменты позднего постмодернизма. Лидер французских интеллектуалов писатель Мишель Уэльбек еще в 2011-м году написал о глубоком кризисе современной духовной жизни на Западе, ссылаясь при этом на Маркса: «сегодня мы барахтаемся в ледяных водах эгоистического расчёта с самого нежного возраста».

Судя по содержанию цитируемой книги Уэльбека «Человечество. Стадия 2», писатель давно не испытывает иллюзий насчёт содержания европейского искусства и философии, которые превратились в обобщённую риторику, «благодаря массовому внедрению в сознание западного читателя аллюзий, насмешки, юмора…».

Классики мировой социологии Арнольд Тойнби и Питирим Сорокин много лет назад сделали вывод, что «евро-американская культура давно в своём развитии вступила в цинично-чувственную стихию… Этому способствовала «экспансия технологий» (1)

С той поры много исписано холстов, много написано книг на потребу благополучных европейцев, которым Господь устроил испытание сытостью. Надо было их развлечь чем-то оригинальным. Для этого сознательно рушились все привычные каноны и представления о духовной гармонии, о красоте. Но судя по содержанию книги Мишеля Уэльбека, лучшим представителям творческой западной элиты всё это «интеллектуальное баловство» в начале двухтысячных годов уже сильно надоело!

Но, к великому сожалению, наша прозападная творческая «элита» постмодернизмом еще «не переболела».

Вот какой «некролог» современной российской литературе опубликовал в журнале «Знамя» № 12 за 2016 год писатель Анатолий Королёв: «Основные черты новых текстов: ирония вплоть до издёвки, уход от традиций, отказ от диалога с идеалом и гуманизмом, скепсис по отношению к ходу истории».

Россию надо духовно обустраивать, а «инженеров человеческих душ», призванных вести всю эту гигантскую работу в самый судьбоносный момент вдруг одолел скепсис, словно грипп спортсменов перед решающем матчем.

Писатель Роман Сенчин, кажется, не подвержен такого рода болезни. У него, от долгой жизни в Сибири и Туве, образовался стойкий иммунитет от чрезмерной раздражительности столичных авторов. К Родине писатель относится вдумчиво и серьёзно, как подобает относиться к родной матери.

Возможно, автор романа «Дождь в Париже» использовал название французского города, саму поездку как торговую марку, которая служит приманкой для молодых читателей! Прочитают название романа, заглянут и увлекутся содержанием, в том числе и осилят страницы о мрачных и жестоких буднях в Кызыле.

Читая этот новый роман Сенчина, я долго не мог понять, что напоминает мне стиль повествования. Вот, например, цитата:

«…Парни переубивали друг друга в восьмидесятые, а оставшиеся полегли в девяностых, когда тувинская молодежь из районов завоевывала город, когда полыхала бандитская война…».

И вспомнил: эти описания событий очень похожи на тексты древнерусских летописей – по своему ровному, спокойному тону изложения при самом жутком содержании того, о чём рассказывается в тексте. Как не странным это покажется, но эта «летописная невозмутимость» романа вынужденный или удачно найденный автором приём! И он оправдан. Всё советское стало рушиться и надо было успеть описать разлом прежнего уклада, а потом осмыслить… если вообще всё это можно осмыслить и оценить в ближайшей перспективе.

Фёдор Михайлович Достоевский высоко оценил художественный приём Толстого в романе «Анна Каренина»: показать развитие человеческой трагедии среди неспешного течения обыденной жизни. И такой «Шекспир» стал разыгрываться в романе среди скачек и званных обедов… под звяканье дорогой фарфоровой посуды… Сам Лев Толстой писал в дневнике, что замысел романа родился у него после где-то услышанной фразы: «все собирались на дачу».

Вот и мы в последние годы советского периода «засобирались» и затем отправились в капитализм, по дороге к нему не замечая вокруг ничего ни больных от голода и стрессов соседей, ни тысячи убитых парней в драках и грабежах.

Кажется, писатель Иван Бунин высказался в том духе, что из романа о трагедии Анны надо было убрать весь быт, все отвлекающие от главного действа детали помещичьей жизни. Суждение неверное! Быт не отвлекает, он активнейший участник самых страшных трагедий. Он их создает, «пестует», доводит до белого каления, и в конце равнодушно отворачивается от очередной жертвы…

Похоже, на сей раз по воле Высших сил – на новом витке диалектического развития (или деградации) вернулось к нам древнее язычество! По крайней мере этот устоявшийся научный термин наиболее точно выражает симптомы многочисленных социальных болезней российского общества нашего времени. Есть в романе такой эпизод:

«Совсем недавно самые лютые обитали в соседнем квартале, но их посадили в прошлом году: обчищали дачи. Не просто воровали, а били банки с соленьями, окна, ломали мебель в домиках, гадили на диваны, кровати. Непонятно даже зачем. Вынести что-нибудь ценное было, в общем-то, в порядке вещей, а разгром… Суд был показательный, в кинотеатре «Пионер».

