Максим ЕРШОВ. И БУДЕТ ВСЁ ИНАЧЕ… Из книги стихов «Виолончель»

Автор: Максим ЕРШОВ | Рубрика: ПОЭЗИЯ | Просмотров: 74 | Дата: 2017-10-05 | Комментариев: 0

 

Максим ЕРШОВ

И БУДЕТ ВСЁ ИНАЧЕ…

(Из книги стихов «Виолончель»)

 

ВСЁ НЕ ТО

                                  Опять не те, и лица, и слова.

                                  Моя ли русая устала голова?

                                                            Тамара Ершова

Опять не те, и лица, и слова.

Уйду один, теряясь в ритме сердца, –

тихонько скрипнет крашеная дверца

и примет шаг опавшая листва…

 

Сие не фраза – тяжкий вздох судьбы,

которой петь – нужны слова другие.

А тут – в такие годы! – ностальгия

томит, как привязь старой ворожбы.

 

Друзья мои! Я с вами заскучал:

Постыл мне смех, и надоела водка.

У берегов застряла наша лодка,

а гимн победный так и не звучал.

 

В пыли застольной наши рукава…

Смотрю в окно: а не пора ли трогать?

Там, под дождями, побурела опадь,

а здесь не те –

                       ни лица, ни слова…

 

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Память может кольнуть, как финка,

потащить, словно речка к устью,

и вот так – в суматохе рынка –

зазвучать тополиной грустью...

 

Значит, я не пройду и снова

заверну, появляясь шатко,

замирая напротив, чтобы

посмотреть, теребя перчатку...

 

Слева светится ряд цветочный.

Справа сыра и масла айсберг.

На весах, голубых и точных,

ты торгуешь, скрывая насморк.

 

Только что мне? Я путник в дюнах,

озаренный улыбкой давней!

Пролегла в горизонты юность.

Ты, кровиночка, навсегда в ней.

 

Это можно назвать любовью.

Десять лет я всё глуше, глуше

отношений бросаюсь новью,

никого не запомнив лучше.

 

И бог весть – кто сказал, что поздно?

Да… прости… да, семья и дети…

Хочешь розы? Вот эти розы –

их красивее нет на свете…

 

* * *

Ату – друзей. Ату – подруг.

У них – нужда недолговечная.

Подарками из этих рук

башка бедовая увенчана.

 

Заходишь на четвертый круг?

В груди – заноза, в жизни – трещина?

Один есть у мужчины друг:

навеки преданная женщина.

 

СПЕЦКОНТИНГЕНТ

Взгляну, услышу – станет горько:

падёж надежд

найти спасительную зорьку

в глазах невежд.

К чему исканья, грезы, басни?

И там, и здесь –

что в жизни важно? Безопасность,

еда и секс!

 

Хотят, проживши обезьянно

десятки лет,

башкой мотая окаянной,

покинуть свет,

не выжрав всей колбаски милой

в один присест.

И попросить, чтоб над могилой

был, все же, крест…

 

Я слышу вечный топот, гогот,

упрек звезде.

О Николай Васильич Гоголь,

ну где Вы, где?

Играть на скрипке в рукавицах!

Какой кошмар...

Лепить сомнения на лицах –

вот Божий дар.

 

ОТЧАЯНИЕ

Мне снова жаль себя...

Мне снова жаль весь мир...

Я прячу на груди оплеванные крылья.

И в этот миг хочу, чтоб стал я прост и сир –

чтоб стала по плечу и мне судьба кобылья:

идти куда ведут и думать телом...

 

Нет!

Я снова устою, печаль свою листая,

хоть точно бьет в ребро предательский кастет,

которым крещена вся ваша стая...

 

Я, так же как и вы, иду на шум страстей,

смеюсь и плачу, как душа живая.

Но там, где надо бить, чтоб просто быть как все, –

там я молчу, презренья не скрывая.

 

И пусть гудит во мне отчаянье моё

и бита сорок раз единственная карта,

я знаю: только так поэзия живёт –

как лик весны живет в страданьях марта.

 

САГА О ГЕНИИ

1.

Среди мистерий и стихий,

от точки к точке,

я заставлял свои стихи

мерцать на строчке.

 

Но, будто в острие пера

вселился демон, –

у слов не ладилась игра,

двоилась тема.

И вдохновение не шло!

И – без ответа –

сомненье мучило и жгло:

«Зачем всё это?..».

 

В камине языки огня

тянулись выше.

Тоска напала на меня,

я встал и вышел.

Окинул улицу с крыльца,

ссутулил плечи.

Вписался отблеском лица

в пустынный вечер.

 

Переливались свет и мгла.

И пенье снега.

Смотрели мирно купола

на человека.

вращалась медленно земля

в потоках кварца...

И тут я у стены кремля

увидел старца.

