Алексей ПОЛУБОТА. НАРОД ВНИМАЛ ПЕВЦАМ ИНЫХ КРОВЕЙ. К годовщине смерти поэта Николая Колычева

Автор: Алексей ПОЛУБОТА | Рубрика: ПАМЯТЬ | Просмотров: 152 | Дата: 2018-06-05 | Комментариев: 1

 

Алексей ПОЛУБОТА

НАРОД ВНИМАЛ ПЕВЦАМ ИНЫХ КРОВЕЙ

Год назад из жизни ушёл поэт Николай Колычев

 

6 июня, в Пушкинский день России, исполняется год, как нет с нами мурманского поэта Николая Колычева. Впрочем, мурманским он был лишь по месту рождения. А по масштабу дарования он был, конечно, всероссийским поэтом. Его стихи, особенно 90-х годов, вошедшие в сборник «Звонаря зрачок», – яркое явление в русской литературе. В стихотворении, давшем название сборнику, на мой взгляд, поэт вплотную приблизился к черте, за которой начинается гениальность. Чтобы не быть голословным, процитирую его полностью.

Мне снился гулкий колокольный звон

И виделось неведомое что-то.

Я закричал – и непонятный сон

Сменила явь холодных капель пота.

Рванулось со стены страданье рук!

Ах, нет. Ах, нет, нагих деревьев тени.

Ушли виденья, но остался звук,

Тяжелый и неясный, как виденье.

Метался, бился зыбкий свет в окне,

Ударам в такт качал деревья ветер,

Перекликаясь, плакали во мне 

Колокола, которых нет на свете.

Кололась ночь, как черная скала,

Я зря к ушам прикладывал ладони.

Колокола! Зашлись колокола

По Николаю Колычеву в стоне.

И впрямь по мне. Иль я схожу с ума?

Уж лучше сон, забвенье, неизвестность!

Я засыпаю. Снова звон и тьма.

Но этой тьме во мне темно и тесно.

И понял я тогда, что обречен

Увидеть мир за гранью восприятья,

Что эта тьма – лишь звонаря зрачок,

А этот сон – велик и необъятен.

Так где я? Что я? Явь ли это? Бред?..

И вдруг разверзлась ночь, являя чудо:

Сквозь тьму зрачка ворвался белый свет, 

В котором я еще не скоро буду...

То гулко, то звончее, чем хрусталь,

Звучат колокола светло и строго.

Во мгле веков звонит, звонит звонарь.

И смотрит в небеса. И видит Бога.

 

К сожалению, впоследствии поэт, написавший ещё немало хороших стихотворений, интересно начинавший работать в прозе, всё же таких высот уже не достигал. Я лично ждал его «болдинской осени», какого-то нового поэтического всплеска, но он так и не случился. Николай Владимирович остро чувствовал свою недовостребованность, как и вообще небрежение к поэтическому слову у подавляющего большинства современников. Об этом одно из его поздних стихотворений, колычевский вариант «памятника нерукотворного».

Смерть каждому готовит пьедестал:

Кому – повыше, а кому – пониже...

Но вижу я, что лучше мир не стал,

А значит, не был миром я услышан.

 

Мне срок уже остался небольшой,

И скоро час пробьёт – за всё ответить.

Те строчки, что я выстрадал душой,

Не дали счастья ни жене, ни детям.

 

Ни матери, ни Родине моей

Я не помог и не утешил боли...

Народ внимал певцам иных кровей,

А не стихам о горькой русской доле.

 

Кто знает, может быть вот это ощущение ненужности и не дало поэту раскрыться в полной мере. Он ушёл в 55 лет, и вполне ещё мог бы взять новые поэтические вершины, но организм не выдержал мятущейся души.

И всё же нельзя сказать, что поэт был совсем обделён читательским вниманием. Хотя большая всероссийская известность не пришла к нему при жизни, на родном Кольском Севере все трудные, «безлюбые» десятилетия постсоветской России он оставался для земляков примером верности своему призванию. Да и в самых разных уголках России были и остаются ценители его поэтического слова.

Теперь уже очевидно, что душевная и духовная привязанность Колычевак Кольскому краю была условием его существования как поэта.

… Ты, Север, бил меня, но разлюбил ли я

Сугробы – в рост, деревья низкорослые?..

Колючим именем, своей фамилией

Прописан я на Кольском полуострове.

