Роман КРУЧИНИН. ЭХ, ТАРЗАНКА, ЖИЗНЬ МОЯ… Стихи

Автор: Роман КРУЧИНИН | Рубрика: ПОЭЗИЯ | Просмотров: 118 | Дата: 2018-06-02 | Комментариев: 2

 

Роман КРУЧИНИН

ЭХ, ТАРЗАНКА, ЖИЗНЬ МОЯ…

 

* * *
Они за Родину сражались, –
окопы, вёрсты, артналёт...
Мы, вызывая смех и жалость,
опустим руки за неё?

О них сказания и были, –
стремились ввысь, сдирая дёрн,
и по рукам воришек били...
А мы все по рукам пойдём?

Но убери здесь знак вопроса,
вставь отрицательное НЕ!.. –
в стихе проделать это просто,
а вот в стране?..

* * *
                                           Евгению Юшину
Пропесочь меня за всё "хорошее",
за кавычки в речи и за соль,
но крупинку, хоть одну картошину
донести мне, Родина, позволь.

Жаль крапивой, ежели приспичило,
на репьи штанины обрекай,
дай лишь сохранить в кармане спичинку
до рожденья выдоха: – Река…

Накупаюсь вволю да простыну ли?
Слопать кучу дров костёр не прочь...
Но укрой загадочной простинкою,
чтобы я разгадывал всю ночь!

Пусть под утро комары дотошные,
прогудят отплытие суда,
на двоих у нас с тобой картошина,
искорка и берег, и судьба.

* * *

1.
Вместо удочки – тоска,
ни червей, ни человека...
хоть камней да натаскал,
чтоб их с берега да в реку.

Ни покрышки здесь, ни дна,
даже лодочки дырявой...
Не моя ль судьба видна,
да с такой ершистой рябью,

что мурашки поползли,
тучи по реке небесной, –
то ли бесовы послы,
то ли полчищем на беса?

То ль кидай, а то ль гадай,
только дай – прижмёт зевота…
Камни-камушки – года
друг за дружкою под воду.

Пот – катись, а дождик – лей,
ночь – прошла, рассвет несётся…
Станет жизнь чуть-чуть светлей,
если кинуться на солнце?

2.
Жизнь – с тарзанкою река,
жизнь – с тарзанки в реку, –
рябь рыбёшкой рассекать
чувствам на потребу.

В детстве – сук под облака,
может, и повыше,
и река так глубока! –
дна совсем не вижу...

Но подрос – не на чуть-чуть, –
стало ниже древо,
и в прыжках всё меньше чувств –
берегу для девок.

Вдаль теченьем понесло,
свадебка под вишней...
словно по лбу мне веслом,
только дно и вижу.

Нынче – папа, муж и зять –
тороплюсь, да медлю:
взять дощечку отвязать,
чтобы сделать петлю?

Дети к древу семенят,
никуда не деться...
Эх, тарзанка, жизнь моя,
посигаем в детство!

* * *
1.
Море суеты хоть сколько слушай –
чистых нот не уловить никак...
Но легла дороженька – по лужам
к родникам.

Дальше меньше, стало быть, но больше
упоенья слуху и глазам?
В ложе неба милостивый Боже?
с нотой "за"?

Да! – на шею вешается детство,
да! – под ноги прозвучал "хомут", –
о сосну его, чтоб не наделся
никому!

Но такая нота будет лишней...
Не пугайтесь, пташки, муравьи,
или не от вас однажды слышал –
"мы равны"?

Не медведь же наступил на ухо...
наступил – водицей окроплю, –
вот родник... ну, ни пера, ни пуха...
Ноту "лю"!

2.
Я взглядом черкал за запросом запрос
о почерке счастья, о прочерке в счастье...
а что если мой родничок не зарос,
лишь стоит снять шляпу – и с небом общайся?

Какая помеха – душа на засов,
не бойся, родная, открою, открою...
И если язык твой от жажды засох,
смочу родниковой – и речи рекою.

Журчащее, чистое, русское – здесь,
ах, сколько же плеска ладоням досталось!..
Ну разве печалит кукушечья весть,
что путь предстоит мне – ку-ку, – не на старость?

