Игорь АЛЬМЕЧИТОВ. ДО НЕВОЗМОЖНОСТИ УНЯТЬ… Рассказы

Автор: Игорь АЛЬМЕЧИТОВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 222 | Дата: 2017-09-15 | Комментариев: 0

 

Игорь АЛЬМЕЧИТОВ

ДО НЕВОЗМОЖНОСТИ УНЯТЬ…

Рассказы

 

 

A Fall Time ([1])

 

…Он лежал на кровати, привычно рассматривая плохо побеленный потолок. Отсутствие дела тяготило, и он пытался занять себя подсчетом старых трещин, паутиной растянувшихся над головой.

 Сегодня он порвал с женой. Казалось, в последний раз. Хотя сколько их было “последних разов”? С обещаниями, просьбами, обидами, приступами нежности, бешенства и отчаяния?

 Они и без того уже не жили вместе больше двух лет, но от этой мысли легче не становилось.

 Он отдавал себе отчет, насколько был слаб и податлив. Вид молчавшего телефона особенно отвратительно действовал на психику именно в незанятые вечера. Настроение сразу портилось, в голову лезли навязчивые картины: рисовалась та, другая квартира, где сейчас была она, возможно, не одна. Убеждая себя, что это его не касается, уже не касается, он подходил к телефону, садился на корточки и начинал искать предлог, чтобы позвонить.

 Он знал, насколько был неправ, считая ее своей вещью, но ничего не мог поделать с собой. Само отношение это прочно осело где-то в подсознании…

 Корча от смущения рожи в зеркало, он напряженно слушал зависшую в трубке тишину и облегченно вздыхал, лишь когда раздавались короткие гудки. Это давало недолгую передышку перед новой попыткой. Но чаще гудки были изнуряюще долгими, и уже после нескольких секунд ожидания он начинал жалеть, что поддался соблазну набрать номер. Ложился на кровать, закрывал глаза и отдавал себя в руки больному воображению, предчувствуя, во что оно превратит его через четверть часа…

 Что их удерживало так долго от окончательного разрыва? Все его “загоны”, как она говорила, давно и прочно вросли в него, став даже не второй, а, пожалуй, единственной натурой и справиться с собой он был не в состоянии. Тем более – измениться. Впрочем, так ли уж он хотел меняться?.. Вот именно…

 …С каждым днем становилось все холоднее. Отопление не работало. Он закутывался в одеяло и нагревал свой собственный мир, который знал от края до края… Что-то было в нем от смирения. В такие моменты он думал о бездомных, мерзнущих в подворотнях и на чердаках, и жизнь казалась вполне сносной, а собственные проблемы мелкими и переносимыми… Десятки образов двигались параллельно. Совершенно незаметно можно было затеряться в них, лишь по положению часовых стрелок обнаруживая, что мир внутри был не менее интересен, чем снаружи и требовал такого же внимания и терпения…

 

 …Он не выдержал через два дня. Ощущение свободы было слишком необычным, чтобы не проверить его. К тому же жизнь вообще воспринималась большой шуткой. И он пытался относиться к ней соответственно: смеялся, когда было весело, обижался, когда смеялись над ним, психовал или грустил, когда оставался в одиночестве. Но восприятие всего как большого розыгрыша, придуманного специально для него, не оставляло никогда…

– Здравствуйте, вы не пригласите… – он намеренно запнулся, не желая произносить ее имя. Знал же, что кроме нее все равно никто не поднимет трубку, но продолжал ломать комедию даже перед самим собой.

 – Пригласим, пригласим, – как всегда она перебила его не совсем уверенный голос и, казалось, даже обрадовалась.

 Нужно было сказать что-то, но он молчал. Наконец, молчание осязаемой тишиной стало давить на слух.

 – Как жизнь?..

 Она засмеялась:

 – Как обычно… не лучше, чем у тебя…

 – Просто позвонил узнать как дела…

 – Ты определись, мальчик, – этот покровительственный тон с неизвестно откуда выуженным, до банального обидным обращением всегда бесил его. Но сейчас он дал себе слово не обижаться.

 – Что нового?

 – Все по-старому, – она намеренно издевалась над ним, наслаждаясь его подвешенным состоянием. Отчего-то вдруг дико захотелось положить трубку, но он чувствовал, насколько нелепым будет выглядеть даже в собственных глазах.

 – Чем занимаешься? – опять не то. Он никак не мог нащупать твердую почву.

 – Ничем…

 – Я тебя не очень отвлекаю? – “Господи, ну что за идиотизм!”

 – Да, нет, не очень… Ты чем занимаешься? – наконец-то.

 – Да, вот, решил позвонить… Соскучился, – последнее слово чересчур бодро. Нарочито бодро. И фальшиво. Настолько фальшиво, что она не выдержала и засмеялась.

 – Не прошло и полгода, – он смущенно кусал ногти, подыскивая следующую фразу.

 – Чем занимаешься? – Еще несколько секунд передышки.

 – Ничем.

 – Не хочешь погулять? – Он уже знал ответ, но тянул время, надеясь отыскать что-то нейтральное, чтобы выровнять разговор.

 – Не-а, уже поздно, – подумала секунду, – не сидится дома?

 Она всегда была в более выгодном положении, чем он. Общение для нее было просто словами, несущими смысл. С ним все было иначе. Слова, их оттенки, интонации… Он слишком много времени тратил на поиск вторых, скрытых значений, упуская часто саму суть.

 – Да, не сидится, – как затихающее эхо. – Может все-таки выйдешь? – вышло совсем просительно.

 – Нет, правда, уже поздно… Случилось что-нибудь?

 – Да, нет, все в порядке... Просто хотелось тебя увидеть.

 Молчание.

 – Мы же договорились больше не видеться…

Он смущенно кивал отражению в зеркале.

 – Понимаешь, я не могу с тобой… и без тебя тоже не получается, – старая, избитая фраза, которой он уже привык заполнять пустоты в разговоре.

 Опять молчание.

 – Когда имеешь – не ценишь, когда теряешь – жалеешь.

 Он вдруг разозлился на ее привычные банальности, но вздохнул, подтверждая.

 – Ну, сколько это будет продолжаться?

 – Не знаю.

 – Мы же все решили.

 – Да, решили.

 Надо было прощаться, но он намеренно тянул время. Его никогда не хватало на что-то крупное. Сплошные импульсы. Он не знал, чего хотел от нее, не знал о чем говорить, если увидит, не знал, зачем пытается продолжать то, чему давно уже пора было закончиться.

 – Идиотизм какой-то. Не знаю даже зачем звоню. – Она молчала. – Каждый день одно и тоже. Расстаюсь с тобой, думаю – закончилось. И потом опять все заново. – Он не был уверен, что говорит правду, но останавливаться не хотелось – сейчас он и сам нравился себе, одинокий и несчастный.  – Ты сама говорила, чтобы познакомился с кем-нибудь. – Он резко замолчал, ожидая реакции.

 – Ну и что?

 – Что?.. Да, ладно, не важно… – он уже жалел, что заикнулся об этом.

 – А все-таки?

 – Все-таки?.. Стоит начинать, заранее зная, чем все закончится?

 – Ну и чем все закончится?

 – Ничем… Хотя какая разница? Дело ведь не в них, а во мне… – он вдруг почувствовал, как устал. – Ладно, извини, что позвонил, – ужасно захотелось положить трубку, надеть наушники, залезть под одеяло и спрятаться за хриплым ревом саксофона. На что он надеялся, когда набирал номер? На приглашение? Пожалуй. Хотя теперь было уже все равно.

 Она молчала.

 – На улице холодно… Заходи, просто чаю попьем… Только потом ты пойдешь домой.

 – Хорошо… – голос сел. – Где-то через полчаса. Ладно?

 – Давай, я жду.

 – Ну, все. Счастливо.

 – Счастливо.

 Он положил трубку и вдруг ощутил всю абсурдность ситуации. Теперь, после полученного приглашения, мгновенно расхотелось куда-либо идти. Он подумал было бы ли это так, если бы его не пригласили. Вряд ли.

 Он опять запутался в паутине собственных сомнений…

 

 …На улице было холодно и сыро. Он поежился от ветра и поднял воротник пальто. Полчаса по пустому городу. Хотя, это было привычно. Пугало другое – бессмысленность очередной попытки вернуть все на прежние места. Пусть даже ненадолго.

 Он шел, не выбирая дороги, переступая лужи, изредка обходя самые большие из них. “Господи, как же глупо… Ну, зачем я иду туда?.. Одно и то же…”. Он злился на свою слабость, неумение сказать твердое “нет” прежде всего самому себе, неумение вовремя уйти. “Пытаюсь удержать ее… Зачем?.. Сейчас опять буду врать себе и ей, что не могу один… Хотя, почему врать?.. Ведь действительно не могу…”. Он подумал обо всех знакомых, что пытался и пытается удержать. Желание приобретать, не теряя, владеть, не делясь. Он боялся потерять их всех, сотни раз давая себе слово не привыкать ни к кому, сотни раз нарушая его, обманывая себя и их, пытаясь любым способом удержать всех сразу. “Где я сам, настоящий?.. Готов клясться каждой, повторяю одни и те же слова всем подряд…” Вспомнил десятки случаев, когда и сам начинал верить себе, слыша одинаковые слова и даже те же самые интонации, которые уже произносил в других местах, другим людям.

 Он разогрелся от ходьбы и уже не обращал внимания ни на сырой ветер, ни на лужи под ногами. Где-то именно сейчас, в промежутке между депрессией и встречей, он, наконец, почувствовал уверенность и умиротворение. Ощущение было совсем зыбким. “Было бы так всегда – прожить в этом состоянии ожидания чего-то нового… или может быть лучшего… Бог его знает…”.

 Вспомнил вдруг, как несколько недель назад у нее на кухне слушал музыку. Она сидела напротив и напряженно разглядывала его. Он был не против – так повторялось почти каждый раз, когда над столом повисало молчание. Потом неуверенно произнесла:

 – Знаешь, звонила Татьяна, просила данные паспорта… – он ожидал привычного разговора о разводе и немного удивился, услышав неожиданную просьбу.

 – Чьи?

 – Мои, твои…

 – Зачем? – он встряхнул головой, пытаясь вникнуть в смысл слов.

 – Они собирают подписи за какой-то референдум…

 – Понятно… – он не смог скрыть разочарования.

 – Да, нет, ты не понял… Там много пунктов. Например, чтобы в Чечне была только профессиональная армия. Я имею в виду по контракту.

 – А против войны они не хотят проголосовать?

 – Не знаю… – она растерянно смотрела на него. – Так ты дашь паспорт?

 – Нет.

 – Почему?

 Он опустил глаза на пустую чашку.

 – Понимаешь… – слова липли к языку. Он знал, что она не поймет. Этого не понимал никто, кроме тех, кто бывал там. “Тех, что погибнут, сделают героями или забудут, те, что вернутся и научатся ценить или презирать жизнь…”. Он вспомнил себя на той войне, но сразу отогнал мысль. Ничего не изменилось и ничего не изменится. Он уже не верил.

 – Хочешь, скажу страшную вещь? – она испуганно посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

 Он кивнул и отвернулся…

 “Одно и то же… Не понимаем друг друга, отдаляемся все больше, а расстаться не можем…”. Представил вдруг ее в постели, но не почувствовал обычного возбуждения. “Куда я иду?.. К ней?.. Или к своей привычке возвращаться?.. Десятки раз вхожу в одну и ту же реку… Черт, как же глупо…”.

 Как обычно, задумавшись, он потерял счет времени. Поднял руку к глазам, посмотрел на часы – двенадцать минут. Встряхнул кисть, нет, стрелки двигались. “Двенадцать минут… Странно…”. Казалось, прошло, по меньшей мере, вдвое больше. И хотя прекрасно знал, что обычно такой промежуток дороги занимает именно столько, почувствовал знакомое раздражение. Время словно бы играло с ним шутку, намеренно водя за нос.

 Уже тысячи раз он разыгрывал спектакль по неизменному сценарию, упрашивая себя не поддаваться провокациям больного воображения, зная к чему это ведет… “Шизофрения, как и было сказано”. Усмехнулся вслух и осторожно посмотрел по сторонам. Рядом никого не было…

 Неожиданно вспомнил, как совсем недавно она улыбнулась незнакомой улыбкой, от которой у него что-то сжалось внутри, и сказала, словно отвечая их отношениям за все эти годы: ”Ты ведь ничего обо мне не знаешь…”. За фразой крылись десятки часов, в которых он не принимал участия. Десятки часов, каждый из которых мог вдребезги разбить его наивную уверенность в прочности их отношений. Он попытался было мягко и покровительственно улыбнуться, но вдруг понял, что то первое чувство не обманывало его, что он действительно ничего о ней не знает. Ее мысли, желания. Он никогда не задумывался над ними, считая, что досконально изучил ее маленький мир с примитивными потребностями.

 Она смотрела ему прямо в глаза, и тогда он не выдержал и отвернулся. “Я ведь действительно ничего о ней не знаю… Кто она такая?.. Чем живет?.. О чем думает?.. Что нас связывает, кроме общей фамилии?..”.

 Он вдруг почувствовал растущее чувство неуверенности и, чтобы не поддаться ему, начал негромко насвистывать привычные мелодии, укладывая их в такт шагам. “Шизофрения, как и было сказано…”.

 Как-то уже под вечер он сидел на той же кухне и наблюдал, как она моет посуду. Голова была полна бесформенных, размытых мыслей, пока, наконец, он не уперся в то, чего и следовало ожидать при подобном потворстве себе: вернулся к тому, что обдумывал тысячи раз, каждый раз портя настроение и не находя никакого выхода. Он смотрел на ее спину, плечи, стройные ноги и прикрывал глаза лишь когда привычная волна бешенства захлестывала его. Она была его вещью, последней иллюзией, тем, без чего он уже не мог жить. И все это было разбито после того, как однажды, не выдержав, он спросил, стараясь выбирать нейтральные слова, был ли у нее кто-то еще. Тогда она удивленно взглянула на него и спокойно ответила, что да, был. Ничего не поясняя. Просто смотрела и ждала, что он скажет. В тот момент словно чья-то грубая лапа сдавила горло, но он заставил себя засмеяться и перевел все в шутку.

 Бог его знает, как он провел тот вечер. Что-то говорил, что-то отвечал, что-то рассказывал. Очень смутно. Еще тогда он понял, что не сможет избавиться от ощущения ее измены, кроме как спать со всеми, что попадались на пути, намеренно внушая себе, что мстит ей. Знал, что обманывает себя и то чувство не рассеется, разве что со временем, но не хотел расставаться с новой иллюзией.

 Мысли перекинулись на последний разговор. Опять недоговоренности и фальшивые интонации. И снова сомнение стало выбивать остатки твердой почвы у него из-под ног. “Не стоило в свое время ни к чему привыкать, тогда бы и терять было нечего… Все эти хорошие мысли, приходящие с опозданием… Хотя поступки от этого вряд ли изменились бы…”.

 Он вдруг отвлекся от себя и посмотрел по сторонам. Сам того не заметив, он уже подходил к ее дому. Время опять играло с ним, дразня и презрительно издеваясь. Он не решился посмотреть на часы, неожиданно испугавшись, что даже такая мелочь может что-то испортить…

 

 Она встретила его напряженно, как всегда страхуясь от перепадов его настроения. Он мысленно улыбнулся – все осталось как прежде. Но сразу же осекся, подумав о том, до чего довел ее…

 Они сидели на кухне, пили кофе и молчали. Говорить было не о чем. Он не смог бы объяснить, зачем пришел, и она чувствовала его неуверенность.

 – Как день прошел?

 – Нормально.

 Молчание.

 – Как работа?

 – Хорошо… Как у тебя?

 Он сдержал улыбку – бессмысленные фразы, не требующие ответа. Глупая привычка – боязнь тишины и молчаливых сомнений. Он кивнул:

 – Хорошо.

 – Ну, что будем делать?

 Он пожал плечами.

 – Так и будем сидеть?

 – Нет, почему… – он запнулся, делая вид, что задумался.

Она грустно улыбнулась и, в который раз уже он почувствовал, что она видит его насквозь. Его беспомощность, слабость и самонадеянность.

 – Знаешь… Мне бы, наверно, было проще написать все, что думаю… – он не смотрел на нее, но периферийным зрением держал в фокусе, ожидая ответа, надеясь увидеть на лице тень ее настоящих чувств. Старый трюк, который неизменно действовал. Или ему казалось, что действует.