 

И потому душа моя хватается

За край, очерченный двумя пределами

От моря Белого – до моря Баренца,

От моря Баренца – до моря Белого.
 

В родной земле не много надо места мне

Но там, где крест – не всё ещё кончается…

Останусь строчками, останусь песнями

От моря Белого – до моря Баренца.

 

Мне всегда была близка в стихах Николая тема родины. Лучшие  русские поэты в 20 веке самые проникновенные стихи посвящали не вообще России, а именно своей малой родине. В их поэзии проступали  зримые приметы Рязанщины, Заонежья, Вологодчины, Смоленщины, Владимирщины, Тверского края, Подмосковья. Пожалуй, Колычев, был первым поэтом, кто столь ёмко отобразил, ввёл в русскую литературу Русь заполярную. Для него Кольский край не был экзотикой, местом заработка или заключения, например, как для Шаламова Колыма. Колычев был прирождённым северянином и как никто чувствовал заполярную природу, а главное сумел воплотить её величие и своеобразие в слове. В массовом представлении полярная ночь – мрак и беспросветность. А Колычев написал одно из самых светлых своих стихотворений об этом времени года. Так мог прочувствовать и написать только Северянин.

Ах, полярная ночь!

То ли сон, то ли царство бессонное,

Тихий свет полыньи, называемой всеми «луной»

Васильковые россыпи звезд. Небеса черноземные.

И земля, как пречистое небо, светла подо мной.
 

Никому ничего не хочу объяснять и доказывать,

Надо просто, забыв о земном, в эту высь посмотреть.

И прозреет душа, и поймет непонятное разуму:

Почему небеса называются в Библии – «твердь».

 

Я не могу себя назвать другом Николая, но всё же были у нас знаковые пересечения в жизни. Он вёл первый в моей жизни семинар молодых поэтов в Мурманске, и я запомнил на всю жизнь его тёплый отзыв о моих юношеских стихах. Помню, как он волновался, специально звонил мне перед презентацией моего поэтического сборника «Время года – любовь» в Мурманске, обещая прийти, несмотря на недомогание.

Так получилось, что именно я четыре с лишним года назад взял у него едва ли не единственное серьёзное в чём-то даже исповедальное интервью (опубликованное, кстати, в «Дне Литературы»). Я пытался сделать, что мог, чтобы поэт прозвучал на всероссийском уровне. В частности, будучи в жюри Всероссийской литературной премии имени Николая Тряпкина «Неизбывный Вертоград», выдвинул его в лауреаты. По-моему, это была первая денежная всероссийская премия, которую получил поэт, приближавшийся к своему пятидесятилетию.

Незадолго перед смертью Николая тень набежала на наши отношения. Но вот ещё один характерный штрих. В июне прошлого года мы с товарищами из литературных клубов «Соты» и «Словороссия» приехали на мою родину – Кольский полуостров. Побывали в Хибинских горах, провели литературную встречу в Апатитах. Была у нас запланирована подобная встреча и в Кандалакше, в городе, где прошло детство Николая Колычева. В этом городе он и умер за 9 дней до запланированного нашего выступления (несмотря на то, что в последние годы был прописан в Мурманске). И так вышло, что встреча в кандалакшской библиотеке во многом стала данью памяти поэту. Конечно, такие совпадения не случайны.

В декабре прошлого года в Мурманске прошёл фестиваль «Под сенью Трифона», посвящённый памяти Николая Колычева. Надеюсь, что земляки и дальше будут беречь память о поэте, воспевшем их землю в столь трудные для всей России времена. Вот бы нашлись энтузиасты, готовые, например, проводить всероссийские колычевские чтения в Кандалакше. Этот городу самого полярного круга, выросший из древнего поморского села, мог бы стать гармоничным центром сбережения памяти о северном поэте.

Напоследок процитирую своё небольшое стихотворение, посвящённое Николаю. Думаю, что свой дивный храм, несмотря ни на что, выстроить ему всё же удалось.

Мужик кряжист. Свернёт, пожалуй, сопку,

И побросает в реку валуны.

И если тошно, он запустит стопкой

В ухмылку нагловатую луны.

 

Он будет пить, и петь, и верить в Бога,

И, может быть, построит дивный храм.

А, может, просто встанет у дороги

И станет деревом, поверившим корням.

                                                                        «Мужик»

 

 




Прикрепленные изображения