Ирина ИВАСЬКОВА. БУМАЖНЫЙ САКСОФОН. Новелла

Автор: Ирина ИВАСЬКОВА | Рубрика: МОЛОДЁЖНЫЙ ФОРУМ | Просмотров: 136 | Дата: 2018-04-06 | Комментариев: 1

 

Ирина ИВАСЬКОВА

БУМАЖНЫЙ САКСОФОН

Новелла

 

бумажный саксофон

кто придумал такое название, хозяин кафе уже не помнил. Но соответствовать приходилось: в углу смастерили невысокую эстраду, и на неё каждый вечер выходил музыкант – немолодой саксофонист по фамилии Бубенцов.

В кафе подавали только пиво и нехитрую закуску – кое-какие салаты, сэндвичи и, конечно, соломки, чипсы и сухари, солоно и звонко хрустевшие на зубах. Глуховатое, словно прикрытое бархатом пение саксофона никому не мешало – кружки мягко стучали о деревянные столы, наполняясь и опустошаясь, ровно гудели разговоры, вспыхивал смех.

Играл музыкант недолго – несколько всем знакомых мотивов, несмелая импровизация – кланялся публике и уходил почти незамеченным. Впрочем, хозяин, желающий владеть заведением оригинальным, с претензией, Бубенцова ценил – без ежевечерних концертов кафе превратилось бы в обычную забегаловку, а тут, с музыкой, – вроде как благородно, интеллигентно, свежо.

Никто из посетителей и не подозревал, что щуплый, лысоватый Бубенцов, припыленный полутьмой и сигаретным дымом, был мечтатель и экспериментатор. Признания критиков он давно не искал, фамилия его мало подходила для ярких афиш, но он видел музыку – во всяком случае, ему так казалось – блеском, радужными искрами, россыпью огней. Красота звучания была для Бубенцова почти невыносима – припадая к мундштуку, он закрывал глаза, волновался телом и рвался душой. К несчастью, играл он неважно – чудесное дрожание чувств терялось где-то между ним и саксофоном, оставляя слушателям лишь пустые, высохшие рёбра мелодий.

Отсутствие в себе исполнительского таланта Бубенцов осознал рано и исправить ничего не пытался – внутренний огонь грел его тихо и ровно, достаточно для спокойной уверенности и довольства собой. Но вот публику саксофонист не жалел – не понимающие волшебства звука равнодушно жующие люди вызывали в нём брезгливость, возникающую у абсолютно здорового, счастливого человека при виде увечности, злобы и грязи.

Для излечения звуковой слепоты слушателей Бубенцов мечтал создать достоверные музыкальные иллюстрации – живые, объемные, сверкающие – не просто пошлые прожекторы, фейерверки или лазеры, а полностью вплетённые в полотно мелодии объёмные движения цвета, сияния или, чем чёрт не шутит, аромата, холода и тепла.

Как подойти к реализации замысла с технической стороны, Бубенцов даже не представлял. В его мыслях царила чистота и элегантность давно исполненной мечты, но в реальности бубенцовский саксофон звучал в полном одиночестве, без феерических сопровождений. Измучившись болезненным несовпадением, Бубенцов решил действовать.

Первая конструкция музыкального иллюстратора оказалась простой: ножной насос-лягушка, скреплённый с длинной прозрачной трубкой. Используя в качестве подручного средства пшеничную муку, экспериментируя с активностью нажатий и диаметром трубки, Бубенцов добился своего – иллюстратор заработал так, как надо. Первая опытная модель прибора предполагала создание скромного, но изящного музыкального рисунка: что-то вроде лёгких серебряных облаков или звёздной пыли. Бубенцов посетил лавочку для юных фокусников, купил внушительный пакет мелкой сверкающей пудры и назначил время музыкального триумфа на ближайшую пятницу.

Публика в тот вечер подобралась приятная – ни шумных, слишком молодых компаний, ни одиноких, подозрительного вида мужчин. Совсем близко к эстраде расположилась на удивление приличная пара: блондинка с уставшим лицом и мужчина в тёмно-синем костюме.

На появившегося в полутьме подмостков музыканта никто не смотрел – Бубенцов аккуратно прикрепил конец трубочки к наполненному блёстками насосу и выпрямился, чувствуя, как вьётся под его одеждой прозрачный проводник между музыкой и чудом. Убедившись, что другой конец трубки свободно выходит из рукава пиджака, он вздохнул и прижал к губам мундштук.