 – Хорошо, напиши…

 

… Он сидел на пустой кухне и прислушивался к равномерному гудению воды в трубах. Приглушенно работало радио. Она ушла купаться в ванную. На столе лежали ручка и открытая тетрадь.

 Он потянулся к ручке и вывел первую фразу. “Зря я, наверно, пришел… зря не пошли гулять…”. Посмотрел на кривой почерк, хотел зачеркнуть, но передумал. “Какая разница, все равно нет мыслей…”. Прислушался на мгновение к радио, вздохнул и продолжил: ”Просто мы не с того начали, поэтому и закончить никак не можем”.

 Перечитал то, что написал, и откинулся на стену. “Господи, ну что за бред… Зачем я вообще здесь?.. Просто устал… В конце концов, не на всю же это жизнь… Месяц, два и все пройдет…”. Повернулся к тетради и собрался было совсем закрыть ее, но данное обещание пересилило. Взял ручку и нервно постучал ей по бумаге. “Ну и что дальше?..”. Улыбнулся и решил продолжать, не оглядываясь на написанное.

 Но сразу переключиться к настоящему моменту не удалось. Вспомнился вдруг звонок недельной давности, ее неуверенный и отчасти испуганный голос, словно кто-то на том конце трубки намеренно прислушивался к разговору. Она была не одна, и он понял это сразу и потом еще долго корил себя за то, что не удержался и позвонил. “Ну и на что ты надеялся?.. Что тебя примут?.. Не слишком ли много?.. На что ты надеялся, ты, идиот?.. В этом только твоя вина, что все так произошло… Неужели ты и вправду думал, что тебя будут ждать постоянно?.. Кто ты такой?.. Откуда такое самомнение?.. Что в тебе такого, чтобы ждать тебя?.. Кому ты вообще нужен, кроме себя самого?..”. Он презирал себя и ненавидел за свою слабость, за неуверенность и беспочвенную веру в то, что его где-то ждут…

 Он осекся и посмотрел по сторонам. Ночь за окном, монотонное гудение воды в трубах, музыка... Прошлое тянуло его, но он изо всех сил цеплялся за настоящее. “Проще всего пустить в себя гнев и жить прошлым… Ни обязательств, ни воли, только злость… А что дальше?.. Что дальше, кроме пустоты?..”.

 Опустил глаза на бумагу, перечитал неровные строчки, густо зарисовал их и уже более спокойно переписал начисто, решив, не отвлекаясь ни на что, дописать то, что начал.

 “Теперь ищу повод, чтобы остаться. Наверно и это я зря написал… Пока шел сюда постоянно думал о тебе. Пока ты курила, я все время смотрел на твои губы, руки, пытался вспомнить их на своем теле. Или представить… Не знаю… Жаль, что ты сама была часто сдержана еще в той, прежней жизни. Может, все было бы иначе. Кто знает…

 Хочется, чтобы ты вышла из ванной, села мне на колени, сняла все с меня и, не стесняясь, разделась сама...

 Ладно, довольно… Так можно зайти бог знает куда”.

 Уже не думая, поднялся со стула, подошел к двери в ванную, постучал и, когда дверь приоткрылась, просунул тетрадь в щель. “Еще раз обманул и себя, и ее… Зачем?.. Если бы знать… Но ведь зачем-то сделал… Да, зачем-то сделал, а зачем не знаю…”. Намеренно, от смущения жонглируя словами, он ожидал ее реакции, предчувствуя в душе, что все произойдет именно так, как он и рассчитывал…

 

…Он повернул голову и посмотрел на зеленоватое мерцание в углу. Третий час. Она лежала рядом, отвернувшись к стене. Он с неприязнью прислушался к ее хриплому сопению и в очередной раз подумал, что все произошедшее не стоило затраченных сил и нервов.

 Объективно существовала только одна причина его прихода и поведения. По-своему каждая встреча ломала что-то в его отношении к ней, меняя привычки и сглаживая бывшие когда-то сильными чувства. Он надеялся, что со временем перестанет воспринимать ее как неотъемлемую часть своей жизни. Но на деле все оказывалось не так просто, как он планировал…

 Ее затылок навязчиво раздражал, смутно белея в темноте. Он поднялся с кровати и, стараясь не шуметь, начал одеваться. “Дело ведь далеко не в ней… Наверно, и любил я не ее, а свое к ней отношение, свою любовь… Что я здесь делаю?..”. Он вдруг и сам удивился последней мысли. Сейчас впервые он отчетливо почувствовал весь абсурд своего поведения. Границы, казавшиеся незыблемыми, стали до смешного нелепыми, а поступки, вроде бы логичные и обоснованные, неожиданно превратились в смехотворно глупые. Он замер на секунду, чувствуя, что краснеет, глубоко вдохнул и, лишь когда краска отлила от лица, продолжил одеваться.

 Отчего-то стало даже стыдно, что закончилось все так обыденно. Он подумал, что они обязательно разведутся после ее следующей просьбы: смысла упорствовать больше не было.

Он усмехнулся сам, не зная чему, вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. Рассохшиеся полы отвратительно скрипели. После каждого шага он нервно морщился. В прихожей долго стоял, глядя на свои испачканные ботинки, думая, что все-таки неудобно уходить не попрощавшись. “Нужно дать ей еще один шанс… Почему бы и нет, в конце концов?..”.

 От такого вдохновенного вранья на душе стало легко и радостно. Он словно бы переваливал всю вину и ответственность за решение на ее плечи, заведомо зная, что не прав.

 Зашел на кухню, поставил на огонь чайник, сел на стул и стал ждать. “Если не проснется, то уйду молча, если проснется, то…”. Что именно, выдумать не получалось. Он пытался абстрагироваться от мысли, но она навязчиво возвращалась. Чайник вскипел. “Ну и чего я опять жду?.. Отсрочки на пару дней?..”. Он вдруг представил, как все это выглядит со стороны. Самоувещевания и самообманы, словно комедия дурного тона. Вздохнул, поднялся и пошел в прихожую. “Ну вот и все…”.

 …Замок щелкнул оглушительно громко. Он быстро спустился по лестнице и вышел на улицу. Поежился от сырости и посмотрел на небо. “Хорошо хоть ветра нет…”. Неожиданно вырванная у себя самого свобода не радовала. “Да пошла она, эта свобода…”.

 Хотелось поскорее добраться до дома, лечь в постель и заснуть. “Осень… A fall time… Время падения… Хорошее название для чего-нибудь…”.

 Теперь спешить было некуда. Он поднял воротник пальто, посмотрел по сторонам и усмехнулся. “Время падения… Господи, до чего же похабно звучит…”

 

 

Колыбельная для взрослых

Филатовой Евгении

 

…Она придвинулась к самому краю и, держась за стену, посмотрела вниз. Голова закружилась, по всему телу пробежала волна озноба, напряженной истомой замерев где-то внизу живота. Осторожно, опасаясь делать резкие движения, она отошла вглубь помещения. Все лицо покрылось испариной, спина взмокла от пота. Тыльной стороной ладони она смахнула со лба намокшую прядь волос, посмотрела на раскинувшийся перед ней город, окинула взглядом темнеющее небо и улыбнулась…

 “Еще несколько дней и я это сделаю… Еще несколько дней…”.

 Она стояла на пятнадцатом этаже недостроенного дома, серой громадой возвышавшегося над хрущобами спального района. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она стала воспринимать огромный железобетонный остов частью самой себя. Дом давно не охранялся, на этажах не было ни перил, ни ограждений и еще раньше, с земли, рассматривая памятник ушедшей эпохе, она не раз удивлялась недобросовестности строителей, оставивших здание в таком состоянии…

 “Еще несколько дней…”.

 Она последний раз взглянула на сырой бетон на краю площадки – трамплин в свою бесконечность, повернулась и, боясь оступиться, медленно пошла вниз по запыленной лестнице…

 

Бывало, она по нескольку часов просиживала на открытой всем ветрам площадке: читала, либо слушала плейер. Пыталась привыкнуть к ощущению высоты и необратимости собственного решения.

 Больше всего она боялась своих неожиданных импульсов. И особенно последнего, о котором успела бы не раз пожалеть за недолгие мгновения своего вынужденного полета.

 Там, наверху, отчего-то приятно было вспоминать именно обиды. Каждое воспоминание незаметно обрывало немногие оставшиеся нити, что еще связывали ее с родными и друзьями. Да и с жизнью, в которой она уже давно не находила смысла.

 Однажды, через вторые руки ей передали, как одна девица из ее малознакомого окружения назвала ее “мутной”. Именно так и сказала, подтвердили ей. И она вдруг обиделась, хотя и пыталась не подать вида. Никогда не думала, что мнение какой-то размалеванной суки так сильно ее заденет. И оттого, что поняла это, стало еще более обидно и одиноко…

 Когда-то давно, она и сама бы уже не вспомнила ни точного времени, ни причины, что-то надорвалось в ней, и она перестала доверять окружающим. Часто плакала в одиночестве, приучилась даже курить в тайне ото всех, успокаивая расшалившиеся нервы. Отсутствие реальных изначально страданий она с избытком заимствовала у героинь прочитанных книг, пока, наконец, мнимые, надуманные терзания словно магнитом не притягивали настоящих проблем. С каждым разом все больше.

 Со временем она и сама уже не могла отличить, где кончалось одно и начиналось другое.

 Теперь еще и город…

 Хотелось пусть на мгновение взмыть в чистое звездное небо, обманув время и ожидания близких, уже нелюбимых людей…

 

…Объявление она заметила сразу, хотя позже, задним числом вспоминая свои ощущения, ей не раз казалось, что она видела этот плакат и раньше, но никогда не вчитывалась в содержимое, воспринимая цветной лист бумаги не более чем яркое пятно. Особенно на фоне остальных, отпечатанных на отвратительного качества бумаге с бледной, словно вылинявшей типографской краской.

 Она стояла перед стендом, плохо соображая, уже в четвертый раз пыталась прочитать крупные буквы и не улавливала их смысла. Первый шок от увиденного начинал проходить, но сознание все еще не могло вернуться в привычное состояние отрешенности последних дней. Поток иррациональных мыслей захлестнул ее, ощущение, будто все это подстроено специально для нее, нарастало с каждой секундой, несмотря на ее усиленные попытки доказать себе, что это чистая случайность. Мало ли мелочей она встречала каждый день, которые могли бы перевернуть ее жизнь? Правда, тогда не было ни подобной ситуации, ни такого настроения.

 …Буквы были большими, на разноцветной глянцевой бумаге и если бы не содержание, вполне сошли бы за какую-нибудь рекламную акцию.

 Но содержание… Любой нормальный человек, прочитав такое объявление, принял бы его за неумную шутку какого-нибудь оголтелого циника, либо за горячечный бред сумасшедшего.

КОМПАНИЯ “КОНТЕК” ПРЕДЛАГАЕТ ВСЕМ СОБИРАЮЩИМСЯ ПОКОНЧИТЬ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ ЛЮБЫЕ УСЛОВИЯ ЗА ВОЗМОЖНОСТЬ СЪЕМКИ НА ВИДЕОПЛЕНКУ ПОСЛЕДНИХ МИНУТ ЖИЗНИ, А ТАКЖЕ ДАЕТ ПОЛНЫЕ ГАРАНТИИ В ТОМ, ЧТО ЗАКЛЮЧЕННЫЙ КОНТРАКТ БУДЕТ ВЫПОЛНЕН.

Звонить по тел. 0-777-055.

Абсолютная конфиденциальность гарантируется.

 

 И все. Ни лицензии, ни регистрационного номера компании. Только телефон.

 Она посмотрела на редких прохожих, которые не обращали никакого внимания ни на нее, ни на объявление и повернулась к вызывающему, пугающему своей наглостью предложению.

 Голова все еще плохо соображала, но она чувствовала в чем-то подвох. Странный номер телефона? Слишком простой. Хотя почему бы и нет? Легче запомнить. Первая цифра “ноль”? Обычно с ноля начинаются телефоны государственных служб. Начинались, поправила она себя. В наше время и это не проблема. Были бы деньги, а купить можно все что угодно, не говоря уже о такой мелочи.

 Неужели кто-то и вправду подумал, что тот, кто серьезно решился на подобный шаг, соблазнится “любыми условиями”? Да и чем можно привлечь человека, который отдает самое дорогое, что у него есть – собственную жизнь? Хотя все люди разные и, кто знает, кого и чем можно заинтриговать? Тем более в его последние дни. Возможно, кому-то и захочется оставить по себе именно такую память.

 Категория интереса… Кто скажет, где ее границы?

 И все же она чувствовала здесь какой-то подвох. Разве можно спекулировать подобными вещами? Чересчур личными, даже… Нет, не то… Кому какое дело, если и с этого можно получить прибыль? Люди спокойно торгуют человеческими жизнями, а здесь всего лишь видеозапись. Да и как определить, что человек действительно решился на самоубийство, а не желает просто воспользоваться… Нет, опять не то… Все в любом случае восходит к конечному результату. Кроме того, есть, наверняка, какая-то аппаратура, тесты, психологи, психиатры, наконец. Да мало ли что еще, о чем она и представления не имеет?

 Она все еще стояла перед стендом и вдруг с удивлением заметила, что уже несколько минут безотрывно смотрит на номер телефона, словно пытаясь навсегда впечатать его в свою память…

 

…Она незаметно взрослела и с каждым годом придуманный, тщательно охраняемый мир сдавал свои позиции, терял четкость и однозначность. И мечта тонула в реальности, а она с завидным упрямством цеплялась за детскую сказку, плакала все чаще и не желала мириться с тем, что ей предлагали взамен. И так день за днем, в упорных и бессмысленных усилиях собрать в кучу все, что еще оставалось от юношеских грез. День за днем… До тех пор, пока в один вечер, в очередной раз поругавшись с домашними, она ни выбежала в слезах из дома и, не зная куда идти, забралась на верхний этаж соседнего долгостроя, надеясь, что пронизывающий ветер и готовый начаться дождь примирят ее с пустой и громоздкой обидой, заботливо выращенной в забитой книгами квартире…

 Она просидела там почти половину ночи, не обращая внимания ни на сырость, ни на холодный сентябрьский уже ветер. Боялась расстаться с неожиданно найденным, необычным ощущением покоя и отрешенности.

 Похоже, кроме нее и безымянных строителей, давно уже канувших в прошлое, никто не забирался так высоко. Ни местные бомжи, ни окрестная детвора никогда не поднимались выше пятого-шестого этажей. Да и сами помещения с каждым новым этажом выглядели все более неприглядными.

 И тогда она заняла последний, самый непривлекательный этаж. Нарочно никогда не убирала и не сорила там, чтобы никто не почувствовал, что помещение давно и прочно обжито. Даже тот немногий мусор, что оставался от нее, забирала с собой и выбрасывала по дороге к дому. Из всего принесенного наверх только неструганная доска обрела здесь постоянное место жительства. И то лишь затем, чтобы было на чем сидеть в течение долгих часов…

 Она хронически не успевала за темпами окружающих. С самого начала, сколько помнила себя, она не могла найти себе места в этой ни на секунду не прекращавшейся гонке за деньгами, тотальной войне всех против всех или, точнее, каждого только за себя. Приняв правила чужой игры за аксиому, она все больше разочаровывалась в ней, пока, наконец, и желание, и выносливость не превратились в абстрактные даже для нее самой категории…

 

 …Она слушала долгие гудки, в глубине души надеясь, что и объявление, и само предложение, да и номер телефона окажутся не более чем злой шуткой богатых бездельников с извращенным чувством юмора…

– Компания “Контек”… – голос выжидательно замер.

От неожиданности она замешкалась на долю секунды, осознав вдруг, что не обдумала заранее, как объяснит свой звонок.

– Здравствуйте... Я… – она замолчала, не находя слов для продолжения.

– Вы звоните по объявлению… – голос девушки на том конце провода моментально стал профессионально приветливым. Не ясно было, то ли она спрашивала, то ли утвердительно отвечала самой себе.

– Я… Д-да, по объявлению, – она вдруг увидела себя со стороны. С нелепым замешательством и сбивчивой речью. В конце концов, это был просто телефонный звонок, и трубку можно было положить в любую секунду.

– Возможно, вам показалось, что объявление просто розыгрыш и, тем не менее, наша компания действительно занимается именно тем, что оказывает различного рода услуги… Практически на любых условиях… Если вас действительно заинтересовало наше объявление, то я могу продиктовать вам наш адрес… – голос опять выжидательно замер, прислушиваясь к ее неровному дыханию.

– Да… заинтересовало… – она облизала пересохшие губы и с усилием проглотила вмиг ставшую липкой слюну, удивляясь, как ловко девушка обогнула все острые углы объявления.