Ни тучки с дождинкой, ни облачка лет,
и пишется – дышится почерком мая...
А Бог – он ведь есть, а вот шляпы-то нет,
а шляпы-то нет, но я шляпу снимаю.

* * *

Как два ведра на коромысле,
улыбке предпочтя оскал,
я замутнённость чувств и мыслей
носил – плескал, носил – плескал.

Колодец был пленён отравой
и бурно зарастал травой,
самим собой я был направлен
к тропе кривой, к тропе кривой.

Вот так и жил бы зверем лютым...
очистился с теченьем дней
колодец! и, ей-богу, люди
душой ко мне, с душой ко мне.

Как два ведра на коромысле,
хоть резь елозит по плечу,
незамутнённость чувств и мыслей
несу – плещу, несу – плещу!

* * *

Я не был на деревне первым парнем
и с первой девкой ночью не вась-вась...
кто первый, кто последний, кто попарно,
кто бобылём, кто пёхом, кто на "ВАЗ",

кто на Москву, кто в сторону Казани –
шу-шу с деревней-бабкой есть о ком,
когда вернусь... в награду? в наказанье? –
быть на деревне первым стариком.

* * *

На лавочке – как на полатях,
тепло от вечерней зари...
Поладим ли, небо? – поладим,
лишь звёздами ночью сори.

А мне разве более нечем?
Желаний – до звёзд за года...
Не вечер ещё, хоть и вечер,
вот только б успеть загадать.

Вон та – будто плюхнулась выдра,
а та – вышел из лесу лось...
Не знаю, какое же выбрать
желанье, чтоб счастье сбылось.

Ходилось-бродилось по свету,
но, Боже мой, может, всего
и надо-то – лавочку эту,
упавшую днесь за село?..

* * *

Хоть верный назови пароль,
души не разгадать, конечно, –
не слышит ближнего порой,
но слышит, как зовёт подснежник…

Хоть пядей сто во лбу имей,
в её глубинах разум тонет –
к делам за тридевять земель
невольно тянутся ладони…

Эй, двадцать граммов с небольшим,
сидела б сиднем на диете!..
Но чёрта с два:
– Бежим?
– Бежим.
– Летим?
– А может быть, поедем?

Но столько счастья будет мне
и ближнему от повесненья,
что не печалюсь в стороне, –
подснежник шепчется лишь с нею...

* * *

Пока не выжил из ума,
из сердца своего не выжил,
от сна, где смертью жизнь сама,
пусть пробуждает запах вишен,

и прибавляется к ним звук –
жужжания ещё так редки,
что я пришелицей зову
пчелу... (Так будь в своей тарелке!)

А вслед и свет на цвет зашёл –
стеснительный в начале мая,
полупроснувшийся ещё...
(Прости, что луч твой прикарманил!)

Вот лицезрею красоту,
народ – на грядках, я ж – филоню!..
(Не оттого ли, что в саду
весь сон жужжал бензопилою?)

И пусть же травы, как брезент,
от глаз скрывают тему боли,
предстанет жизнь во всей красе!..
(Ну а девятого тем боле.)

* * *

Ну предали так предали... Спасибо,
что выпал снег, собою гнев засыпав.
Засну, проснусь и дальше – не по лжи –
я буду жить, но если буду жить.

Предательство колышется, как знамя,
предавшего в глаза на небе знают,
там знают, что больнее боли мне,
как падаль дождь... так падай, падай, снег!

Снег, падай, падай! Так... простить иуду?
Простить прощу, да вряд ли позабуду.
Предательство – невыносимый звук,
прощение, как будто снег, зову.

Ну предали так предали...

* * *

В краю святых бабусь-ягусь
играется позёмка сенцем...
Не лютых холодов боюсь,
а лютую жару на сердце!

Она сведёт меня с ума,
она сведёт на нет подарки,
что приготовила зима
(зима прошедшая, поддакни).

Гляжу, цигарочку смоля,
на дверь, попавшую в немилость, –
за ней снегурочка моя
куда-то в город испарилась...

Но – с горки – за дитём дитя!..
и я качусь – к раскрытью тайны:
к окошку ближе подойдя,
с узорами на стёклах таю.