На первых нотах саксофонист задрожал, но затем переборол себя и, как обычно, закрыл глаза. Он играл, помогая себе всем телом, думал о райских облаках и солнечных искрах, сожалел о грубости и пошлом сверкании купленных блёсток, но ровно на второй минуте мелодии, как было и задумано, наступил на упругое резиновое тельце насоса.

Серебряная пудра, посверкивая в слабом свете, вылетела из рукава Бубенцова, легко устремилась к столикам и посыпалась вниз, прямиком в пивные кружки, под возмущённые окрики и смех. Мгновенно осознавшему главную ошибку эксперимента Бубенцову это лёгкое падение показалось бесконечным и безнадёжным, как

тон Шепарда

– Кать, слышала про такую штуку как тон Шепарда? – серебряная пудра крепко прилипла к коже, и тёмно-синий костюм, совсем новый, явно нуждался в химической чистке, но мужчина всё равно улыбался.

– Не слышала и слышать не хочу, – ответила женщина, расстёгивая запачканные серебром замшевые сапоги. – Я одного понять не могу, как нас угораздило в эту дыру забрести!

– А мне название понравилось. И подвал. Я в институте когда учился, в таком часто бывал. А тон Шепарда, Катюш, это чудесная такая иллюзия, бесконечная игрушка для мозга. Сейчас планшет включу, покажу тебе.

– Да ты умойся сначала, – она посмотрела на его лицо и засмеялась. – Слушай, Вить, у тебя даже нос в блёстках!

– А что это такое, тон Шепарда? – ломающийся мальчишечий голос, внезапно раздавшийся из гостиной, заставил их вздрогнуть. Прервав растерянное молчание, женщина легонько подтолкнула мужчину к двери.

– Иди, иди, – зашептала она, – сам с тобой заговорил, иди!

– Я знал, что сегодня будет хороший день, – тоже шёпотом ответил он и вошёл в гостиную, стараясь сохранить вид будничный и простой: ну что такого, в самом деле, обычная семья, один спрашивает, другой отвечает.

– Тон Шепарда, как я уже сказал, удивительная иллюзия, – мужчина и мальчик склонились над экраном планшета, рассматривая изогнутые линии звукового ряда.

– Ты же знаешь, что такое иллюзия? – спросил мужчина.

– Знаю, – сказал мальчик, – иллюзия это когда кажется.

– Правильно. Так вот, когда слушаешь ряд Шепарда, кажется, что звук может понижаться бесконечно. Вот, я включаю.

Комнату наполнило странное, неприятное гудение, похожее на постепенно увеличивающуюся боль. Звук растягивался, становился всё ниже, и слух погружался во что-то вязкое, полугнилое.

Мальчик внимательно смотрел на экран, а потом скривился:

– Выключите, пожалуйста. Зачем оно такое нужно, а?

Мужчина пожал плечами:

– Психолог придумал. Экспериментатор какой-то над человеческим восприятием. Даже не знаю, чего он хотел добиться. Мне тоже не нравится, честно говоря.

В комнате стало тихо.

Оба они почувствовали в тишине, как уходит, растворяется напряжение, до краёв наполнявшее квартиру последние три месяца – с того самого дня, когда мужчина пришёл сюда с чемоданом, а мальчик отказался разговаривать.

Тикали часы. Внизу глухо хлопнула подъездная дверь.

– Мне, знаете, что больше всего не нравится, – неожиданно сказал мальчик, – что эта штука бесконечно вниз падает. Пусть это только кажется. Можно вот так сидеть и слушать, и даже не знать, когда это всё закончится и когда ты наконец-то упадешь.

– Думаешь, так и в жизни бывает, да? – спросил мужчина.

Мальчик кивнул.

– Ну, тут я тебя утешу, – мужчина снова улыбался, – тон Шепарда может не только опускаться, но и подниматься. Звук, конечно, тоже не из приятных, но лучше ведь вверх лететь, а не падать чёрт знает куда, правда?

– Правда. Дядь Вить, у вас краска на носу, – сказал мальчик.

В коридоре беззвучно заплакала женщина, прижав ладони к лицу, мешая слёзы с косметикой и прилипчивым серебром. Эти дурацкие блёстки, так нелепо вылетевшие из рук невзрачного саксофониста, оказались волшебным средством, магической пылью, подарком доброй феи своей бедной, заблудшей, погрязшей в тоске крестнице.