– Вы готовы записывать?

– Да.

– Наш офис находится… – она судорожно двигала дрожащей ручкой по бумаге, но девушка диктовала медленно, четко произнося названия и цифры. – Вы можете придти к нам в любое время, в любой день недели. Даже в ночные часы… Мы гарантируем абсолютную конфиденциальность и вашего прихода, и вашего звонка. – Она первый раз улыбнулась своему отражению в зеркале, услышав, как девушка по слогам выговаривает трудное слово.

– Спасибо. – Она вдруг ощутила необъяснимую легкость оттого, что все прошло гораздо спокойнее, чем она ожидала.

– Всего вам доброго. До свидания.

– До свидания.

 Она положила трубку и неожиданно почувствовала всю фальшь своей радости.

Словно неудачно пыталась обмануть себя же. Пыталась и не сумела…

 

В течение почти двух суток она безостановочно думала о прочитанном. Потревоженные дневные страхи гротескными образами вползали в беспокойные сны и, напугав, не уходили даже после того, как она просыпалась. Словно кто-то невидимый проверял ее решение на прочность, подсовывая одно искушение за другим. И дело было совершенно не в “любых условиях”. Просто впервые она ощутила реальный вес своей тайны, которую уже несколько месяцев в одиночестве тащила к размытой пока еще цели. И увидев, что кто-то действительно заинтересован в ее жизни, даже не зная о ее существовании, несмотря на корыстные намерения, неожиданно сдала.

 И решила позвонить…

 

 Она удивлялась насколько, оказывается, нетрудно было хранить собственную тайну. На виду у всех… Впрочем, никого, по сути, и не интересовало, где она проводила свободное время. Поначалу она даже обижалась, что близким нет никакого дела до ее жизни. А затем поняла, что знает о них не больше, чем они о ней и успокоилась. На редкие вопросы заранее готовила шаблонные ответы: “гуляла”, “была у подруг”, “в университете” и дальнейшие расспросы отпадали сами собой. Она без зазрения совести делилась с окружающими тем, что они желали услышать.

 Как ни странно, безобидная мелкая ложь не давала повода для лжи крупной и безболезненно уживалась с ее детскими представлениями о правде и принципах. Хотя в глубине души что-то и восставало против ежедневного обмана, определить это “что-то”, тем более облечь его в более или менее приемлемую словесную форму у нее не получалось. Поначалу она пыталась анализировать эти противоречия, но путалась в них все больше и все больше утомлялась от цикличных мыслей, вечно приводивших к исходной точке…

 

 …На улицах зажигались фонари. Она шла по весеннему, расцветающему городу, вдыхая десятки новых, забытых после долгой зимы ароматов, и до сих пор не была уверена, хватит ли ей решимости зайти в единственное место, где ее действительно ждали с нетерпением…

 Она оправдывала свой спонтанный порыв желанием вблизи увидеть здание, где размещалась компания, подспудно чувствуя, что не сможет устоять перед последним, пограничным искушением.

 На этот раз, как ни странно, она не мучила себя долгими сомнениями. Второй шаг оказался намного легче первого. Уже на следующий день после звонка, все еще обманывая себя и придумывая десятки нелепых оправданий, она решила все же проверить, стоит ли за адресом какое-нибудь реальное содержание.

 И, возможно зайти… Если достанет смелости…

 

 …Как видно, она давно шла к этому решению, потому что, забравшись однажды в морозный зимний вечер на заснеженную площадку своего пятнадцатого этажа, как-то вдруг, не испугавшись и не удивившись, поняла, что, наконец, нашла, что так долго и упорно искала…

 Тихо, в полном почти безветрии большими, переливавшимися бледными цветами хлопьями падал снег, тая у нее на ресницах. Снизу долетали резкие звуки живущего своей обычной жизнью города. Она стояла неподвижно, чувствуя то же, что чувствовала, когда в первый раз, почти три месяца назад забралась сюда, – смирение и готовность без обид и сожалений принять свою судьбу.

 Высота притягивала и пугала. В тот вечер она впервые подошла к краю площадки и посмотрела вниз. Голова закружилась, обжигающе холодный бетон миллионами игл впивался в окоченевшие пальцы, забирая остатки чувствительности. Она осторожно, опасаясь поскользнуться, отошла подальше от края и только тогда заметила, что и нижнее белье и свитер почти насквозь промокли от пота. Поплотнее запахнувшись в пальто, она еще раз взглянула на яркие огни города и решила идти домой, боясь, что, оставшись, за мелкими эмоциями не сможет рассмотреть свою главную находку…

 

 …У здания она намеренно замедлила шаг. Газон был огорожен невысокой, до пояса кованой изгородью, за которой через равные промежутки были посажены маленькие елки. Фасад старого когда-то здания был полностью реконструирован так, что сейчас стилем больше всего напоминал Северную Европу. Крыльцо было аккуратно облицовано серым мрамором. На стене справа от входа, на большой табличке в ярком свете фонарей отливали золотом только два слова: КОМПАНИЯ “КОНТЕК”.

 И опять больше ничего. Ни указаний на род занятий, ни часов работы, ни какой-либо дополнительной информации. Только название.

 Она прошла мимо, дошла до конца квартала и остановилась. Издали здание заметно выделялось среди прочих построек. Словно светлое нарядное пятно на фоне бесформенной массы.

 Сил не было ни войти внутрь, ни вернуться домой. Она посмотрела по сторонам и, не увидев никого вокруг, с тяжелым вздохом полезла в карман куртки за сигаретой…

 

…Придя домой она тихо прошла в свою комнату и, не раздеваясь, прямо в пальто, забилась в угол дивана. За окном все теми же огромными хлопьями падал снег. На стенах и на потолке мягко покачивались мутные пятна света от уличных фонарей. Она сидела в темноте без единой мысли и не могла заставить себя сделать ни одного движения. Растаявший снег отогревшимися каплями стекал по лицу и щекотал шею. В доме напротив, в освещенных окнах, размытыми силуэтами, суетились люди. Откуда-то из глубины квартиры доносились голоса домашних, лязгающие звуки кухни, шарканье нескольких пар ног. А она все сидела никем не замеченная, в каком-то оцепенении наблюдая за кружащимися за оконным стеклом снежинками.

 Так прошло, наверное, часа два, пока резкий звук зазвонившего телефона не вырвал ее из глубокого забытья…

 

Дверь, казалось, отворилась вместе со звонком. Высокий молодой парень спокойно и доброжелательно смотрел на нее в ожидании объяснений.

– Добрый вечер… – она осеклась на мгновение, пытаясь подобрать необходимые слова. – Я звонила… Мне сказали, что можно придти в любое время… По объявлению…

Парень мягко улыбнулся и полностью открыл дверь, пропуская ее внутрь:

– Проходите, пожалуйста.

Она переступила порог и моментально почувствовала облегчение. Последний шаг был сделан и смысла идти на попятную больше не было… Или, точнее, предпоследний, но отступать все равно уже было поздно… Да и некуда…

 Она осмотрелась. Все было аккуратно выкрашено в белый цвет, двери, насколько она видела, были без номеров и фамилий, с подвесного потолка лился мягкий, приглушенный свет.

– Одну минуту… – она автоматически остановилась и повернулась на звук голоса.

Парень стоял с телефонной трубкой в руке у небольшого, незамеченного ею при входе столика, и, все так же спокойно улыбаясь, смотрел на нее.

– Станислав Петрович? Спуститесь, пожалуйста, вниз, к вам пришли… Да… Хорошо… – он положил трубку и безо всякого перехода обратился к ней: – Меня зовут Олег.

 От неожиданности она не сразу нашлась что ответить:

– Александра… – назвала полное имя, но тут же поправила себя, – Саша…

– Станислав Петрович сейчас подойдет.

В ту же секунду откуда-то издалека до нее долетел слабый звук размеренных шагов. Звук постепенно приближался, и она вдруг опять почувствовала предательскую неуверенность, нараставшую в ней с каждым шагом. Она посмотрела на Олега, но он улыбался все так же дружелюбно. И только в глубине глаз она уловила мелькнувшую на мгновение грусть.

– Добрый вечер… – она вздрогнула, удивившись своей способности отвлекаться на мелочи в самые неподходящие моменты.

Она нерешительно повернулась, готовая к чему угодно:

– Добрый вечер.

– Меня зовут Станислав… Можно просто Стас, – он пожал плечами, словно предлагая выбирать то, что больше нравится.

– Саша.

Его улыбка была первым, на что она обратила внимание. Открытая и в то же время смущенная от того, что приходилось улыбаться в то время, когда другим, возможно, было нестерпимо больно и одиноко. Роста он был чуть выше среднего, почти на полголовы выше ее.

 Уже позже вспоминая о нем, она вдруг подумала о том, что не заметила на его руках ничего лишнего: ни колец, ни перстней, ни даже часов. Наверно, это тоже сыграло свою роль при их первой встрече – она органически не выносила любителей публично демонстрировать свое фальшивое благополучие. Хуже этого могли быть только псевдоизнеженные сибариты с кокетливыми ужимками девиц-институток.

– Вот что, Саша, идемте в мой кабинет.

Они прошли до конца коридора и поднялись на второй этаж. Его кабинет находился почти у самой лестницы. Он открыл такую же безликую, как и все остальные, дверь, пропуская ее вперед и, словно оправдываясь за отсутствие индивидуальности в интерьере, пояснил:

– Только недавно переехали сюда… Не успели еще устроиться… К тому же посторонние здесь бывают не часто, а свои и так знают кто и где находится, – он опять еле заметно пожал плечами, будто извиняясь перед ней за причиненное неудобство.

– Садитесь, пожалуйста, – он мягко указал на уютное кожаное кресло. Сам обошел вокруг письменного стола и сел в такое же кресло напротив нее.

 Она с интересом посмотрела по сторонам. Комната была небольшая, но просто и практично оформленная. С потолка лился такой же, как в коридоре, приглушенный свет. Одна стена была бы совершенно голой, если бы не одинокая картина, сразу притягивавшая взгляд. Небольшая деревянная церковь в свете короткого пасмурного зимнего дня где-то на севере. Картина была вправлена в темно-коричневую рамку из мореного дерева, которая только подчеркивала ощущение легкой грусти, переданное неизвестным художником. Другую стену от пола почти до потолка занимала черно-белая стенка, полностью заставленная книгами и папками с бумагами. Она провела взглядом по одной из полок. Имена авторов были большей частью незнакомые, и все же среди них она заметила несколько расхожих фамилий: Фрейд, Юнг, даже небольшой томик Монтеня, втиснутый в самый угол. На столе, чуть сдвинутый к краю, тихо гудел компьютер. Около него стоял пластиковый стаканчик с ручками и карандашами. На другом конце стола находились фотография в рамке и два телефонных аппарата.

 Стас не торопил ее, молча наблюдал за ее реакцией, ожидая пока она полностью освоится в новом месте. Наконец, она посмотрела на него и сразу же опустила глаза, заметив его внимательный взгляд.

 – Саша, хотите кофе?

 Она смущенно кивнула. Он весело улыбнулся и поднял телефонную трубку:

– Аня, будьте добры два кофе… Хорошо, спасибо. – Пока он говорил, она еще раз, исподтишка рассмотрела его.

Стрижка у Стаса была короткая, на левой щеке она только сейчас заметила неровный, рваный шрам, начинающийся около уха и заканчивающийся у основания шеи. Движения у него были мягкие и плавные как у кота. Лет ему было, как оказалось позже, не меньше тридцати трех-четырех, хотя выглядел он много моложе.

 Он перехватил ее напряженный взгляд, и глаза его на мгновение стали жесткими, но он тут же улыбнулся и пошутил:

– Издержки производства…

– Производства?

Он кивнул:

– Производства… – чуть посерьезнел и добавил, – на память о Кандагаре… –

В этот момент в дверь постучали.

– Да…

В комнату вошла невысокого роста девушка с маленьким подносом в руках.

– Спасибо, Аня, – Стас привстал, принимая у нее поднос.

Та кивнула в ответ, улыбнулась и вышла из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, он сразу же повернулся к Саше:

– Вы угощайтесь, Саша, не стесняйтесь, – повел рукой в сторону подноса, на котором стояли две чашки кофе и вазочка с печеньем.

– Спасибо, – она все еще неуверенно взяла одну чашку и отпила глоток.

– Это Новгородская область…

Она проследила за его кивком и взглядом уперлась в картину.

– Холодно было ужасно. Ветер, потом дождь пошел. Еле успел набросать основное. Закончил уже дома. По памяти…

– Вы?! – она даже привстала от удивления.

– Да… – на этот раз он улыбнулся робко, смущенный ее вниманием.

Она поставила чашку на стол и подошла поближе к картине, чтобы рассмотреть детали.

– Я думала, это куплено где-то.

– Обычно я так и говорю, чтобы никого не смущать. Люди боятся почувствовать себя более глупыми или менее талантливыми, чем собеседник.

– И много таких… людей, – она все еще стояла к нему спиной, не решаясь повернуться, и ожидала ответа.

– Нет, Саша, не много, – она скорее услышала его улыбку и только тогда с облегчением обернулась.

 Он все так же сидел с чашкой кофе в руке и смотрел на нее. Она вдруг смутилась его взгляда и своего поведения, села в кресло и снова взяла в руку чашку.

– Знаете, Саша, я много читал литературы по психологии, – он мельком взглянул на книжные полки, – все пытался понять, откуда у людей берутся депрессии. Не раз анализировал собственные… – он замялся на долю секунды. – Хотел найти что-то общее у всех… критерий что ли…

– И откуда они берутся? – тема была ей близка и, одновременно, неинтересна.

– Да бог их знает… – он вдруг весело рассмеялся. Она тоже не удержалась и в первый раз за весь вечер улыбнулась. – Если говорить просто, то человек не может найти общего языка с самим собой. Конечно, есть еще масса причин, но в любом случае все они вторичны.

– А вы сами научились находить… общий язык, – она неожиданно почувствовала, как напряжение последних часов начинает уходить, а вместе с тем и внутренняя твердость. Стасу таки удалось вовлечь ее в разговор.

– Нет, конечно. Хотя в чем-то я и преуспел. – Он улыбнулся и опять указал на картину. – За два дня до того, как я начал ее, у меня была проблема… Очень большая проблема… – он задумался на секунду, словно вспоминая то время. – И вот видите, ничего. Сижу и улыбаюсь. Впрочем, улыбаться я начал уже к тому вечеру, – он опять перевел взгляд на картину. – Не всегда все хорошо, но чем-то можно иногда поступиться, – замолчал на мгновение, посмотрел на ее уже заинтересованное лицо и продолжил, – и, бывает, находите гораздо больше, чем имели.

– Может быть… – она вдруг устыдилась своего интереса, пожала плечом и вздохнула, словно предавала найденное однажды решение, насильно возвращаясь в круговорот жизни.

Стас почувствовал перемену ее настроения и сразу же поменял тему:

– Саша, хотите еще кофе?

Она неуверенно кивнула, не глядя на него:

– Да… Если можно.

Стас поднял трубку телефона, нажал на что-то и попросил:

– Аня, будьте добры, принесите еще пару чашек кофе… Да, спасибо, – он улыбнулся в трубку, – хорошо…

 Они посидели несколько минут в молчании, пока не принесли кофе. Как только дверь закрылась, Стас перешел к делу.

– Знаете, Саша, объявление, в принципе, достаточно глупое и, тем не менее, иначе предложение не выразишь. Компания действительно занимается этим… Не только этим, конечно, но и этим тоже.

Он почувствовал, что запутался в словах и улыбнулся. А она, в который раз уже подивилась тому, как легко ему дается улыбка.

– Компания на самом деле заключает контракты на любых условиях. Как ни дико это звучит, но это так. А если к этому добавить весь спектр человеческого воображения, то можете себе представить до чего могут додуматься люди, которым, в принципе, не проводят четких границ… Понимаете, Саша, я не могу открыто говорить об этом, поскольку это входит в разряд… ну, что ли коммерческих тайн компании, просто поверьте на слово – некоторые условия и вправду были более чем дикими. Здесь я еще раз убедился, что фантазии человеческой нет границ.

– И вы выполняете все требования? – произнесла и сразу же одернула себя. Прозвучало это так, словно она заранее шла сюда что-то выпрашивать. Она подняла глаза на Стаса, но он, казалось, и не заметил ее интонации. Или сделал вид, что не заметил.

– Видите ли, Саша, слово “выполняете” не совсем уместно здесь, поскольку контракт затрагивает обе заинтересованные стороны. Невыполнение условий одной из сторон ведет к тому, что контракт попросту аннулируется.