На суде обвиняемых спрашивали: «Почему вы это делали? Почему уничтожали то, что люди создали своим трудом?». В голосе спрашивающих слышалось явное желание понять. Парни молчали. На последнем слове тоже не сказали ничего внятного. И прощения не просили, не клялись, что больше не будут. Рты мямлили что-то невнятное, а глаза блестели злобой».

 А что могли ответить молодые вандалы? Евангелие они явно не читали, поэтому о стихиях, которые бушуют у них внутри, эти дети атеистического позднего социализма ничего сообщить не смогли. Они еще не могут осмыслить: какое дремучее язычество возвратилось в их души. Но искажённое, половинчатое. Зло сегодня распоясалось до последней степени, а вот реакция на него, присущая нашим предкам, в нас улетучилась, как тестостерон из организма.

Ни один древний язычник не реагировал на зло с таким позорным равнодушием, как мы люди «цивилизованного мира». У самого «тёмного» древлянина было больше чувства достоинства при встрече с дьявольскими проявлениями человеческой натуры. Он смело вступал в борьбу с нимибез всяких там угрызений и непротивлений.

Нам, потомкам Александра Невского, противостоять злу всем миром, создать коллективные формы борьбы с ним почему-то никак не удаётся. На войну в горячие точки наши парни духовно мобилизуются лучше всех в мире, но наступает мир и в казармы проникает проклятая дедовщина, в деревнях и селах весь сельский уклад, судьбы людей ломает пьянство. И везде, повсюду витает необычная, необъяснимая агрессия. Все эти проблемы обозначены в романе Сенчина. Вот что рассказывают сокурсники главного героя по пединституту:

«Никто свое будущее не видел школьным учителем; Серега Пикулин с четвертого курса рассказывал о практике с ужасом: семиклассники, особенно девки, издевались над ним так, что успокоительные таблетки пить приходилось, хотелось перебить этих орущих, гогочущих подростков.

«Мы такими не были», — как-то по-стариковски вздыхал Серега».

Но власть делает вид, что ничего сверхъестественного с людьми не случилось: ребят, громивших дачи, судят, дают тюремные сроки. Все молча наблюдают, как в Кызиле «тают последние остатки» когда-то социалистических отношений, как люди гибнут, в большом количестве уезжают из родных мест. «Демократическая общественность», всякий раз впадающая в истерику от «попрания прав» какого-нибудь русофоба, тоже хранит полное молчание.

Ясно, что для таких переходных периодов в жизни страны нужен особый политический режим, мобилизация сил всего общества.

В романе Сенчина наглядно показано, как, освобождаясь от последних «условностей» социалистического общежития, от коллективистской морали и нравственности, «рассыпается» государство. Впечатляет фраза о местной красавице «леди Ровенна» квартального масштаба к двадцати годам могла похоронить пяток погибших ради неё парней-«рыцарей».

Читая это место в романе Сенчина, я вначале пожалел, что так скупо- скороговоркой очерчена судьба роковой героини. Вот бы, как по волшебству, в многострадальную тувинскую столицу Кызыл на берегу Енисея да пригласить Достоевского с берегов Невы. Такую бы Настасью Филипповну изваял Фёдор Михайлович. Уж он бы дошёл до самой сути, как писал Пастернак. Но в отличие от него, о свойствах страсти написал бы не восемь, а сотни пронзительных строк!

Свои фантазии пришлось охладить, когда я вспомнил другое место из романа Сенчина:

«Девчонки томились в ожидании перемен под спрятанное за красивой мелодией, но спетое каким-то неживым, потусторонним голосом: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать все, что захочу».

В восемьдесят восьмом для четырнадцати-семнадцатилетних девчонок это был самый настоящий призыв к бунту».

 И они бунтовали — верили, что после встречи с сильным парнем «все будет всерьез», и шли с ним из «старого дома» туда, где «прекраснее, чем сон», а на самом деле — за гаражи или в заросли тальника. А потом, брошенные, кидались на соперниц, резали вены, бросались с балконов, топились в Енисее…

Чем не новое язычество?! Таится оно в натуре человека, в самых дальних его генетических запасниках. И тоскует, и просится на вволю. Не мил ему Свет Божий и усердие в трудах по спасению души для вечности. Подавай ему всё земное счастье здесь и сейчас! Писатель Роман Сенчин отказывается от тщательного изучения характеров своих героев, от глубокого проникновения в их души, возможно, потому, что творческая интуиция подсказывает ему там нынче нет ничего цельного… Там пока нечего разгадывать, там хаос и смута!