И пусть девочке уже почти тридцать девять, и плещется за спиной горькое море неудачного брака, но она сумела, всё выдержала – и выбралась на сухой, безопасный берег с новым спутником – немного странным, но совершенно необходимым. И всё оказалось так просто – не нужен им был никакой психолог (покажите сыну, как вы его любите), никакие советы опытных, по три раза разведённых подруг (да всыпь ему хорошенько и компьютер отбери), никакие мамины утешения (живи для сына, какая любовь в твоём возрасте). Ничего этого не нужно было, а пригодился только зимний вечер, подвальное кафе и неожиданный саксофон в серебряных блёстках. Мудрёная алхимия времени спасает каждого, и для всех нас в итоге прозвучит

одна и та же песня

в моей голове – одна и та же – злость на других, жалость к себе. Всё было так хорошо, всё было так ровно, всё шло, как было задумано. Вся жизнь была предрешена и заполнена. Я составил правила, определил границы, заранее придумал схемы разговоров и поступков. Мне было легко оттого, что ничего непредвиденного со мной случиться не могло. Ведь, если подумать, всё можно сделать формулой, достаточно лишь продумать её составляющие, расположить их в нужном порядке и со спокойной уверенностью ждать результатов.

Жаль только, что некоторые элементы моей формулы – безличные Икс и Игрек – вдруг оказались не я. А ведь в самых моих сокровенных мечтах я не раз представлял, как было бы хорошо, если бы все люди в мире стали мной. Никакой непредсказуемости, никаких сюрпризов, никаких проблем. Чистота, порядок, покой. Думаете, странные мечты? Ну нет, не стоит лукавить – я уверен, что каждый из вас хотя бы раз в жизни мечтал о мировом господстве. Скажете, нет? А я не поверю.

Одна из самых любимых моих, многократными повторами проверенных схем – дорога от работы до дома – свежевыстроенной многоэтажки в лучшем районе города. Я получал искреннее удовольствие от того, что путь мой представлял собой правильный прямой угол – выходя из офиса, я шел прямо, потом сворачивал направо, снова шёл прямо и заходил в собственный подъезд.

После изгнания из упорядоченного, своими руками выстроенного идеального мира я, вероятно, немного повредился рассудком – и вот уже второй раз, не задумываясь, выходил с работы и шёл знакомым до трещинки асфальтовым полотном до подъездной двери – двери своего бывшего дома.

Первый раз я очнулся от холода домофонных кнопок. Мною придуманная комбинация отчего-то не сработала, пальцы замёрзли, и я пришёл в себя, вспомнив, что здесь уже не живу.

И вот сегодня – дорога без мыслей, открытый настежь подъезд, мимолётное возмущение – опять старуха с пятого этажа не захлопнула дверь, и внезапное возвращение сознания и чувства себя.

Проверим, где я. Так, знакомый коврик, резиновый, легко моющийся материал, цена сто пятьдесят три рубля. Телескопический глазок – надёжная вещь, куплен с хорошей скидкой. Аккуратная кнопка звонка – самостоятельно мною установленного. Один лишь вопрос – я позвонил или нет?

Отчего-то я не мог сдвинуться с места. А внутри меня что-то, наоборот, двигалось и поднималось – неужели я собираюсь позорно плакать под дверью? Пустите, пустите меня обратно, там всё сделано под меня и для меня, даже стены обрели форму моего тела, мягкая мебель ждёт только моей тяжести, посуда притихла в кухонном шкафу и хочет только моих прикосновений! Это неправильно, несправедливо! Почему я не могу быть там, а стою здесь, и купленный мной коврик выпачкан какой-то серебристой дрянью?

С отвращением я отступаю назад и осматриваю выпачканные блёстками подошвы. За дверью слышны голоса, в ванной льётся вода, играет музыка. Видимо, я всё-таки не успел нажать на кнопку. Или, может быть, они затаились и не хотят открывать, чужие теперь Икс и Игрек – я думал, что они это я, а они, оказывается, мной не стали. Стоп. Внутри моего бывшего мира должны быть только два голоса – голос Икс и голос Игрек – моя вселенная должна ждать своего хозяина, не меняя ничего: ни капли, ни нитки, ни звука. Но я слышу мужской голос! Незнакомый мужской голос!

В голове моей звенит и рушится, я разворачиваюсь и бегу прочь, испуганный, как никогда.