 

Я дал ему рублей за всех,

кто ходит мимо.

И посмотрел он снизу-вверх

неумолимо:

– Скажи мне, что с тобой не так?

Ты слышишь скрипки?

Я вижу: ты идешь в кабак,

ловить улыбки.

 

В ответ я бросил (свысока):

– Мне воздух душен...

– Сынок, послушай старика –

я знаю души.

В тебе, поэт, я вижу страсть

грустить о мире!

Позволь же для тебя сыграть

на ветхой лире...

 

2.

Там, где качаются цветы

от дуновений,

жил сын молоденькой Мечты –

наивный Гений.

И стерегла его Гроза

в эдемском чуде.

Но он увидел и сказал:

– Смотрите – люди!

Я знаю, я рожден на свет,

чтоб стать примером –

петь о Мечте и Красоте,

назло химерам!..

И цепенела Красота

над другом милым,

в тот час, когда его Мечта

благословила.

 

И он пошел среди людей.

И для любого

на гул широких площадей

он вынес слово.

А люди безучастно шли

в оковах мнений.

Стоял, как памятник в пыли,

прекрасный Гений.

Он рисовал им лик Мечты

с трибун искусства.

И образ звездной высоты

земного чувства.

Но чуждым оставался люд

его парений.

И умолкал под хруст валют

несчастный Гений...

 

Как повелось, тому и быть!

И сон в награду!

Но разве мог себя забыть,

кто знает правду?

Он стал в отчаянье гореть

листвой осенней.

А рядом хохотала Смерть:

– Безумный Гений!..

Она свою узнала цель!

Узнал и Гений,

и Смерти предложил дуэль

без рассуждений.

 

Они сошлись на площадях

и в чистом поле,

в грядущем, в прошлом, в новостях,

в любви и боли.

И там, где млечные мосты

и капители,

вселенских искр и звезд снопы

с мечей летели...

 

У Смерти твердая рука –

от повторений!

И помнят долгие века,

как падал Гений.

Он падал на виду у всех,

как цвет весенний.

И всё смотрел, смотрел он вверх,

отважный Гений.

 

И пели, вдруг почуяв связь,

хоры, органы.

Смотрели люди, затаясь,

дышали страны.

Он крикнул: – Солнце – не свеча!

Взойду другими!..

И нам с тобою завещал:

всему дать имя.

 

За ним пришла его Гроза,

в упреках молний.

И тело унесла назад –

к пределам горним.

Мечта забыла Белый Свет.

Но для скитальца –

остался след. Остался след!

И путь остался...

 

3.

Дохнула снегом кутерьма.

Смолк нищий…

Что же?

Нас ни зима и ни тюрьма

не уничтожит!

Я свет увидел впереди,

унявший тени…

Сказал старик: – Иди, иди!

Он с нами – Гений…

 

* * *

Не верьте им – что сила лишь во зле,

что былью поросла дорожка к свету,

что солнце догорает в вечной мгле,

что у мечты на хохот нет ответа,

что у любви панельный только шаг,

что ничего нам Родина не значит…

 

Не верьте им,

что все навеки так.

Не верьте же!

И будет всё иначе.

 

БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ

                                           О, разве, разве клясться надо

                                           В старинной верности навек?

                                                                                        Блок

Вот твой плащ, случайная. Вот – утро.

Каждому свои судьба и путь.

Книга нашей жизни – Камасутра.

Улыбайся! Выдохни. Забудь.

 

Да, мне жаль. Тебе я благодарен

за порыв твой – жест твой озорной,

что был так недорого подарен

и сгорел меж мною и тобой.

 

Я таких – ненужных и нелишних,

юных, но уже таящих страх,

походя, как ветку спелой вишни,

оборвав, бросаю в трех шагах.

 

Вот и ты. Зачем ты так смотрела?

Покатилась страсть, как снежный ком.

Вечного чего же ты хотела,

легкость выбивая каблучком?

 

Я тебе скажу: любовь как ваза –

надо чаше в ней менять цветы.

Жаль, букет теряет раз от раза

свежесть первозданной красоты.

 

В гонке этой выветрятся души,

станут недоверчивы сердца.

Твой порыв бывал уже задушен

злой усмешкой милого лица?

 

Ничего, со мною тоже было:

тяжкие, горячечные дни…

Главное – уменье с новой силой

зажигать бенгальские огни.

 

И, кружа улыбкой и походкой,

теребя струну в гитарах душ,

подкреплять слова прозрачной водкой,

подправлять помаду, лак и тушь…

 

Может быть, когда-то на излете,

может, снова ты и снова я,

не найдя покоя в буйстве плоти,

вспомним слово тихое: «семья».

 

И, собрав поблекшие обломки,

вымолим за всё одну свечу.

Может быть, обняв, как стебель тонкий,

я навек прижму тебя к плечу…

 

Не смотри так! И жалеть не надо.