– Да, я понимаю. Но человек ведь не сможет проверить… Ну, вы понимаете…

– Конечно… Но все дело в том, что контракт только оформляется юристами компании. Далее человек сам вправе связаться с любой юридической фирмой, проверить правильность оформления и обязать фирму следить за выполнением договора. Схема, в принципе, элементарная. Только… – Стас на мгновение замолчал, подыскивая уместные слова, – только, Саша, не поймите меня неправильно… Суть в том, что те люди, которые действительно решились на что-то серьезное, обычно не требуют почти ничего. В основном и желания их очень простые. Чем больше человек требует, тем увереннее можно сказать, что его возможный поступок просто блеф… Или миф, придуманный для своего же тщеславия… Самолюбия, быть может, не знаю…

– Но если большинство отказывается, зачем тратить столько денег и сил впустую?

Стас грустно улыбнулся и отвел глаза в сторону.

– Дело в том, Саша, что в серьезном бизнесе ничего не делается впустую. Все вложенные деньги или, по меньшей мере, почти все окупаются с лихвой. Параллельно с чистой коммерцией ведутся научные разработки в области психологии и психиатрии… Да и многое другое… – Стас опять улыбнулся и продолжил. – Каждый приходящий к нам тестируется в течение двух недель, проверяются его психическое состояние, уровень интеллекта, физическое здоровье. Ведутся разработки в области возможностей человеческого мозга и так далее. Кроме того, ведется различного рода статистика… Впрочем, всего и не перечислишь. Любая практическая наука цинична в принципе и, как видите, цель здесь намного важнее средств. Хотя, я думаю, вы согласитесь, что если все соотносить с требованиями морали, мы жили бы сейчас если не в каменном веке, то, по крайней мере, вот этого, – Стас небрежно щелкнул пальцем по монитору компьютера, – наверняка, не было бы… Так же как любую войну, смерть, да и вообще любую ситуацию можно рассматривать, как минимум, с двух сторон… Не только с отрицательной, но и положительной, – он опять улыбнулся. – Как ни цинично это звучит… Вы согласны, Саша?

– Да, конечно, – кресло уже не казалось ей таким уютным. Она постоянно ерзала в нем, пытаясь найти положение поудобнее.

– Только как-то вы все очень мрачно нарисовали. Да? Хотя, возможно, вы и правы. По сути, с позиции каждого отдельного человека важнее его самого нет ничего вокруг, да и сам мир лишь приложение к его потребностям. И все же прогресс приходится кому-то двигать вперед. Причем, постоянно. Отсюда и появляются такие компании, как наша. С антиобщественной, казалось бы, направленностью, которые реально способствуют развитию общества. А впрочем, на любую вещь можно посмотреть с разных сторон, и глупо было бы спорить кто более прав. Я не буду спрашивать, что привело вас сюда, Саша. У каждого своя судьба, цели, да и тайны, в конце концов. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что это не праздное любопытство и не желание что-нибудь выгадать. Скорее всего, трудно держать что-то постоянно в себе, когда не с кем даже поделиться… – он уже не смотрел не нее, разговаривая, словно сам с собой. Просто мысли вслух уставшего от напряженной работы человека.

 Она поежилась, довольная в глубине души, что он не видит ее в этот момент и еще раз удивилась, насколько точно он обрисовал ее состояние.

– Стас, извините… – произнесла и сразу устыдилась своей двойной смелости: первый раз назвала его по имени и уже обращалась с просьбой.

Он поднял на нее глаза и дружелюбно, приглашая продолжать, улыбнулся:

– Да?..

– Можно посмотреть на фотографию? – она осторожно кивнула в сторону стоявшей на столе рамки. Фотография мучила ее почти с самого прихода сюда. Отчего-то сейчас ей неприятно было бы увидеть на ней женщину или ребенка.

– Конечно. – Стас улыбнулся и зачем-то полез в ящик стола. Достал оттуда фотографию, взял со стола рамку и протянул ей оба изображения. – Я их периодически меняю, чтобы… Да, впрочем, и сам не знаю зачем.

В рамку была вставлена черно-белая фотография ужасно плохого качества. Пожелтевшая по углам, с застарелым сгибом посередине, который не сразу был заметен, разглаженный примявшим его стеклом. На фоне глинобитной стены стояли трое серых от пыли солдат и весело улыбались ей. В одном из них она узнала совсем молодого еще Стаса в лихо сдвинутой на затылок афганке.

– Это ваши друзья?

– Да… – он грустно усмехнулся.

– Вы и сейчас с ними общаетесь? – она незаметно для себя самой улыбнулась: настолько сильным был заряд молодого веселья, исходившего от фотографии.

– Понимаете, Саша… – Стас замолчал на секунду, проглатывая слюну. Кадык его нервно дернулся вверх, а затем возвратился на прежнее место. – Из них, – он кивнул на фотографию, – вернулся только я…

– Извините… – словно что-то враз обрушилось, придавив ее нестерпимым, невидимым грузом, – Извините, Стас…

– Ничего страшного, – он опять улыбнулся и кивнул на другую фотографию. – А это тоже я.

С фотографии на нее смотрели серьезные, умные глаза белокурого мальчика полутора-двух лет.

– Знаете, Саша, иногда мне становится ужасно стыдно перед ним… Даже не знаю за что…

Она подняла глаза от фотографии. Стас с грустью и нежностью смотрел на ребенка. У нее вдруг появилось непреодолимое желание сесть к нему на колени, обнять и поцеловать его рваный шрам.

 Он неожиданно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Она смущенно отвернулась, смутно почувствовав, что он успел прочесть на ее лице захлестнувшее ее чувство.

– Саша, если вы не против, я мог бы более подробно ознакомить вас с условиями контракта…

 

…Она не могла выйти из состояния оцепенения в течение нескольких суток. Механически отвечала на вопросы, делала работу по дому, механически ходила в университет, слушала лекции и сразу же, игнорируя дом, спешила на свой пятнадцатый этаж. Просиживала там сколько хватало сил, кутаясь в пальто от морозного ветра, пытаясь приучить себя к новому состоянию, бремя которого приходилось нести в одиночестве…

 Теперь уже каждый раз, прежде чем идти домой, она подходила к краю площадки и смотрела вниз. Высота все больше притягивала и пугала ее. Она с усилием сдерживала себя, чтобы не сделать еще один шаг и подолгу не могла оторваться от зияющей пустоты. По всем конечностям разливалась истома, ноги дрожали от наваливавшейся слабости и все тело, казалось, становилось легче, теряло объем и очертания.

 Она с трудом отрывалась от гипнотического созерцания и на подгибающихся ногах отходила подальше от края, всякий раз обнаруживая, что одежда почти насквозь промокла от пота…

 

Она вышла из здания на пустую, наполненную одуряющими весенними запахами улицу. Стас стоял у входа рядом с Олегом и улыбался ей.

– Извините, Саша, что не могу проводить вас.

– Не беспокойтесь, ничего не случится… Я привыкла гулять по ночам. – Она улыбнулась в ответ.

– До свидания…

– До свидания.

Сейчас ей больше всего хотелось побыть одной и привыкнуть к новому чувству, за которым она забыла даже последние месяцы хронического бессилия и отчаяния.

 Они просидели со Стасом в его кабинете больше четырех часов. Обсудили условия контракта, причем она подписала все предложенные документы, в некоторые заглядывая лишь мельком, некоторые вообще не читая. Ей хотелось продолжить прерванный так некстати (за что она до сих пор корила себя) разговор.

 Они долго говорили о прочитанных книгах, интересах, но всякий раз, как только речь заходила о прошлом Стаса или его личной жизни, он под разными предлогами уворачивался от ответа. Она неосознанно, скорее, по старой привычке, и сама норовила уйти не только от ответов, но часто предупреждала возможные вопросы Стаса. В таких случаях он мягко улыбался и сразу же направлял разговор в другое русло.

 Впервые она встретила человека, с которым не стеснялась говорить почти на любую тему и если бы не природная скрытность, она близка была к тому, чтобы открыть Стасу все, что накопилось в душе в последнее время…

 Отойдя от здания компании на сотню метров, она обернулась. Стас, уже в одиночестве, все так же стоял у входа и смотрел ей вслед. Она подняла руку и помахала ему. Он сделал то же самое. Ей показалось даже, что он так же мягко, как и обычно, улыбнулся, хотя стоял он в тени и определить точно с такого расстояния, было невозможно.

 Внутри у нее сладко заныло, она повернулась и, уже не оборачиваясь, пошла навстречу спящему весеннему городу…

 

 Высота тянула ее все сильнее. Даже начало марта, таяние снега, наступление долгожданных солнечных дней не всколыхнули в ней весеннего настроения прежних лет. Она все чаще засиживалась на верхней площадке своего долгостроя, тоже основательно сдавшего на фоне весны. Стены здания отсырели, пошли потеками, еще яснее обозначились трещины между плитами, да и общий вид напоминал скорее громоздкого неудачника, затесавшегося в праздничную толпу.

 Она стала прогуливать занятия в университете, иногда не появлялась там по нескольку дней кряду, выдумывала разнообразные причины отсутствия. Часто и сама путалась в объяснениях, данных ранее, но волновало это все меньше. Она уже не ассоциировала себя с тем, что происходило вокруг, лишь изредка, удивляясь самой себе, обнаруживала, что что-то еще способно затронуть ее или задеть за живое. Все меньше волновали прежние обиды. Мнения окружающих, еще недавно веские, теперь казались мелкими и лишенными смысла.

 Она все ближе подбиралась к какому-то смутному пока еще пределу, надеясь, что внутреннее, глубинное чувство само подскажет ей, когда поставить последнюю точку в своей жизни…

 

 В течение последующих двух с половиной недель она видела Стаса только три раза, да и то лишь мельком. Он приветливо махал рукой, улыбался и пропадал за безликими дверьми или в изгибах коридоров. Удивительно, но даже днем здание казалось вымершим. Бывало, откуда-то до нее долетали отдаленные звуки, изредка открывалась какая-либо дверь, показывалось чье-нибудь занятое лицо, которое сразу же исчезало за другой похожей на первую дверью. Но и это происходило лишь когда очередной человек, к которому она попадала на собеседование, отводил ее в следующий кабинет.

 Тесты, как ей казалось, большей частью были лишенными всякой логики и следовали один за другим. Бывало, за день она попадала к трем разным людям, причем не всегда было ясно, какая область ее натуры интересовала каждого из них. Несколько раз ее обволакивали паутиной проводов с присосками на концах, задавали вопросы или молча проверяли какие-то кривые, ползущие на мониторах, установленных так, что и она краем глаза могла увидеть движение на экране.

 За то время, что провела здесь, она скорее почувствовала, чем поняла, что безликость внутренних помещений никоим образом не связана с недавним переездом. Люди здесь были объединены какими-то непонятными, не укладывающимися у нее в голове отношениями. Кроме Стаса, никто не задал ей ни одного личного вопроса, и она уже жалела, что поддалась секундной слабости и связалась с компанией. Не раз, возвращаясь после долгих тестов домой, она давала себе слово не приходить сюда назавтра. Слово неубедительное, которое отчего-то всякий новый раз находился повод нарушить.

 За последние дни ей только дважды удалось забраться на верхний этаж. В остальное время она большей частью с равнодушием смотрела на мрачные угловатые очертания, застывшие на фоне темного неба. Однажды, чего раньше никогда с ней не случалось, она поднялась до третьего этажа, но вдруг передумала идти дальше и вернулась домой.

 Никто не упоминал вслух, для чего она проходит ежедневные тесты, никто ни разу не заговорил об оставшимися неподписанными документах, в числе которых была и основная часть контракта, включавшая в себя пресловутые “любые условия”. И хотя еще в первый вечер Стас сказал ей, что вся бумажная процедура завершится после тестирования, такое отсутствие интереса к ее персоне оставляло неприятный осадок.

 Она постоянно возвращалась в мыслях к сути контракта. Что она могла попросить? Все, что хотела, она уже получила в первый вечер. Встреча со Стасом компенсировала недостаток общения. Что-то еще? Если бы у этого “что-то” было реальное продолжение… Деньги для родственников? Она думала об этом некоторое время и опять, как-то неожиданно, осознала, что совершенно не представляла, какова будет их реакция на неизвестно откуда полученный чек. Отчего-то, несмотря на подписанные документы, вопреки всякой логике, она не сомневалась, что он будет анонимным. Как бы они отреагировали? Ей было бы одинаково стыдно и больно как за то, что они с радостью примут свалившиеся как снег на голову деньги, так и за то, что они поймут, откуда пришла эта сумма, и воспримут всю ситуацию как насмешку над собой и над ее смертью.

 Она долго думала, но так ни к чему и не пришла. И только однажды утром, еще в полудреме поняла, что совершенно забыла о последнем существе в своей жизни, которому она действительно смогла бы помочь. После этого, в течение всего дня, сидя на лекциях или отвечая на непонятные вопросы в кабинетах компании, она чувствовала, что непроизвольно краснеет всякий раз, вспоминая о своей забывчивости…

 Однажды, после очередной серии вопросов, экзаменатор улыбнулся ей и сказал, что на следующий день ей нужно будет увидеться со Станиславом Петровичем. Она хотела было прямо здесь, на месте разузнать побольше, но передумала и решила дождаться завтрашнего дня. В конце концов, несколько часов теперь уже не имели значения…

 

 …Она придвинулась к самому краю и, держась за стену, посмотрела вниз. Голова закружилась, по всему телу пробежала волна озноба, напряженной истомой замерев где-то внизу живота. Осторожно, опасаясь делать резкие движения, она отошла вглубь помещения, окинула взглядом темнеющее небо и улыбнулась. Лицо покрылось испариной, спина взмокла от пота. Тыльной стороной ладони она смахнула со лба намокшую прядь волос и посмотрела на раскинувшийся перед ней город.

 “Еще несколько дней…”.

 Она в последний раз взглянула на сырой бетон на краю площадки, повернулась и, боясь оступиться, медленно стала спускаться вниз по запыленной лестнице. Навстречу объявлению и своей хромой судьбе…

 

 …Стас встретил ее своей обычной улыбкой, усадил в кресло и сел напротив. Она привычно осмотрелась. Со времени ее последнего посещения в кабинете ничего не изменилось. Стас окинул ее внимательным взглядом, улыбнулся и задал привычный уже вопрос:

– Саша, хотите кофе?

Она улыбнулась в ответ, вспомнив их первую встречу, и утвердительно кивнула. Стас поднял трубку, вежливо, как всегда, попросил приготовить для них кофе и обратился к ней:

– Сильно устали?

– Да, нет, не очень, – соврала она.

– Хорошо, – он не смотрел на нее, механически перекладывая бумаги на столе, затем взглянул исподлобья и смущенно, словно извиняясь, произнес, – сегодня мы можем оговорить все оставшиеся формальности.

Она кивнула, глядя ему прямо в глаза:

– Да, давайте оговорим…

Они провели вместе больше двух часов. Стас последовательно, в деталях объяснил все пункты контракта, подкрепляя не совсем ясные ей места простыми примерами. Смущенно, подыскивая более мягкие выражения, он коснулся конкретного времени, места и условий, оставляя окончательное решение за ней. Насколько могла твердо, она ответила на каждый вопрос, стараясь говорить без дрожи в голосе и не отводить глаз. Еще более смущенно, чем прежде, Стас спросил о ее требованиях. Она задумалась, подбирая слова. Десятки раз обдуманный ответ существовал в ее мозгу цельной картиной, наполненной объемом и красками. Она вдруг удивилась, подумав о том, что ни разу не представила себе, как будет выглядеть ее условие, собранное кучей неуклюжих, угловатых слов.

 Стас молча, казалось даже расслабленно, ожидал ее ответа.

 Почувствовав, что уже теряется в словах, она взяла себя в руки, и на одном дыхании выложила свое единственное требование к компании. Если Стас и был удивлен, то по нему этого не было заметно. Он кивнул, подвинул к себе бланк с единственным, незаполненным еще пунктом в нем и аккуратно вписал туда ее условие…

 

 …Стас ждал ее у входа, облокотившись на бетонную плиту. Во втором человеке с большой перекинутой через плечо сумкой она узнала Олега. Они молча кивнули друг другу и замерли в нерешительности. Наконец, Саша указала рукой в направлении входа, приглашая их следовать за собой:

– Идемте.

Они долго поднимались по загаженной лестнице. Стас шел за ней следом, не произнося ни слова. Олег почти после каждого пролета поправлял на плече ремень то и дело сползающей сумки. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, она стала считать, сколько раз сумка возвратилась в исходное положение. К последнему пролету она насчитала двадцать семь раз и вдруг почувствовала весь ужас и всю абсурдность своего положения.