Не вирус ли заморский, Русь?
Без света в подполе усесться? –
но темноты я не боюсь,
и одичанья не боюсь, –
с полсотни солнц туземных в сердце!..

* * *
(Из раннего)
Возрождаются дни снегопада,
застилая душевную мглу,
за окошком изрядно прохладно,
мне б на печке лежать... не могу!

Вот помчалась душа моя тройкой
одуревших от снега коней,
и неважно куда, мне бы только
поскорей, поскорей, поскорей!

В белокрылые дни снегопада
я из дома бегу, а не в дом...
ясных дней мне пока что не надо –
пусть они наступают потом!

Поусердствуй же, ветер-трудяга,
всё, что есть в облаках, принеси! –
я побуду счастливым бродягой
снегопадом пленённой Руси!

* * *

Ни зуба на небо – повыпали все,
а что не повыпали – выбило горе...
я радуюсь осени, словно весне,
когда-нибудь думал, что будет такое?

Когда-нибудь думал – продрогну насквозь,
как в прошлые осени, голос осипнет,
но вместе с листвою пожухнет и злость,
а пар изо рта нарисует "спасибо"?

Не думалось... Боже, спасибо Тебе
за то что Ты есть, что мне думанья мало, –
люблю я, ловлю я – то снег ли – теперь
беззубой душою – небесную манну...

* * *

Упал, споткнувшись о дожди, в осенний обморок,
и, как назло, гроза и гром – не нашатырь,
вот брежу я, что жизнь моя – как пить дать – окорок,
жую, жую его сырым – до тошноты..

Зайчишка солнечный обмяк, затих за тучами,
зайчиха-солнышко ему уже не мать,
хоть пьеса осени давно до дыр изучена,
вот только сердце не желает принимать.

Очнулся, в лужицу гляжусь – с такою мордою
мне снисхождение вымаливать смешно,
искривлена унылым днём осанка гордая
и всё прекрасное во мне в ничто ушло.

Куда бежать без задних ног, в какую сторону?
Куда ни глянь – повсюду сиротливый свет...
на море, к югу? – это было б очень здорово
послать оттуда актам осени привет...

* * *

Что к чему охотно рассказал бы,
но в глаза бросается и так:
жизнь свою я выпил всю и залпом,
мне б пятак – догнаться, мне б пятак.

Те – по капле, эти – цедят тоже;
что, не лезет эдакая муть?
Всё ж, как ни смотреть на это тошно,
не посмею в кружки им икнуть.

Нет, надежда ни на тех и этих,
и не на себя, в конце концов.
Лишь – Есенин:

                        – Вот держи, поэтик.
– Да держи ж ты! – это мне Рубцов.

Да держу я, братцы, чуждо – в ящик,
мне игра на дудочке родней,
потому по лугу:

                              – Разливальщик,
стопку дней мне, слышишь, стопку дней!..

* * *

Я в кресло одиночества уселся...
А может быть, как раз наоборот? –
уселось одиночество на сердце? –
теперь уже сам чёрт не разберёт.

Смотрю – но не включая – телевизор,
а может, телевизор зрит меня
экраном, будто глазом – с укоризной? –
в невиданных потёмках не понять.

Я слушаю молчание ушедших,
наверно, не услышавших мой вздох,
ночную тишь ужаливший, как шершень...
а что коту? – лежит, кусает блох.

На кладбище прогулы мне не ставят,
но чудится, что всё идёт к тому...
Обрыдло кресло старое! – престарым
ложусь в постель и в забытьи тону.

* * *
1.
Свети, карманный мой, покамест
не наградят под глаз другим, –
я за разбитые покаюсь,
вон даже камень из руки...

Моргающий, ну посоветуй –
сторонкой этой, тропкой той? –
ужаснее потери света
быть обретённым темнотой.

2.
...И снится мне экзаменатор
с усмешкой: "Ну, студент, держись, –
билет попался – то что надо!..
но, благо, сессия – всю жизнь".

С постели вскочишь – пульс несётся,
и страх преследует как тень...
Тяну глазами лучик солнца
с надеждой на зачётный день.