Все огни, которыми живем,

напоследок – радостью для взгляда –

запускают в синий окоем.

 

Пусть прощальный выстудит запястье

поцелуй, который не стряхнуть…

Дольче вита, зайчик мой! Прощайте.

Каждому свои судьба и путь.

 

ОПИУМ

...Очнулись мы рядом. С окна бил свет.

У тебя – холодные были слёзы.

У меня – холодные были слёзы.

Окурками гасли в мозгах вопросы.

Мы знали – у нас есть один ответ.

 

Мы вышли в колючий февральский день…

Иль осень кроны рвала на клочья?

А может, все было июньской ночью?

Нет, кажется, – помнишь? – хрустела почва

и мёрзла на сером ветру сирень.

 

Спешили. Мы знали: часы убьют

последние силы в несчастном теле.

Мы продали что-то, набрали денег,

дошли до того, кто счастье делит,

и взяли своё, и нашли приют.

 

Мы быстро вошли и закрыли крюк.

Завесили проблески мутных стёкол.

И ты торопил – ты стенал жестоко,

а все проделал легко и тонко,

как старый, разученный напрочь трюк…

 

И когда ты присел у моих колен,

у тебя, мой дружок, – рука дрожала.

У меня, мой дружок, – рука дрожала.

Мы – в два таланта – вонзали жала

прямо в распятья корявых вен…

 

БЕЛАЯ СМЕРТЬ

Утром – ты вкован в ужас,

утром – пугают окна.

Всё будет только хуже,

если лежать без сил.

Утром опять сдаешься,

просто ломаясь тонко,

вечером, в хлам и сопли,

думаешь: победил!..

 

Если в паденье этом

захочешь рвануть обратно

маятник белой смерти,

замерший на весу, –

смотри в глаза человека,

которому все понятно,

и кипу последних "соток"

обратно в карман засунь.

 

В глазах твоего торговца –

кругах от вчерашних колик,

дрожащих неровным блеском,

словно немытым стеклом, –

надо успеть увидеть

крестик свой, брат, и нолик –

в точке большого страха,

суженного зрачком.

 

С каждой неделей поздно:

мыслей редеет крона,

ты свой теряешь берег,

синим огнём горишь.

Ты каждый день сдаёшься!

Нет в тебе больше звона:

ты – жестяная банка,

ты – тараканий движ.

 

Каждую каплю крови

жертвенник примет ватный,

каждый твой друг клянётся

именем сатаны.

Маятник жалкой смерти

надо рвануть обратно

жестким усилием воли,

в котором клыки видны!

 

Сможешь – почуешь землю

в ласковой песне лета,

увидишь: звезда всё та же

у главной твоей мечты…

Выйдешь встречать человека,

который заждался где-то,

которому очень важно,

чтоб ты подарил цветы.

 

ПИОН

Как весной повеет,

оживет росток –

бабушка лелеет

ласковый цветок.

И, подняв на лапах

голову-бутон,

Источает запах

бабушкин пион.

 

Розовость и алость

царствуют в саду, –

ах, какая жалость,

что не на виду!

Вы б не разбирали,

кто в кого влюблён,

взяли б, да сорвали

бабушкин пион…

 

Только не об этом

я хотел сказать.

Вновь над белым светом

собралась гроза…

И звучит для судеб

отходной канон.

Что с тобою будет,

бабушкин пион?

 

ДОМ

Стоит он – живая осень,

как ветеран нахмурен,

стоит и сдаётся медленно

под вечностью облаков.

Корни его забытые

лезут стоствольем бурым,

и машут зелёной жатвой

наивных своих листков.

 

Он помнит всё глуше, глуше,

как уходил хозяин,

собрав по себе последний –

первый в жизни эскорт.

Помнит, как было раньше –

клялся бы честью ставен! –

звонок раздавался чаще

и был по-иному твёрд.

 

Помнит, как все входили –

дружно, большой и малый,

в двери несли улыбок

фамильную бирюзу.

Он до сих пор не знает,

что же на свете стало:

все разбрелись по жизни,

как по грибы в лесу…

 

Глупый! Чего ж тут видеть:

стала тяжельше крыша –

время в бульдожьей хватке

жесткий имеет вес.

Все мы теперь другие.

Ныне ценится выше

тайны родного крова

просто – кровельный лес.

 

…Снова горят пионы

розовым чутким цветом,

тянется также к солнцу

отчаянная трава.

Бабушка ходит тихо,

щурясь последним светом, –

она ото всех скрывает

прощаний своих слова.

 

Я не хочу прощаться!

Но мне, по дороге торной,

под облака другие –

там уже ждут гостей.

Видно, я много правды

знаю в вопросах спорных…

Слушай, мой дом, трубою

свист от моих вестей.