 Она без злости и усилий собиралась перечеркнуть все двадцать три года зачем-то прожитые ей. Двадцать три года, чтобы придти именно к этому решению… Она неожиданно для себя улыбнулась. Не все ли равно теперь с какой стороны смотреть на ее жизнь?..

 На площадке было ветрено и сыро. Олег поставил сумку на пол, расстегнул молнию и достал видеокамеру. Стас все так же молча стоял рядом с ним, изредка посматривая на Сашу.

 Она прижалась носом и щекой к прохладному бетону, пытаясь своим дыханием отогреть холод стен. Вспомнился их последний разговор со Стасом, свое единственное желание, неумело выраженное словами. Как заполнив форму, Стас поднял на нее глаза, в которых промелькнуло недоумение.

– Вы это серьезно, Саша?

Она, прикусив нижнюю губу, кивнула, не в силах больше произнести ни одного слова.

– Хорошо… – он опустил глаза, задумавшись, – хорошо… – повторил зачем-то и замолчал.

Тогда ей показалось, что даже он не совсем понял, что значило для нее это здание, единственное существо, с которым она делилась всем, что имела, на протяжении долгих месяцев, и как важно было для нее, чтобы оно было достроено…

Сзади послышались шаги.

– Саша?.. – голос Стаса был мягкий и немного испуганный.

– Да?.. – она не оборачивалась, боясь, что Стас прочтет в ее глазах рвавшуюся из них надежду.

 Стас замолчал. Слышалось лишь его напряженное дыхание. Она чувствовала, что он хочет спросить ее о чем-то, но не решается.

– Вы… вы можете не торопиться, – он смутился, произнеся совершенно не то, что хотел сказать.

Шаги удалились. Она вдруг физически ощутила свое одиночество. Внутри все подобралось и сразу же ослабло. Она обернулась, ища хоть какой-то поддержки. Метрах в четырех на треноге стояла камера, смотревшая на нее черным равнодушным глазом. Чуть дальше, в тени, она различила два неподвижных, слившихся со стенами силуэта.

 Она сделала было шаг им навстречу, но сразу остановилась. Глупо и стыдно было бежать от себя же после месяцев ожидания и двух с лишним недель работы с ней нескольких десятков человек. Хотя компанию для нее всегда представлял именно Стас, и стыдно было, прежде всего, перед ним. Все то, что она успела узнать о нем, не вязалось у нее в голове с его странной работой. Неужели он и вправду желал ее смерти в угоду своей работе и совсем уже утопичному движению общественного прогресса? А впрочем, почему нет? В конце концов, не он пришел к ней, а она к нему. И именно Стас сделал все от него зависящее… Или почти все… Да и в чем был критерий плохой или хорошей работы? Каждый занимался тем, что умел делать. А то, что Стас делал свою работу хорошо, она не сомневалась.

 К тому же что она вообще знала о людях, кроме того, что заимствовала из прочитанных книг? Встречала ли она хоть одного реального человека в своей жизни, сумела ли хоть раз добраться до глубины чьей-нибудь души, тайных мыслей, побуждений, желаний? Она всегда считала себя уникальной, не похожей на других. Сделала ли она хоть что-то реальное, чтобы действительно ощутить себя такой?

 Получалось, что вся ее осознанная жизнь была всего лишь блефом, нелепой и обманчивой позой, которой она прикрывалась от своих ежедневных страхов и обид…

 Она повернулась и пошла к краю площадки. Начал накрапывать мелкий дождь. Стараясь не смотреть вниз, она вытянула руку и зачарованно глядела, как капли воды разбивались о ее ладонь и стекали в рукав куртки. И этого она тоже никогда больше не увидит, как не увидит больше ночного города, пустых темных аллей, привычных, надоевших уже лиц вокруг, никогда не сможет с выпрыгивающим из груди от радости сердцем идти домой, как шла в первый вечер после встречи со Стасом…

 Она почувствовала, как по щекам текут слезы. Попыталась было успокоить себя, отыскать серьезные, веские причины для своего поступка, но не смогла найти не одной…

 И вдруг, неожиданно для себя самой, медленно сползла по стене на пол и, обхватив руками колени, горько и безудержно, как маленький ребенок, зарыдала, не обращая уже никакого внимания ни на камеру, ни на Стаса с Олегом, застывших у противоположной стены…

 

 …Через полчаса она подняла заплаканное, опухшее лицо и посмотрела по сторонам. Ни Стаса, ни Олега не было, пропала видеокамера, лишь ветер и усилившийся дождь напоминали, зачем она пришла сюда. У лестницы она увидела несколько листов белой бумаги, на которых лежала видеокассета.

 Она поднялась и, вздрагивая от прошедших уже рыданий и холода бетонного пола, подошла к лестнице. Взяла в руку кассету и в недоумении рассмотрела ее со всех сторон. На поверхности не было ни надписей, ни пометок. Она развернула первый лист бумаги. Это был экземпляр ее контракта, оставшийся у Стаса. Все было правильно заполнено, везде стояли ее собственные подписи и подписи Стаса. Она быстро просмотрела оставшиеся листы. Все документы были на месте. Свернула последний лист и вдруг, поняв все, уже не сдерживаясь, заплакала во второй раз, пыльным рукавом размазывая по лицу бессильные слезы…

 

 …Он привычно постучал и открыл дверь.

– А-а, Стас, заходи… – человек, сидящий в кресле, был третий день небрит, из-под всколоченных волос на Стаса смотрели красные от недосыпания глаза. На столе перед ним стояли несколько пустых кофейных чашек и наполовину выпитая бутылка коньяка. – Ну, как твоя девушка?

Стас устало опустился в кресло:

– Все, Леш. Я думаю, мы закончили.

– Не надумал с ней увидеться? – Алексей попытался было улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. Сил едва хватило, чтобы растянуть из вежливости губы.

– Вряд ли она захочет меня видеть… Теперь я постоянно буду напоминать ей о собственной слабости.

– Да?.. А, впрочем, может быть…

– Знаешь, сколько здесь ни работаю, до сих пор не могу избавиться от ощущения, что мы обманываем людей. – Стас нервно поежился и отвернулся к окну.

– Брось, в любом случае это лучше, чем собирать трупы. – Алексей остановившимся взглядом смотрел на полупустую бутылку.

– Да, нет, ты не понял… Дело не в этом. Человек хотел совершить поступок, а мы подбираем его, как помойного кота, кастрируем и опять выбрасываем на улицу…

 Они оба вздохнули.

– Не знаю… Может, ты и прав…

На столе зазвонил телефон. Алексей поднял трубку и нажал кнопку громкоговорителя. Раздался голос Олега:

– Алексей Николаевич, Станислав Петрович у вас?

– Да, он сейчас слушает.

– Станислав Петрович, спуститесь, пожалуйста, вниз. К вам пришли…

 

 

До невозможности унять…

 

Евгении и Виталику

                             

 …Я гулял по пустому ночному городу, спустя шесть лет после того, как сбежал отсюда от собственного бесконтрольного страха и панической трусости. Рассматривал забытые уже улицы, путался в названиях, доверяя больше ощущениям, а не своей зыбкой памяти. И воспоминания не заставляли себя долго ждать, шли доверчиво навстречу. Скверы, полинявшие от непогоды скамейки, неровный асфальт, темные фасады зданий. Все же я прожил здесь действительно немало, если можно было вспомнить столько, совершенно не насилуя память. Почти на все накладывались ассоциации и воспоминания. Город помнил меня и, по крайней мере, не отталкивал. На каждой улице я оставил часть себя. И, пожалуй, не худшую часть, если мог мысленно воскресить столько подробностей из полузабытой, уже казавшейся нереальной прежней жизни.

 Шесть лет в прятки с самим собой и своей, черт бы ее побрал, душевной слабостью. И теперь я заново восставал, слепленный из собственных ненависти, боли, обид и воспоминаний. Из запредельного срока давности. Спустя шесть лет… Неумная, плоская шутка для тех, кто меня не ждал и даже не догадывался о взятом в долг времени. Взятом в долг у меня. Под проценты. Короткое и долгожданное возвращение из небытия…

Я возвращался не для того, чтобы излить злобу, оскорбить или унизить. Все казалось намного проще и банальнее. Я приехал, чтобы убивать. Вполне нормальное желание за бесконечные месяцы панического бессилия.

 И теперь я ходил и улыбался пустому, давно оставленному городу. Родине терпеливого обманщика и лицемера. Впервые снявшему маску после долгого спектакля и вышедшему из-за кулис в своем настоящем обличье. К давно опустевшему залу, который уже и не помнил, что когда-то здесь давали представление… Шесть лет назад…

 Память человеческая коротка. И не мне было судить кого-то за забывчивость. В конце концов, я и ехал сюда не за этим.

 Просто я научился ждать и дожидаться. Если можно было назвать годы злости и страха ожиданием. Я называл, обманывал себя и ждал. И, наверно, дождался, раз смог вернуться и неспеша бродить по ночным опустевшим улицам…

 Город тянул к себе чем-то неуловимым. Я с наслаждением вдыхал десятки ночных ароматов, удивляясь, что днем совершенно не замечал их. А может, и не обращал внимания. Днем силы расходовались на десятки лиц прохожих, на то, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь застарелого знакомого, который спутал бы мне все карты. Хотя, кто знает, возможно, я был чересчур осторожен. Но, по крайней мере, появлялась уверенность, что не я буду виной глупой случайности, перечеркнувшей годы ожидания. Еще на пару лет наедине со своими злостью и болью меня бы уже не хватило…

 

В течение всех этих лет, проведенных вдали отсюда, я ни разу не подумал о том, что буду делать после того, как все закончится. Ни разу… Насильно оттаскивал себя от этой мысли. Я наверняка знал, что если буду распыляться на такие пустяки, то обязательно сорвусь на какой-нибудь мелочи…

Я дал себе только четыре дня на все… На всех пятерых. Если меня успеют остановить до того, как я доведу все до конца, то второго шанса у меня уже не будет. Никогда… А это пугало гораздо больше, чем то, что могло случиться, если меня все же успеют остановить…

 …Каждое утро я чувствовал на своих искусанных во сне губах ее холодеющую уже кровь. Каждое утро я в бессильной ярости впивался зубами в подушку, заталкивая застывший в горле крик обратно в глотку, в рвущиеся от недостатка воздуха легкие. Каждое утро трещали суставы пальцев в мертвой хватке пытающиеся раздавить дерево кровати, пока от напряжения из-под ногтей не начинала сочиться кровь. Каждое утро… В течение шести лет…

 Шести лет…

 Наверно, впервые за эти годы я, по-настоящему, расслабился. Напряженное ожидание, ежедневно по крупицам собираемое в копилку ненависти и предвкушения мести, отвалилось мертвыми тяжелыми струпьями. В душе не было ни злости, ни страха. Ничего, кроме решимости и гулкой пугающей пустоты. Словно в огромном вымершем здании… Осталось лишь переступить через вычеркнутые из жизни годы и любой ценой дотянуться до цели. До последней черты…

 На улицах было пустынно и тихо. Издалека, с проспекта долетали слабый шум движения и хаотичные звуки субботнего вечера. Под ногами покачивались тени деревьев. Я сорвал мелкий резной липовый лист, растер его в ладонях и поднес к лицу. В нос ударил приторный запах свежей зелени. Шесть лет и двенадцать дней… Господи, шесть лет… Тогда весна наступила чуть раньше…

 Навстречу, в тусклом фонарном свете, шли парень с девушкой, держась за руки. У меня вдруг нестерпимо защемило внутри, и вся, накопленная за долгие годы боль, неподъемным грузом навалилась на плечи. Я тоскливо посмотрел в глаза девушки. Она несмело улыбнулась мне, делясь частицей своего счастья. Я грустно улыбнулся в ответ. Остатки забытого уже тепла всколыхнулись было в душе, но сразу же осели, придавленные годами ожидания.

 Да, тогда весна наступила чуть раньше…

 

 …Мне не дано прятаться от себя даже во снах.. За снами… Потому что я не помню почти ни одного из них. Ночные страхи пугают меня гораздо больше, чем то, что наваливается днем. Я просыпаюсь в поту, с бьющимся от истерического ужаса сердцем и сразу же закрываю глаза опять – моя неуемная натура требует испить эту чашу до дна – прожить время, отпущенное на сон, до конца и провалиться в глубины абсолютного ужаса, свои постоянно саднящие раны, из которых есть только один исход – грязным мыльным пузырем оторваться ото дна липкого ила своих страхов и взлететь на поверхность бледной, бесцветной, но не менее пугающей реальности…

 Зачем я живу? Что осталось во мне от того меня, который каждый вечер рвался к ней на свидание? И если не было транспорта, бежал сколько хватало сил, пока перед глазами ни вырастала стена тумана и легкие вместе с сердцем упругими яростными ударами ни били в распухшие вены на шее и висках.

 Я не сошел с ума. Просто у меня отобрали все, что я имел. Отобрали настоящее и будущее. Даже воспоминания переродились в навязчивую идею, которая держала на плаву, заставляла каждое утро вырываться из кровавого марева снов, заполненных ненавистью, бешенством и болью туда, где я становлюсь с каждым днем все сильнее и откуда смогу достать их всех… Сразу…

 Иногда меня пугает холодный стеклянный блеск моих глаз. Но невозможно удержаться в прежних рамках, если вся жизнь, вся оставшаяся жизнь, подчинена лишь одной цели. Можно удивляться только силе своей воли и силе своей ненависти, протащивших через годы бессилия и сделавших жестче и увереннее в себе. И я удивляюсь, искренне удивляюсь, пока есть еще время удивляться…

 

 …Я вернулся почти неделю назад, снял по объявлению комнату на окраине и первые два дня, сказавшись больным, не выходил даже в ближайшие магазины. Пытался унять судороги ненависти и боли при встрече с родным когда-то городом.

При первых робких потугах вспомнить мышцы живота спазматично сокращались, тело трясло мелкой дрожью, правое веко начинало мучительно бить нервным тиком. Я падал на топчан, зарывался лицом в подушку и насильно прислушивался к постоянно включенному в соседней комнате радио. Повторял механически слова чужих песен, пока мысли не успокаивались и судорожно сведенные воспоминаниями мышцы не расслаблялись.

 Просто весна… Одно и то же из года в год. Каждую весну. Пора бы уже привыкнуть.

 Тогда, шесть лет назад, тоже был апрель…

 Каждую весну я успокаивал себя… Каждую весну я старался не думать о прошлом. Но теперь я вернулся. Туда, где не было ни настоящего, ни будущего, ни хронологии, ни точки отсчета. Туда, где было только место, в котором я навсегда остался…

 Я знал, где живет один из них, и был полностью уверен, что через него доберусь до всех остальных…

 …Когда-то я уже пытался вернуться, если можно назвать возвращением короткий пятичасовой приезд четыре года назад. Тогда я просто не выдержал, накалив себя до такой степени, что единственной возможностью снять стресс было вернуться, пусть даже ненадолго, и убедиться, что все осталось тем же, что и раньше.

 Всю дорогу в поезде меня лихорадочно трясло. Я сидел в пустом, полностью выкупленном купе, не зная, чем занять себя. Сжимал и разжимал кулаки, в бессильной ярости придумывая сотни способов мести. И только при подъезде к городу наступила внутренняя тишина. Я сознавал, что еще не был готов и все же где-то в глубине слабо билась сумасшедшая мысль плюнуть на все и на одном дыхании, в последнем рывке закончить то, что стало единственной теперь уже целью жизни.

 Сразу у вокзала я взял такси и поехал прямо к дому того из них, чей адрес знал. И потом еще долго сидел в сгущающихся сумерках на пустой скамейке, скользя глазами по освещенным квадратам окон. Не знаю, чего я ждал. Одного из своих неожиданных импульсов? Увидеть того, кого я первым принесу в жертву ее памяти и своей безумной идее? Уже не помню. Четыре года – большой срок. За ним я давно уже забыл себя того, которым был… все еще был раньше…

 Тогда мне повезло – он был не один, наверно, это и спасло его в тот раз. Что-то человеческое еще осталось во мне. Подойти и сломать ему позвоночник было выше моих сил на глазах ни в чем не повинной девушки. Я сидел словно пригвожденный к скамейке, не в состоянии сделать движения, и вдруг понял, что еще рано, что мое время еще придет и надо быть готовым к этому… Ко всему…

Приходя в себя, я просидел на скамейке еще с полчаса после того, как они исчезли в подъезде, потом поднялся и, не оборачиваясь, пошел к остановке…

 

 …В моей записной книжке самая дорогая и бессмысленная коллекция, которую я сумел собрать. Семь карманных календариков. Всего семь за более чем шесть лет. Галерея моих чувств и потерянного времени… Необъятное поле деятельности для любого психиатра… Чуть ли не единственное доказательство и единственная улика в том, что я собираюсь сделать… Тысячи вычеркнутых из жизни дней… Я давно уже не считаю их. Ни разу за эти годы я не ложился спать раньше полуночи, каждый вечер, при включенном радио ожидая боя часов, чтобы вычеркнуть еще один прошедший и неумолимо влекущий меня к смерти день. Сотни тысяч минут, десятки атмосфер давления ненависти на каждую из бесчисленного количества секунд моей жизни.