Я возвращаюсь туда, где ночую теперь: моя старая однокомнатная квартира без мебели и занавесок. В прошлой жизни я предполагал, что выгодно продам её и куплю автомобиль. А теперь я лежу на полу и слушаю эхо собственного сердца, отражающееся от голых стен. Единственное, что проникает в мою пустоту – тихая и фальшивая колыбельная за стеной. Там, в соседней квартире, живёт толстая молодая женщина с неприятным лицом и тусклым ребенком. Они возятся и издают звуки – в своей тёмной, до омерзения незнакомой жизни, где-то

под ракитовым кустом

живёт волк. Капает дождь, волк мокрый, но всё равно сидит, не уходит. Волк ждёт вечера, когда Ксюша пойдёт спать, повернётся неловко во сне, скомкает одеяло и откроет под волчьи зубы беззащитный бок.

Ксюша знает точно, что волк кусается не до крови, а так, осторожно, но крепко, не вырвешься. Схватит и потащит в лес, под ракитовый куст с мягкими голыми прутиками – в волчьем лесу не бывает весны, только поздняя осень, серенькая, как звериная шкура.

Зачем волку нужен пятилетний ребенок, непонятно. Может быть, ему холодно, может быть, хочется поговорить. О том, что волки иногда едят детей, Ксюша старается не думать – это уже не колыбельная получится, а очень страшная сказка.

Песенку про волка и ракитовый кусток Ксюша не любит, но отчего-то не может сказать об этом маме. Возможно, потому, что мама знает только одну колыбельную: вот эту, осеннюю, мокрую, волчью. А если Ксюша откажется её слушать, и мама совсем перестанет петь на ночь? Об этом тоже думать не хочется. Хочется спать и не бояться, укутаться хорошенько – особенно по бокам – и спать, спать.

Мама замолкает, целует Ксюшу в нос, уходит на кухню и заводит там специальную вечернюю музыку: стук-постук кастрюльками, ложками и чашками, журчание воды в раковине, скрип деревянных шкафчиков, а потом тишина и вздох. Мама думает, что Ксюша уже спит, и вздыхает почти в голос:

– Охохо-хохооо.

Это значит, что посуда вымыта, день закончен и Ксюше уже можно закрыть глаза.

Волк, должно быть, лежит сейчас под мокрой ракитой, и лапы у него подрагивают. Он устал, ведь звери в лесу должны много бегать и скакать. А вот люди бегают редко, особенно взрослые. И Ксюша вспоминает странного дядьку, недавно поселившегося в соседней квартире. Он всегда ходил медленно и ровно, как положено взрослым, а сегодня вдруг промчался мимо по лестнице, прыгая через три ступеньки, и чуть не сбил Ксюшу с ног. Может, этот дядька на самом деле волк? Ксюша ёжится под одеялом, со страхом глядит в темноту и даже подумывает, не позвать ли маму.

Но потом решает, что не нужно, и закрывает глаза.

В крохотном промежутке между сном и явью, полусонном пространстве, открывающемся лишь на мгновение – для осознания и забытия, Ксюша плывёт и движется, а потом становится огромной, размером с комнату, улицу, город. Целую секунду девочка вглядывается в собственный мир – сахарные булочки, рыжий котёнок, стопка ярких книжек, зелёный кафель в ванной, толстые голуби на утоптанном снегу, мокрые варежки, чужие лица, бесконечно высокое небо и жёлтая лампочка у подъезда.

Секунда завершается, и Ксюша спит. Она видит во сне бегущего по лестнице соседа – как там говорится в сказках: зайчик побежал, только пятки засверкали. Но дядька совсем не зайчик – из-под его короткого пальто торчит ободранный волчий хвост, а вместо начищенных ботинок по ступенькам топочут серые волчьи лапы. Они и вправду сверкают на бегу – левая лапа волка почему-то выпачкана мелкими серебряными блёстками. Лестница вдруг вытягивается, выпрямляется, уходит вверх, теряет перила и качается из стороны в сторону, но волк не падает, а всё бежит и бежит, и самый ужас в том, что он остаётся на месте.

Ксюша всхлипывает во сне, машет руками, переворачивается и сбрасывает спасительную одеяльную защиту. Её бок в жёлтой пижаме – законная звериная добыча – открыт. За окном темно, улицы пусты, все колыбельные спеты, а утро ещё так далеко – наступает время волчьего бега – у самой кроватки, кругами, бесшумно.

Но девочка уходит из страшного сна, прячется в другую сказку, где нет волков, а есть весёлая красная машина и толстенькие щенки.