Всё тот же Анатолий Королёв, статью которого я цитировал выше, сокрушается по поводу героев «новых текстов»: «Человек уже не характер, не личность и даже не человек, а оттиск императивного дискурса».

Как и повелось в язычестве, писатель сейчас только прилежный летописец, записывающий движение жизни, текущие события. Он фиксирует постепенное превращение человеческой личности в некую среднестатистическую единицу всемирного общества потребления. Но летописцы в древности жили при монастырях, а нынешним надо чем-то жить в мире рыночном. Есть выход: «среднестатистическую единицу» надо развлекать, веселить, забавлять… И поэтому (делает вывод в той же статье Королёв) наша литература это «необарокко», который: «принял характер вызывающей игры стилей, заявил культ эклектики и превратился в такого рискованного клоуна на проволоке».

Полезешь и на «проволоку», если хочешь издаваться, иметь успех и просто выжить!

По поводу героя романа Топкина критик Андрей Рудалёв пишет в журнале «Дружба народов:

«Распад и катастрофа начинаются с малого и незначительного, с личного холода, что постепенно разъедает целые империи, накрывая их водами потопа. Топкин отлично помнит то, что происходило в 80-е годы.

Недавно в «Российской газете» критик Павел Басинский выступил с призывом «Вперёд, в 80-е!». Он говорит об усиливающемся писательском интересе к 70-80-м годам прошлого века. «Закат эпохи это всегда интересно!» пишет Басинский. Вот и Андрей Топкин, анализируя свою жизнь, подробно вспоминает этот период».

Да не в закате дело. Интерес русского писателя к тем поздним советским временам, скорее всего, объясняется тоской по чему-то человечному, настоящему. Социализм, как новое социальное сообщество, у нас явно не получился.

Но искусство? Но культура? С начала 20-х годов прорыв, взлёт и поиск. Илья Эренбург знал суть вопроса, когда писал: «парижане считали советское искусство наиболее передовым». (2)

 В результате общих усилий по воспитанию нового человека у нас получалось заметно улучшить «ветхого испорченного человека» и мы кое-где, кое в чём стали похожи на настоящих людей, без явных признаков язычества в мыслях, поступках и образе жизни.

Мой любимый ранний Маяковский писал, что «в 1916-м году из Петрограда исчезли красивые люди». В двадцатые они появились снова стали героями труда, в сороковыегероями войны.

 В 60-е и 70-е годы в городке учёных на берегу Оби близ Новосибирска красивые люди появились снова. Одному из них я сдавал философию. Это был умнейший человек. Где он теперь? Востребован ли прагматичным новым временем?

В работе «Постижение истории» Арнольд Тойнби рассмотрел рассвет и закат 26-ти цивилизаций и сделал вывод: что они расцветали по причине «успешной реакции общества на вызовы под руководством мудрых меньшинств, состоящих из лидеров элиты».

Но кто сейчас слушает новаторские предложения наших «мудрых меньшинств» экономистов, социологов и философов, таких, как Сергей Глазьев или Валентин Катасонов?

Похоже, современные российские «купцы» и торговцы самонадеянно решили вообще обойтись без «гуманитариев»  в качестве советников, ни тем более, в качестве лидеров элиты.

Страницы романа, посвящённые героям, которые занимаются современным бизнесом, подтверждают догадку о том, что этим прагматичным людям рыночной России никакие новые духовные ценности пока не нужны. Всё их «бытие» движется по давно опробованному западными цивилизациями потребительскому кругу.

Вопрос когда настигнет их вселенская, «метафизическая» скука?

Тоинби и Сорокин предрекали, что Запад, пережив «цинично-чувственную стихию», неминуемо должен вступить в период «возрождения религиозности, которое порою будет принимать болезненный и даже жестокий характер» (3)

Коллективная душа нашего народа имеет многовековой опыт Православной веры. И, возможно, это поможет нам выйти из нынешней «рыночной преисподней» с наименьшими потерями своих духовных начал. Возрождение религиозности должно быть у нас более естественным и органичным.

 

==================================================

Приложение:

1) Юрий Каграманов. Журнал «Новый мир», 2018 г., № 1.

2) П.Вайль, А.Генис. 60-е. Мир советского человека. М., «АСТ», 2013 г., стр.60.

3) Юрий Каграманов. Там же, стр.148.