 Я живу с этим уже шесть лет. Что такое часы распятия на кресте против моей боли?

 …Не думаю, что они испытали раскаяние. Я уже не верил в чистых праведников, способных за угрызения совести добровольно пойти на распятие душевных мук. Только раскаяние, за которым стоит страх наказания или физической боли, действенен и реален. Так пусть же страх будет их постоянным спутником, во избежание зла, могущего быть причиненным ими. Страх физической боли, ужас одиночества в последние секунды жизни, который я испытываю почти каждое утро, вырываясь из бездн отчаяния своих снов. Страх смерти в безвестии, ибо я не дам им даже шанса быть найденными и опознанными.

 Я сам стал безликой смертью, вершащей суд. Я, моя память и моя боль…

 

 Вчера, спустя неделю после приезда, я начал распаковывать сумку, ждавшую своего часа в пыльном углу под топчаном. Глупо было оттягивать время, которое уже начинало тяготить и которого и без того хронически не хватало.

 Возвращение все же надломило меня. Где-то в глубине души я упивался тем, что нас больше не разделяют ни расстояние, ни годы ожидания. Все становилось на прежние места, все возвращалось в исходную точку. В тот далекий апрель, когда ее не стало…

 Две пары туфель, две пары брюк, несколько маек, легкий свитер, две куртки, три пары старых носков. Все либо украденное у случайных людей, либо купленное на распродажах старых вещей. Десяток окурков разных марок сигарет, подобранных в нескольких городах, упакованные в полиэтиленовый пакет. И, наконец, газовый пистолет, купленный с рук, с документами, скорее всего, фальшивыми, что меня не особенно беспокоило, поскольку пользоваться им я не собирался. Бессмысленная красивая игрушка для давления на психику, ибо сейчас я мог вручную перебить всех пятерых.

 Ко всем этим вещам я прикасался только в перчатках. Пожалуй, я страховался слишком сильно. Некоторые действия, наверняка, были излишни, но я не мог позволить себе допустить промах в какой-нибудь мелочи. Я должен был выиграть эти четыре дня, нигде не сорвавшись и не сделав ошибки. По крайней мере, раньше необходимого времени…

 

 В последние месяцы я стал бояться. Бояться своей памяти. Я все больше забываю то живое ощущение тепла, которое впервые, по-настоящему, узнал только познакомившись с ней. Я цепляюсь уже не за воспоминания, а только за их обманчивый отраженный свет. Потеряв их, я лишаюсь сразу всего – своей памяти, смысла и цели жизни. Последней своей цели… В двадцать восемь лет…

 Я боюсь… Единственного оставшегося во мне страха. Меня не пугают больше ни физическая боль, ни угрызения совести, ни возможная ответственность, ни страх перед смертью, ибо я давно уже смирился с тем, что моя жизнь не более чем иллюзия, обман собственного восприятия.

 Я дорожу только своей ненавистью и своей памятью. Когда нечего больше терять, пропадает и критерий ценности самой жизни.

 Да и мог ли быть страх физической боли, когда после более чем пяти лет ежедневных четырехчасовых изматывающих тренировок я мог голым кулаком пробить стену в полкирпича толщиной?

 …Ценность жизни давно уже определялась исключительно целью, которая у меня осталась. Все физиологические и психические процессы я переподчинил тренировкам и ненависти. Последней иллюзии, ради которой я еще жил…

 

 Я подходил к его дому уже два раза, ожидая, когда в окнах зажжется свет. Нервно прохаживался в отдалении, пока, наконец, не взял себя в руки и не успокоился. Таким образом, ничего еще не добившись, я перечеркнул бы все годы ожидания, совершив глупость, которую просто не мог себе позволить.

 Я прислонился лбом к прохладному, шершавому стволу дерева, за которым остановился и сделал несколько глубоких тяжелых вдохов, наполняя легкие сырым вечерним воздухом. Затем резко повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь от дома. Около часа бесцельно бродил по городу, стараясь не думать о предстоящей изнуряющей работе, вспоминал ее лицо, улыбку, наши прогулки по городу, дни и ночи вместе, которых уже никогда больше не будет… Я гулял по пустым, неосвещенным улицам, избегая людей, по старой привычке быть все время в одиночестве. Одежда свободно висела на мне, не стесняя движений, все карманы были пусты, только в одном лежало немного денег и, завернутые в полиэтилен, два, ждущих своего часа, окурка. На поясе висел охотничий нож, в кобуру подмышку я засунул газовый пистолет, который мешал с непривычки свободно двигать левой рукой. Все документы, включая поддельный паспорт, по которому я снял комнату, я оставил в камере хранения на вокзале под шифром, который не смог бы никогда забыть…

 Дата ее рождения… Единственный день в году, когда я позволял себе нарушить ежедневное, высасывающее все силы расписание. Сидел в одиночестве, в пропавшей запахом пота комнате, смотрел на четыре оставшихся от нее фотографии, разложенные на столе, на трех из которых мы были вместе, и, не стесняясь своих слез, обещал себе, что отомщу за нее, чего бы мне это ни стоило…

 К его дому я возвращался наполненный зыбким обманчивым спокойствием. В окнах горел свет. Я сел на лавочку перед домом. Ту самую, на которой уже сидел четыре года назад. Ничего не изменилось – тот же серый, в потеках фасад здания, та же грязь на газонах. Все то же. Все, кроме моей боли. Боль стала уже привычной частью меня самого. Тупой и постоянно саднящей. Я загонял ее глубже внутрь, стараясь обмануть себя, но всякий раз, лишь только я забывался, она сама напоминала о себе. Казалось, я сам состоял из боли, был насквозь пропитан ей, ощущал ее каждым нервом, каждой клеткой своего тела.

 Я смотрел на его окна и чувствовал, как холодное, долго сдерживаемое бешенство мутной волной захлестывает меня и топит в себе.

 Шесть лет…

 Одним движением, оставив страхи, боль и сомнения позади, я вскочил на ноги и прямо через грязь пошел к его подъезду…

 Теперь останавливаться было поздно. Моя цель не оправдывала средства. Средства были попросту не важны, и я не считался уже ни с одним из них. Мне нужна была его жизнь и еще четыре адреса. Ради этого я готов был перебить всех, находящихся в квартире, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Мое время пошло. Четыре дня, девяносто шесть часов и пять жизней, которые я готов был забрать во что бы то ни стало…

 Он открыл дверь сам, даже не спрашивая, кто пришел. Впрочем, откуда ему было знать, что за дверью стояла его смерть? В одежде не по размеру, с почти бутафорским пистолетом в руке.

 Открыл и сразу же отлетел к двери в ванную, с поломанными уже, похоже, ребрами. С силой ударился о косяк и медленно, теряя сознание, сполз на пол. Я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь.

 В квартире было пусто. Я прошел по двум комнатам, заглянул на кухню и в ванную. Никого. В чем-то мне определенно везло, хотя удача, прежде всего, была в том, что я нашел его именно в этот вечер. То, что в квартире не оказалось никого, кроме него, не было везением и даже не играло особой роли. В любом случае, было бы одной проблемой больше, которую я решил бы в считанные секунды.

 Я вдруг почувствовал, что начинаю прихрамывать. При каждом шаге боль в ступне гулко отдавалась по всему телу. Поначалу я даже и не заметил, что ушиб об него кость. Включив телевизор, я прибавил громкость, сел возле телефона, снял трубку и положил ее на стол. Ушибленное место продолжало неприятно ныть. Я снял перчатки из тонкой кожи, расшнуровал ботинок и попробовал растереть ступню. Да, определенно, ушиб. Этого еще ни хватало.

 От двери раздался слабый стон. Я вдруг удивился, подумав, что совершенно не помню, как его зовут. Впрочем, я и видел его всего раза три. Алексей? Александр? Я зашнуровал ботинок, надел перчатки, встал и поправил за собой накидку на кресле. Мое время уже шло и единственным, чего я не мог себе позволить – было не уложиться в срок. В любом случае, все, на что я рассчитывал, были только четыре ближайших дня…

 Он с ужасом глядел на меня, морщась от боли в поломанных ребрах. Я присел перед ним на корточки так, что полы куртки распахнулись, обнажив рукоять пистолета, и посмотрел ему прямо в глаза.

– Поднимайся… – по его затравленному, ничего не понимающему виду, было видно, что он не помнил меня. Впрочем, этого и следовало ожидать: в первый раз, когда мы столкнулись на улице, было темно, во второй и третий я и сам бы не смог узнать себя – рука и грудная клетка были в гипсе, а лицо было похоже на кроваво-синюю маску.

 Он попытался было встать, но, морщась от боли, схватился за ребра и плавно завалился на бок. Неожиданно я испытал новый приступ бешенства. Схватив за ворот рубашки, я втащил его в комнату и бросил перед креслом на пол.

 В немом ужасе он смотрел на мое искаженное яростью лицо и вдруг заплакал, хрипя от боли и размазывая слезы о пыльный палас. Опять теряя над собой контроль, я сжал кулаки, готовый бить и рвать его тело до тех пор, пока не иссякнут последние силы… Тогда, шесть лет назад, когда они до смерти в пьяном угаре забили ее ногами, даже не удосужившись, как собирались вначале, изнасиловать, она не плакала и не просила их ни о чем…

 И все же какая-то здравая часть меня сумела остановить спонтанный порыв. Из последних сил я сдерживал свои боль и ненависть. Мне нужны были адреса…

– Шесть лет назад… Весной… Парень и девушка… – не объясняя ничего больше, я смотрел в его выпученные от запоздалого понимания и истерического ужаса глаза. – У тебя есть один шанс… Я не убью тебя, если напишешь адреса остальных четырех… Ты меня понял? – Он яростно замотал головой и мельком взглянул на часы.

– Сейчас кто-нибудь придет?

– Позже… почти через час…

– Запомни, если обманешь, ты рискуешь не только своей жизнью, – он опять судорожно закивал головой.

 Я посмотрел на часы:

– Пять минут… Адреса… И телефоны…

 Он приподнялся и, стоя на коленях перед столом, на полях газеты начал записывать названия и цифры, параллельно, все еще плача и заикаясь, стал объяснять:

– Димка умер два года назад… Зимой… От воспаления легких… Месяц болел, а потом умер… – я наблюдал за пляшущей ручкой и не сразу понял, о чем он говорит.

– Как умер?!

– Умер… Два года назад… – он опять посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

– Где его похоронили?

– На кладбище…

– Ты знаешь где?

– Д-да, знаю.

– Фотографии есть?

– Чьи?

– Все, ваши… Пятерых, – я начал срываться на крик.

– Е-есть… чь-и-то…

– Где альбом?

– Т-там… – он указал на стенку.

– Неси сюда…

 Схватившись за бок и изогнувшись дугой, он заковылял в сторону стенки.

– Одно лишнее движение, пристрелю… У тебя только один шанс, помни!

Он приостановился, испуганно закивал головой и, схватив с полки альбом, быстро вернулся назад.

Судорожно листая страницы, он тыкал то в одну, то в другую фотографии:

– Вот… это Димка… Это Андрей… Все, – он пролистнул последнюю страницу и умоляюще посмотрел на меня, – н-нет Сашки и Сергея…

– Листай еще раз… – я заставил его еще раз пролистать альбом, вытащил изображение того, кто еще был жив и всунул в пустой кармашек фотографию из тех, что кучей были навалены в конце альбома.

– Поставь на место…

Безумная мысль пришла мне в голову и разом заполнила все сознание. Настолько безумная, что я даже усомнился на мгновение в адекватной реакции собственной психики. Но только лишь на мгновение.

– Собирайся…

 

Я живу в собственном придуманном мире, склеенном из кусков некогда бывшего целым. Я живу в прошлом… Мое настоящее полно эмоций и событий, наполнявших мою жизнь несколько лет назад. И будущее мое столь же прозрачно и ясно, как и то, что я ощущаю сейчас, ибо мое будущее – это бесконечное поступательное движение моего настоящего. Шаг за шагом, по спирали, витки которой – витки ленты Мёбиуса, не имеющие ни конца, ни начала. Я словно белка в колесе, бегущая за собственной тенью, призрачной целью, имя которой – движение. Бег ради бега, поскольку остановившись, я предам свое прошлое, а значит лишусь настоящего.

 Связь прошлого и будущего неразрывна, ибо мое время – это я сам, это настоящее, неумолимо несущее меня в будущее, чтобы вернуть к моему прошлому.

 Мое время не лечащий врач, мое время – подлый обманщик, много худший, чем я сам, убивающий боль и память и дающий взамен жалкий суррогат душевного спокойствия, выросший на благодатной почве тысяч мелких и крупных предательств и смертей.

Но я обманул даже его, сам став живой памятью и ни на секунду не умолкающей болью…

 

Мы вышли из такси за остановку до кладбища. Я заранее предупредил его, что при первом же всхлипе или лишнем слове буду стрелять. Воля его была настолько парализована, что всю дорогу, забившись в угол машины, он не сделал ни одного движения, лишь тихо хрипел от боли и все с теми же немым ужасом и немой мольбой смотрел на меня, одной рукой вцепившись в ручку лопаты, которую я заставил его взять с собой из дома.

Похоже, где-то в глубине сознания он догадывался о том, что я собираюсь сделать, но, наверняка, даже в его взбудораженном мозгу не мог родиться и отголосок того, что уже четко оформилось для меня, как единственно возможное решение… По его глазам я видел, что он еще оценивал мои поступки пусть жестокими, но все же человеческими категориями. Откуда ему было знать, что я давно уже жил по своим собственным законам, не считаясь ни с силой, ни с милосердием, ни с прочими мифами для наивных, взрослых идиотов…

 На остановке я расплатился с водителем, поблагодарил его и почти насильно выволок своего спутника из машины...

 К кладбищу мы шли под слабым моросящим дождем. Я поежился от сырости и холода, норовивших заползти под одежду, поднял воротник куртки и поглубже засунул руки в карманы. Похоже, лечь спать мне сегодня придется только под утро.

– Как тебя зовут?

– Алексей…

– Так вот, Алексей, если все будет в порядке, скоро вернешься домой, – не стоило расстраивать его раньше времени. И хотя я не воспринимал его как живого человека, уже похоронив в своем сознании, не хотелось, чтобы в ближайшие часы возникли дополнительные проблемы…

– Мы тогда были пьяны… – господи, он еще старался оправдываться, словно недостаточным доказательством запоздавшего на шесть лет возмездия был я сам. Воистину, надежда в человеке живет до последнего.

– Я знаю.

– Это Димка все придумал… Мы просто хотели пошутить, – я не мешал ему выговариваться, слушая краем уха. Все правильно, всегда проще валить вину на мертвых. С них все станется.

– Я и так спать спокойно не могу… Вспоминаю постоянно… – он все больше распалял себя, убеждая в собственной правоте. Что он знал о моих ночах, когда в одиночестве, забытый всеми, я грыз в бессилии подушку, захлебываясь от недостатка воздуха в сухих, хриплых рыданиях?

– Заткнись, – не хватало еще, чтобы он почувствовал себя правым.

Он осекся на полуслове, испуганный моей интонацией и холодным блеском моих глаз.

Бог его знает, что он прочел там. Я никогда не видел себя в такие моменты со стороны. Раньше, даже во время приступов злости окружающие никогда не воспринимали меня всерьез, знали, что через несколько минут я успокоюсь сам, да еще буду просить прощения за неожиданный всплеск эмоций. Видно что-то и вправду изменилось во мне – уже не впервые я замечал, что люди все больше опасливо сторонятся меня, хотя ни разу за последние месяцы я даже не повысил голоса…

 У закрытых ворот было тихо и пусто. Взяв лопату у него из рук, я просунул ее между прутьев решетки, и заставил его перелезть через ограду. Наверно, впервые он почувствовал, что поездка к кладбищу была не просто моим капризом, и уже наверху кирпичной стены жалобно и испуганно захрипел, прося отпустить его. Я молча достал из кобуры пистолет и направил на него:

– Перелезай…

Забыв о поломанных ребрах, он спрыгнул вниз и, едва приземлившись, упал на землю и тихо заскулил от боли. Я засунул пистолет обратно, быстро перемахнул через стену и оттащил его в тень, на несколько метров от ворот. Затем вернулся и подобрал лопату.