Мама тихонько укрывает Ксюшу, и теперь спящая в полной безопасности, далеко-далеко от волка с серебряным следом и мокрого ракитового куста – пристанища сумерек и осенней печали.

Жаль, что мама не видит её снов и не знает её страхов. Огромная вселенная детства дышит рядом, вращаясь и расцветая, безо всякого ведома взрослых. Мамины заботы просты – чистые уши и сытость, и летит мимо обычный вечер обычного дня, который не вспомнят ни завтра, ни через год. А потом, как и тысячи лет до этого, приходит

ночь

не лучшее время для собачьих прогулок. Этот подъезд пёс облюбовал давно – здесь тепло, темно, и двери не закрыты даже в холода. Устроившись у ребристого бока батареи, пёс сворачивается клубком, но вдруг поднимает острый нос и нюхает пыльный воздух.

Кроме привычного: горелого масла, влажности ванных комнат, кошачьей наглости – пёс чувствует что-то тревожное, манящее. Осмелев от удивления, он выходит из-под лестницы и осторожно поднимается за новым запахом на второй этаж.

Три квартиры. От одной пахнет ребёнком – маленькой девочкой, а ещё сладким хлебом, тишиной и сном. Вторая квартира пуста – уже давно, а вот из третьей льётся человеческая злость и тоска – такой аромат псу знаком не понаслышке. У двери пёс видит странные блестящие отметины, словно кто-то выпачкал ботинки чем-то непонятным и вытер их потом о крашеный пол.

Пёс аккуратно обнюхивает находку, потом спускается вниз, медлит мгновение, оглядываясь на тёплую темноту своего убежища, и выходит на улицу.

Невидимые человеческому взгляду истории, путаницы решений, дорог, потерь и обретений расстилаются перед собачьим обонянием яркими цветными узорами. Но пса интересует лишь одна нитка этого полотна, и он бежит, не теряя пути, мимо мусорных баков, гаражей, вдоль освещённой зябнущими фонарями улицы.

Серебряные следы ведут к новому, недавно выстроенному дому: от таких пёс держится подальше – слишком просторно и светло. Здесь не найдёшь мисок с кашей и супом, а вот схлопотать по тощему боку легко. Пёс давно понял, что красиво одетые, вычищенные до волоска люди защищают свои границы куда активнее тех, кто ходит в старых ботинках и ужинает минтаем.

Подъезд опасного дома плотно закрыт, а нужная нить запаха чётко входит внутрь. Но одновременно и выходит из него, становясь всё яснее, и ведёт направо, в лабиринты дворов.

Пёс бежит дальше, и след уже так ярок, что нет никаких сомнений в верности дороги. Между двумя жилыми домами, сквозь разинутую пасть подворотни, мимо спящей детской площадки, сквера и закрытого на ночь магазина.

Рядом с высоким, вычищенным от снега магазинным крыльцом прячется лестница, ведущая в подвал. Серебро тянется именно туда, но пёс не торопится – кроме серебряного запаха, здесь слишком много разных, неизвестных следов. Из подвала тянет пивом, перчёными сухарями и кислым соусом.

Пёс устал и замёрз, но любопытство заставляет его сделать ещё несколько шагов. Крутые ступени ведут вниз, к обитой деревом двери, а рядом с ней стоит человек, перепачканный серебряной пылью с ног до головы. Псу страшно и трепетно – он запрокидывает морду и коротко воет на равнодушную пустую улицу.

– Ну что, что? – отзывается человек и тоже поднимает голову. – Ты откуда такой? Чего кричишь? Иди-ка сюда, у меня тут есть кой-чего, – и шелестит пакетом.

Забыв обычное недоверие, пёс спускается по ступенькам и охотно принимает из незнакомых рук скользкие куски колбасы.

– Вот и хорошо, – человек смотрит на пса и улыбается, – ты бродяга, да? Со мной пойдёшь? У меня тепло. У меня музыка. Ты саксофон любишь? Как я сегодня сыграл, а! Блестяще!

Он смеётся, встаёт, пошатываясь, вешает на плечо большой футляр, собирает остатки распотрошённых бутербродов в пакет и поднимается по лестнице. Пёс идёт рядом, наблюдая, как сверкают серебряные человеческие следы в синем свете вывески, бросающей на снег расплывающиеся проекции двух слов:

БУМАЖНЫЙ САКСОФОН