– Помнишь, где его могила? – не хватало еще искать сторожа и рыться в документации. Ко всему прочему я не был уверен, что документы хранятся где-то поблизости.

– Помню… – видно он не совсем понимал, что своим “помню” спас человеческую жизнь.

– Поднимайся, пошли…

Больше получаса мы бродили по пустым, темным аллеям. Иногда я злобно повышал на него голос, не давая расслабляться ни на секунду, хотя прекрасно понимал, что найти в темноте конкретную могилу не так просто.

 Наконец, мы подошли к невысокой изгороди в тени деревьев, за которой смутно угадывалась гранитная глыба с фотографией посередине.

– Она?..

– Да.

– Открывай калитку…

Он долго возился с заржавевшим шпингалетом, одной рукой держась за бок и стоная от боли, другой пытаясь расшатать неподатливый металл. В конце концов, взбешенный его медлительностью, я оттолкнул его в сторону, вцепился пальцами в шпингалет и вырвал его вместе с большим куском окалины. Все с тем же ужасом он смотрел на погнутый кусок металла у меня в руке.

– Заходи…

 Не отводя взгляда от моих рук, он отрицательно замотал головой и попятился назад. Я отбросил ненужный уже шпингалет, сделал к нему шаг, схватил за куртку и с силой втолкнул его внутрь. Поскользнувшись на мокрой земле, он упал на могилу и, все с тем же немым ужасом смотря на меня, начал что-то говорить, но звуки не слушались его, вырываясь изо рта нечленораздельным, животным хрипом.

– Встань… – он, словно в трансе перевернулся на здоровый бок и медленно начал подниматься. Встал на колени, затем, держась за ограду, поднялся во весь рост.

Он стоял передо мной грязный и испуганный, судорожно и беззвучно шевеля губами. По щекам катились слезы. Он не утирал их, смотря куда-то мимо меня в пустоту.

Пытаясь привести его в себя и, одновременно, выплескивая всю накопившуюся за долгие годы ярость, я со всего размаха ударил его в челюсть. Под кулаком что-то хрустнуло, из-под лопнувших губ густой струей брызнула кровь. Секунду он стоял неподвижно, затем, словно враз лишенный поддержки, кулем рухнул на землю.

 С полминуты я смотрел на безжизненное тело, лежащее передо мной, потом оттащил его к ограде, взял лопату и аккуратно, большими, ровными кусками начал снимать слой дерна с могилы. Иногда я оглядывался и пристально всматривался в его лицо. Не хватало еще, чтобы он умер раньше времени. Даже в кладбищенской темноте, за серой пеленой дождя угадывалась мертвенная желтизна его лица. Кровь, все еще сильно сочащаяся из разбитых, опухших губ, растворялась в дождевой воде, бледнела и, обесцвеченной струйкой, стекала за воротник его куртки.

 Все то время, что я возился в земле, я чувствовал на своей макушке чей-то пристальный, неуютный взгляд, пока, наконец, не поднял голову и не уперся глазами в фотографию, врезанную в гранитную плиту. С досады, что не сделал этого раньше, и неожиданно захлестнувшего бешенства, я отбросил очередной кусок дерна, схватил лопату и, что было силы, вонзил острие в фотографию, рассекая ее на части. Затем, собрав в кучу вывалившиеся обломки, начал с остервенением рубить остатки его лица, кроша то, что еще могло быть рассечено лопатой, пока, наконец, обессиленный, хрипло дыша, не увидел себя со стороны – с безумным взглядом, яростно уничтожающим простую фотографию на пустом ночном кладбище. “Господи, что со мной происходит…”. Отбросив лопату в сторону, я посмотрел себе под ноги и истерически расхохотался. Затем отошел к ограде, присел на корточки и оперся спиной о металлические прутья, пытаясь успокоиться и привести себя в норму. Обхватил голову руками и сделал несколько глубоких вдохов. Постепенно дрожь ушла из тела, и дыхание восстановилось.

 Я повернул голову и встретился взглядом с мутными, остановившимися глазами, с тупой животной болью смотрящими на меня.

– Поднимайся… – я вскочил на ноги, ожидая, когда он поднимется. Но он не сделал даже попытки пошевелиться. Тело его все той же неподвижной массой лежало у моих ног. Я несильно пнул его ступню, обутую в старый, грязный кроссовок.

– Поднимайся…

 Он отвел от меня мутный, тяжелый взгляд и прикрыл глаза. Я наклонился, схватил его за куртку, оторвал от земли и привалил тело к ограде. Ноги его начали разъезжаться на сырой земле. Казалось, он не понимал, где находится и чего я от него требую. Нижняя, левая часть его лица непомерно, пугающе распухла. Похоже, я сломал ему еще и челюсть. Он приоткрыл рот, сморщился от боли и вместе со сгустками крови попытался выплюнуть несколько обломков зубов. Плевка не получилось и вся кровавая масса с подбородка медленно стекла ему на куртку, затем на брюки, оставляя за собой широкую темную полосу, пока, наконец, не достигла земли. Я зачарованно смотрел на остатки жизни, покидающие его на моих глазах. Затем встряхнулся, всунул ему в руки лопату и заставил раскапывать могилу. Покачиваясь, словно сомнамбула, он начал срывать верхний слой земли и отбрасывать его в сторону…

Он копал, словно автомат в течение более чем трех часов, ни на секунду не отвлекаясь и, похоже, совершенно не вдумываясь в то, что делал. Углублялся все ниже, постепенно сбавлял темп, хрипел от боли, но не останавливался. Казалось, весь смысл его жизни укладывался сейчас в эти движения. Брось он работу – и силы мгновенно оставят его…

 Наконец, лопата уперлась во что-то твердое. Совсем уже медленно, будто во сне он начал сгребать в кучу и выбрасывать наружу оставшуюся землю. В конце концов, он очистил гниющую уже крышку гроба с лохмотьями серой материи на ней. Посмотрел тупо на меня, потом на то, что сделал, отошел назад на пару шагов и обессилено привалился спиной к грязной стенке могилы. Я соскочил вниз, наклонился и провел рукой по сырому дереву. В нос ударил удушливый запах гниения.

– Ломай гроб…

 Он отрицательно, как при замедленной съемке, то ли отказываясь, то ли не в состоянии понять, как я могу дойти до такого, покачал головой. Впрочем, теперь это было уже не важно.

 Я вырвал у него из рук лопату, размахнулся и вертикально вниз со всей силы вонзил острие в крышку гроба. С режущим ухо треском металл насквозь пробил деревянную поверхность и вонзился во что-то внутри. Одним рывком вытащив лопату, я выбросил ее из могилы. Наклонился и руками начал выламывать гнилые доски. Сзади раздалось полное боли и ужаса хрипение. Я повернулся на звук. Два остекленевших выпученных глаза с безумной мольбой смотрели на меня. Губы беззвучно шевелились. Изо рта с шумом и всхлипами вырывался воздух.

 Уже не сдерживаясь, прямо из того положения, в котором находился, я ударил пяткой в поломанные ребра, с огромной силой вбивая его тело в сырой, осыпающийся грунт. Яростно всхлипнув, он ударился о земляную стену могилы и бесформенной массой рухнул на крышку гроба. Я повернулся обратно и с остервенением продолжил выламывать обломки досок, которые прямо в руках крошились от старости. Постепенно я разворотил почти половину крышки. В ноздри ударил спертый, тошнотворный запах давно разложившегося тела. Вытянувшись в полный рост, я судорожно стал заглатывать в легкие свежий ночной воздух. Уже чуть отдышавшись, наклонился и внимательно посмотрел на то, что находилось внутри. В темноте смутно различались остатки костюма и силуэт черепа, с пустыми провалами глазниц. Секунду я оторопело вглядывался в останки того, кто сумел таки обмануть мои ожидания, боль и ненависть. И вдруг, не выдержав, что было сил ударил ногой по черепу, проламывая височную кость. И потом еще долго бил и топтал гниющую тошнотворную массу, пока, наконец, полностью лишившись энергии, не сполз по грязной, мокрой стенке прямо на дно могилы и не заплакал от обиды и бессилия…

 

 …Где грань, отделяющая безумие от нормального состояния? Каждый день я двигаюсь все дальше в своей ненависти и еще не увидел четкой границы… Я прошел все степени отчаяния и ни разу не сломался, потому что имел гораздо большее – свою ненависть. Единственное, что тащило меня сквозь годы и припадки бессилия к последней оставшейся в жизни цели…

 Есть ли такой поступок, который не сможет быть оправдан смертью любимого человека у тебя на глазах?..

 Кто, кроме меня, мог почувствовать всю бездну моего отчаяния? Кто, кроме меня, смог и сможет оценить всю степень моей потери? Чья боль может больше и сильнее МОЕЙ боли?

 Я не клялся себе отомстить за ее смерть. Ни разу я не обратился к богу с просьбой о помощи или о смирении. Я презрел даже эти надуманные условности, прочно вбитые в каждого с детства. Я слушал только голос своей памяти и своей боли. Бешеную энергию динамики, заключенную в статичную мысль…

 …Я закопал их вместе, бросив в могилу два принесенных с собой окурка и потом еще долго сидел на сырой земле, подставив лицо холодным каплям дождя, слушая как из-под земли доносятся затихающие стоны…

 Я давно уже мертв и принял известие о своей смерти со смирением и равнодушием, и нет той силы на земле, которая сумела бы возродить меня к жизни…

 

 Я пришел в свое жилище перед рассветом. Разулся на лестничной площадке, открыл дверь и тихо прошел в свою комнату. В квартире стояла тишина. Похоже, никто не смог бы точно сказать впоследствии, в какое время я вернулся…

 Всю дорогу с кладбища я прошел пешком. Сторонился освещенных улиц, боясь, что кто-то увидит меня в моей измазанной грязью одежде.

 Под утро дождь усилился и уже на середине пути, промокший насквозь, я начал жалеть о том, что не поймал какую-нибудь проходящую мимо машину. В конце концов, кто будет искать живого для всех человека на сыром весеннем кладбище? И даже если обнаружат труп, вряд ли найдется кто-нибудь, кто будет опрашивать владельцев всех проехавших по проспекту машин. И даже в этом случае, процент того, что неприметного ночного попутчика смогут описать, будет минимальным. Вряд ли на это уйдет меньше нескольких дней. У меня же в запасе было более трех с половиной суток…

 И все же я перестраховывался даже с этой стороны, ныряя в тени домов от яркого слепящего света фар проходящих машин. Не стоило испытывать судьбу. Если бы я совершил ошибку раньше времени, не добравшись до всех пятерых, то весь отрезок моей короткой уже, наверняка, жизни я не смог бы простить себе своей идиотской оплошности…

 Лопату я закопал в кучу гнилых прошлогодних листьев недалеко от выхода с кладбища. Прелый запах гниения вызвал было тошноту, но лишь только я перелез через ограду, тело словно бы сбросило всю тяжесть прошедшей ночи и, наконец, расслабилось.

 Теперь их осталось только трое. К тому же одного я знал в лицо…

 Сейчас мне нужен был долгий, крепкий сон, чтобы успокоиться и восстановить силы. На подобный случай я давно уже приготовил упаковку снотворного. Осталось лишь добраться до кровати и лечь спать…

 Запершись в комнате, я первым делом выложил на стол размокшую газету с адресами и телефонами и фотографию, потом почистил туфли и сложил всю сырую одежду в большой пластиковый пакет, чтобы при случае незаметно ото всех вынести его из квартиры и сжечь. Затем в ванной намочил полотенце и растерся с ног до головы прохладной, пропитанной водой материей, смывая с себя пот и напряжение ушедшей ночи. Проглотив снотворное, я лег в постель, посмотрел на фотографию, стоявшую в рамке на столе и тоскливо улыбнулся. “Теперь их осталось только трое, девочка моя… только трое…”.

 Она не ответила, счастливо улыбаясь с фотографии… Как и тогда… Больше шести лет назад…

 Я отвернулся к стене и, похоже, первый раз за последние годы заснул спокойно…

 

 Моя память живет прошлым, но тело, похоже, уже забыло, что бывает еще что-то, кроме бесконечных, ежедневных физических нагрузок и ожидания очередных стрессов.

 Тепло и запах ее кожи, вкус ее губ сохранились лишь во снах и воспоминаниях. Сколько раз, вырвавшись из кровавых кошмаров посреди ночи, несмотря на долгие годы одиночества, я искал ее рядом с собой, а затем, полностью проснувшись, до рассвета выл по-звериному в подушку, не в силах смириться с тем, что это был просто сон?..

 Мои мышцы и моя кожа знают, как реагировать только на боль и как равнодушно переносить ее…

 Я уже забыл, что такое женское тепло и давно не ищу его. Я не смогу променять даже незначительное воспоминание о ней на обманчивые и мимолетные удовольствия…

 

 Я проснулся поздно. Голова раскалывалась, во рту стоял тошнотворный привкус гниения прошедшей ночи. Я мельком взглянул на фотографию. В сером свете пасмурного дня ее глаза смотрели на меня с грустью. Я отвернулся к стене, пытаясь в деталях воссоздать последние часы. Все было сделано правильно. После того, как затихли стоны, я утрамбовал землю и аккуратно сложил куски дерна на могилу. Обломки изображения с надгробия закопал в сырой грунт и осмотрел все вокруг, проверяя, не осталось ли чего. Почва была основательно истоптана, но если бы дождь продлился еще несколько часов, то никто бы не обратил внимания на куски свежего грунта по краям могилы. Не было, правда, больше фотографии на надгробии, но шесть лет вдали отсюда как-то должны были проявить себя. “Любимому сыну” и даты рождения и смерти. Чувствуя приближение нового приступа бешенства, я заскрежетал зубами. “Любимому…”. Что они могли знать о любви, когда даже сейчас, после шести лет, я не мог смириться с мыслью о том, что она никогда не вернется?..

 Не думая больше о боли в голове, я вскочил с постели, быстро по привычке заправил ее, взял полотенце и пошел в ванную комнату под холодный душ…

 

 …Я давно живу в долг. Долг, который никогда не смогу отдать. Вместо нее должен был умереть я или, по крайней мере, мы должны были умереть вместе. Но что-то, как всегда, осталось глухо и слепо к тому, что произошло и оставило меня на земле – мертвеца среди живых, несущего в себе боль, ненависть и разрушение и идущего к своему мнимому покою по чужим трупам, ибо моя плата за ее смерть и годы зла и бессилия – их жизни…

 

 Прошлой ночью я, похоже, поступил очень глупо. Я уже и сам отдавал себе отчет в этом. Вместо того чтобы, как предполагал раньше, получить всю информацию о каждом из них, я дал волю чувствам, бушевавшим во мне. Что ж, сегодня придется начинать все сначала. По крайней мере, на этот раз я уже не поступлю так опрометчиво.

 Сегодня была суббота. Я стоял остановок за пятнадцать от того места, где устроился пожить на несколько дней, прижав к мембране свернутый вчетверо носовой платок, и слушал долгие гудки в трубке. Я не знал, что скажу ему. Просто хотел услышать его голос и убедиться, что человек, которого я ненавидел столько лет, реально существует, а не плод моего воображения.

– Да?

– А-а… простите, можно Андрея?.. – на секунду я замялся, услышав женский голос.

– Одну минуту…

Казалось, через целую вечность раздалось сонное недовольное ворчание:

– Я слушаю.

– Андрей?

– Да.

– Привет, ты что, еще спишь?

– Да, нет, уже проснулся, – по его интонации чувствовалось, что он не понимал с кем говорил, но признаваться в этом не хотел.

– Сегодня пойдешь куда-нибудь?

– Нет… голова болит… – он чуть понизил голос, – после вчерашнего…

 Да, после вчерашнего голова болела, похоже, у всех. Хотя для него эту проблему я решу сегодня в положительную сторону – голова у него не заболит уже никогда.

– Значит, будешь дома сидеть?

– Да…

– А как же тренировка? – я вставил в разговор первое, что пришло на ум.

– Какая еще тренировка? – казалось, впервые до него дошло, что он говорит с незнакомым человеком.

– Как какая?.. Подожди, это… – я назвал его номер телефона, поменяв местами пару цифр.

– Нет.

– А-а… извините, кажется я ошибся номером.

– Кажется… – голос стал тем же сонно-недовольным, как и в начале разговора, разве что прибавилось злости. – Смотреть надо чей номер набираешь.

– Извините… – не дожидаясь его ответа, я повесил трубку.

 С самого начала мне не понравился его голос. Подумалось вдруг, что такой не расстанется с жизнью просто так. Но и у меня уже не было ни сомнений в том, когда я убью его, ни где это произойдет.

 …Я не готовился к каждому отдельному случаю, оставляя все на волю обстоятельств. Глупо было строить планы и проводить границы там, где их могло просто не оказаться. Приходилось бы перестраиваться, когда даже доли секунд шли в счет. Я полностью доверял своим инстинктам. Тело еще ни разу не подвело меня за последние годы, реагируя спонтанно на любую ситуацию еще до того, как я успевал принимать решения. Была исходная точка, и был конец. Все, что укладывалось в промежуток времени между ними, было достаточно просчитываемо и требовало лишь выдержки, опыта и подготовки…

 Я несколько раз прошелся перед его домом, пытаясь угадать какие из окон принадлежали ему. Здание было старое и небольшое. Почти в каждом из окон горел свет. Я сел на лавочку под огромную развесистую иву, настраивая себя на трудный вечер и успокаивая дрожь в теле. “Только трое… Господи, дай мне сил и времени закончить то, что я начал… Ради моей любви и ради справедливости… Ради того ребенка, что так и не родился… Прошу тебя, господи… Ты же знаешь, я никогда не обращался к тебе раньше… Я и сейчас прошу не ради себя, а только ради нее… Прошу тебя, господи, только три дня…”.

 Видно, что-то и вправду надломилось во мне в последние дни. Стало вдруг стыдно за себя и в то же время появилось какое-то смутное облегчение. Ушла дрожь из тела, и спало напряжение. Теперь я точно знал, что у меня все получится…

 Резко поднявшись, уже без тени сомнения, как и вчера, я напрямик пошел к подъезду, оставив страхи, боль и ожидание позади. Все тело заполнила холодная, спокойная ненависть. “Все будет хорошо, девочка моя… Все будет в порядке. Я обещаю тебе…”.

 

 …Я слишком долго живу ненавистью. Отчасти я боюсь, что по прошествии этих дней уже не смогу ничем заменить ее в своей душе.

 Часто я ловлю себя на том, что смотрю на проходящих мимо людей просто как на мишени. Я уже не испытываю к ним ни близости, ни сострадания и если кто-нибудь из них встанет на пути к моей цели, я без долгих размышлений и без единого сомнения убью его, чтобы добраться до своего мнимого покоя.

 Я знаю только одну любовь, которую уже никогда не смогу вернуть, и я знаю только силу своих ненависти и боли, которые постоянно со мной, куда бы я ни стремился убежать от них. Во мне осталась только бешеная жажда мести и ее объем не смогу оценить даже я сам, ибо все, что я имею, заключено в ней и состоит из нее, включая меня самого…

 

 …Уже поднимаясь по лестнице, я вдруг вспомнил маленькую девочку, увиденную утром в трамвае. Лет четырех-пяти, с бездонными прозрачно-голубоватыми глазами святого или маньяка. Она кидала на меня застенчивые взгляды, отворачивалась и улыбалась. Неожиданно для себя самого я улыбнулся в ответ, принимая ее игру. Помнится, тогда я еще подумал, как тонка грань между этими крайностями, и еще о том, что мой ребенок, ее ребенок, мог бы быть сейчас такого же возраста. Или чуть постарше…

 Тогда вдруг стало настолько тоскливо, что я выскочил из трамвая на первой же остановке и остаток пути до телефонной будки прошел пешком, избавляясь от боли и обиды, с новой силой захлестнувших меня…

 На четвертом этаже все три двери были металлическими, и ни на одной не было номера. Задумавшись, я не обратил внимания на порядок нумерации в подъезде. Чувствуя приближение нового приступа ярости, я сбежал на третий этаж, посмотрел на порядок номеров и, прыгая через несколько ступенек, боясь попасться на глаза соседям, вернулся обратно. Его квартира была крайней справа. Сделав глубокий вдох, и не пуская в себя больше ни одной посторонней мысли, я нажал на кнопку звонка. Из-за двери раздалась смутно знакомая еще по прежней жизни, давно забытая мелодия. Стилизованная и охрипшая от постоянного проигрывания. Через несколько секунд где-то в глубине квартиры послышались шаги, с визгливым скрипом открылась внутренняя дверь и раздался тот же самый приятный женский голос, что и днем из телефонной трубки:

– Кто там? – судя по интонации, вопрос был задан скорее по привычке. Похоже, дверь открыли бы и без этого.

 Я сделал еще один вдох и нетерпеливым голосом, вечно проходящим через одну и ту же процедуру, ответил:

– Это Алексей.

Как видно, ответ прозвучал достаточно убедительно. Пару раз прокрутился механизм замка, лязгнула щеколда, и дверь плавно открылась.

 Чуть наклонив вниз голову, чтобы размазать тенью черты лица, я ударил ее ребром ладони в основание шеи. Едва успев всхлипнуть, враз обессиленная, она упала мне прямо в руки. Я аккуратно уложил ее между шкафом и стеной и закрыл за собой дверь. Теперь у меня было минут пятнадцать до тех пор, пока она придет в себя…

 Жаль, что в чужие игры попадали совершенно посторонние люди, но не я начал эту безумную гонку. Я хотел лишь расставить все по своим местам. С опозданием на шесть лет… Жалкие потуги доиграть давно начатую партию, целью которой было не созидание, а как можно большее число потерь…

 

За шесть лет я растерял критерии добра и зла. Большинство прежних целей и приоритетов либо забылись, либо попросту потеряли свое значение. Я не доверял своей ненависти, но цеплялся за нее, как за последнюю соломинку, потому что она была единственным, что еще связывало меня с прошлым.

Я последовательно и целенаправленно лишал себя всего, чем жил раньше, ради возможности вернуться в родной город через несколько лет. Ради того, чтобы не надорваться и не найти в себе остатков человечности, как бы мне этого ни хотелось. Ибо выше справедливости могло быть только милосердие, но даже оно не шло ни в какое сравнение с моей застывшей во времени болью…

С моей памятью, что так и не смогла найти себе ни покоя, ни отдыха…

 

– Ира?

Я замер на месте. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В квартире, даже несмотря на звуки улицы стояла тягучая, тяжелая тишина.

– Ира, кто пришел? – в голосе уже слышалось неприкрытое беспокойство.

Я вдруг почувствовал, как тишина начинает поглощать меня. На протяжении последних лет такое случалось не раз. Обычно я садился на кровать, обхватывал голову руками и тихо, от бессилия и тоски начинал выть, раскачиваясь взад-вперед. И потом, лишь только чуть отпускало, натягивал кроссовки и бежал, не выбирая цели, пока хватало сил…

Слабо заскрипели пружины дивана, послышалось недовольное чертыханье, что-то упало на пол и, наконец, раздался звук грузных шагов.

– Ира!

Силуэт, размытый толстым стеклом на мгновенье замер прямо за дверью. Чувствуя, что опять теряю контроль над собой, я рванулся навстречу и ударил ногой в центр тени, пробивая стекло и вырываясь из топящего в себе оцепенения.

Осколки стекла с хрустом влетели в комнату. На долю секунды я ощутил, как вес его тела повис на моей ступне. Затем, отброшенный силой удара, он глухо свалился на пол. Одновременно что-то со звоном разбилось, и опять наступила звенящая тишина.

Я толкнул дверь и вошел в комнату. Под ногами захрустели осколки стекла. Несколько больших ярко-красных роз валялись в луже воды. Он лежал возле дивана с неестественно вывернутой рукой и, казалось, даже не дышал. Я опустился перед ним на колени и открытой ладонью ударил его по щеке, приводя в чувство. Он слабо замычал, но не пошевелился.

Я осмотрелся по сторонам. На столе лежали листы бумаги, ножницы, ручки, карандаши и большой моток скотча. Поднявшись с колен, я взял скотч и вышел в коридор. Девушка все так же недвижно лежала в углу. Я присел на корточки, отмотал большой кусок ленты и связал ей руки и ноги. Потом, подумав секунду, заклеил еще и рот и вернулся в комнату. В висках опять мучительно застучало, комната поплыла перед глазами, к горлу подступила тошнота. “Господи, только три дня… Еще три дня…”. Обессилено я присел на стул. “Господи, боженька, родненький, только три дня… Пожалуйста… Только три дня, а потом просто забудь обо мне… Только три дня, боженька… Ради нее… Только ради нее, черт возьми, что тебе стоит помочь мне?!.”. По щекам покатились слезы. В ярости я вскочил на ноги и, выплескивая всю боль, начал избивать неподвижное тело, пока не споткнулся и не упал прямо на него. Но и тогда, оседлав его и схватив за волосы, стал бить его головой о пол. В глазах опять поплыло и я, уже не контролируя себя, размазывая слюни и слезы по лицу одной рукой, схватил второй со стола ножницы и со всего размаха воткнул лезвия ему в глаз…

Бешено рванувшись, так, что я перелетел через него, он выгнулся в агонии дугой и дико захрипел. По телу прошла волна озноба, сокращая мышцы, он дернулся еще несколько раз и затих.

После полного тумана в голове опять начало проясняться. Я отполз от него на пару шагов и обернулся. Ножницы вошли в глаз почти по самые кольца. К горлу опять подступила тошнота. Теперь необходимо было найти фотографии оставшихся двоих и узнать о них как можно больше. В конце концов, девушка еще была жива…

 

…Я часто вспоминаю… пытаюсь вспомнить нас вместе. С каждым новым месяцем мои воспоминания становятся все более надуманными. Память не выдерживает соревнования со временем. Образы тускнеют, и на смену им приходит фантазия. Буйный цвет красок, взращенный в воображении. Иногда я не могу вспомнить ее лица. Только отдельные части: губы, глаза, улыбку, прядь волос на лбу, которые упорно не желают собираться во что-то цельное. Тогда я беру фотографию и дорисовываю пробелы в памяти…

Она – единственное, что присутствует в каждом воспоминании, даже не связанном с ней. Не поместив ее в одно из них, мой с таким трудом собранный карточный домик начинает рушиться на глазах. Я вырубаю… стараюсь вырубить на корню любую мысль о том, что она никогда уже не вернется.

За эти годы я так и не сумел избавиться от своей навязчивой идеи – мы могли быть только вместе… И единственный способ убить в себе это наваждение – только похоронив ее во второй раз. Уже в своей памяти, что было равносильно самоубийству, ибо, лишившись ее тепла, физически я не протянул бы и нескольких дней…

Шесть лет назад они, те, что забили ее ногами, совершили самую большую ошибку в своей жизни, плоды которой начали пожинать только сейчас. За первой ошибкой последовала вторая и едва ли не большая, чем первая – я остался жить – и они не сделали ничего, чтобы исправить ее. И, кто знает, чья воля была на то. Но я выжил… Выжил затем, чтобы вернуться…

 

…Я шел по городу, пошатываясь от усталости и тошноты. Голова раскалывалась. Я постоянно останавливался, прижимался лбом к прохладным стволам деревьев и подолгу упрашивал себя идти дальше. При каждом новом шаге возникало ощущение, словно мозг бился о стенки черепа: волны боли резонансом отдавались по всему телу. Было уже, наверное, далеко заполночь и последние три часа совершенно стерлись из памяти. А может, я просто не хотел возвращаться к ним.

Во всем, что произошло, был уже налет безумия, а не просто желания жестоко отомстить за поломанные жизни…

После того, как я отполз от его тела, я просидел, опершись о диван, минут пятнадцать, без мыслей в голове, тупо рассматривая полки в поисках альбома с фотографиями, пока не услышал испуганные стоны, доносившиеся из коридора. Молча поднявшись, я механически двинулся в направлении звуков.

Она неумело крутилась на полу, пытаясь освободиться от липкой ленты, стягивавшей руки и ноги. Рот был все так же заклеен скотчем, глаза с ужасом смотрели на меня. Я постоял над ней несколько секунд и вернулся в комнату.

Альбома на полках не было. Чувствуя, что меня опять начинает захлестывать холодная ярость, я стал открывать все подряд дверцы и выбрасывать содержимое на диван. Мысль о том, чтобы обратиться к девушке и выяснить, где находятся фотографии, отчего-то злила и пугала.

Наконец, в угловом шкафчике стенки я увидел два альбома. В первом были свадебные фотографии. Я со щемящей тоской смотрел на то, чего навсегда был лишен, чувствуя, как по щекам опять потекли слезы… Во втором были собраны десятки фотографий за последние лет восемь-десять. Я хотел было поставить первый на место, но передумал, взял с собой оба альбома и вышел в коридор.

Лишь только я появился, она прекратила стонать и с мольбой и болью посмотрела мне прямо в глаза. Я присел перед ней на корточки и тихо, успокаивая ее, проговорил:

– Мне нужны фотографии двух человек. Если покажешь мне их, я сразу уйду. Ты меня слышишь?

Она кивнула.

– Сейчас я буду тыкать пальцем в каждого на фотографии. Если там будет один из них, ты кивнешь. Ясно?

Она опять кивнула.

– Твой муж лежит связанный в комнате без сознания. С ним все в порядке. Как только ты покажешь мне этих людей, я уйду. Но перед уходом спрошу и у него тоже. Так что постарайся не ошибиться. Ты меня понимаешь?

Она кивнула еще раз.

– Хорошо… Мне нужны… – я назвал оба имени. – Если ты обманешь или ошибешься, пострадает твой муж, ясно?

Она усиленно закивала. Ушедший было страх снова вернулся в ее глаза…

…В течение получаса я отобрал восемь фотографий, еще раз получил оставшиеся телефоны и адреса. Три фотографии я положил обратно в альбом, остальные засунул в нагрудный карман куртки.

– Теперь я ухожу, но сначала поговорю с твоим мужем.

Она опять с мольбой посмотрела на меня. Я отвел глаза, поднялся и вошел в комнату…

Глядя на распростертое тело у моих ног, я снова почувствовал позывы тошноты. Преодолевая в себе отвращение, наклонился и рывком вытащил ножницы из его глаза. “Теперь их только двое… Господи, прости, но даже ты уже не сможешь остановить меня… Лучше помоги мне… Я принес в твой мир слишком много боли… Не заставляй меня убивать еще и невиновных… Прошу тебя, хотя бы пару дней и потом я навсегда умру для тебя…”.

Я положил ножницы в полиэтиленовый пакет вместе с принесенными окурками, которые теперь уже были не нужны, и засунул его в карман.

“Только двое, девочка моя… Прости меня за то, что я собираюсь сделать… Это они не оставили мне выхода… Я не начинал этого, я просто хочу вернуться к тебе…”.

Развернувшись, я пошел в коридор. Ее глаза смотрели на меня с мольбой и ожиданием.

– Я сейчас уйду… – я сел перед ней на колени, приподнял ее под мышки и усадил рядом с собой. – Я ухожу…

 Я погладил ее по волосам и заплакал.

 – Прости меня…

 По ее щекам тоже потекли слезы.

 – Прости… – я поцеловал ее волосы, провел по ним рукой и резко повернул ее голову в сторону. Послышался сухой треск, и ее тело обмякло у меня в руках.

“Господи, я не хотел этого… Мне нужно только два дня… Еще два дня… Я не мог оставить ее в живых… Не мог!!!”.

Уже не сдерживая себя, я поднял лицо к потолку и тихо завыл от боли… Как и тогда… Шесть лет назад…

 

Как я живу? Где я живу? Что за мир меня окружает? Я не знаю… Я сам нарисовал свою вселенную и огородил ее ото всех колючей проволокой. Мир вовне я воспринимаю только через призмы боли, ненависти или ожидания. До сих пор, где бы ни был, при звуке зазвонившего телефона я порываюсь снять трубку, ожидая звонка от нее, все еще надеясь услышать ее голос. Я не уверен, будь она жива сейчас, что я любил бы ее так же, как люблю память о ней. Я мщу не только за смерть единственного любимого человека, но и за отнятую мечту, хотя часто боюсь признаваться в этом даже себе. Я мщу за нее и за себя, я мщу за наше будущее, которого был лишен, я мщу за шесть лет боли и слез, которых уже никогда не повернуть вспять…

 

…Я просидел рядом с ней почти три часа. Держал на коленях ее мертвое тело, гладил по волосам и выл от боли, проклиная ее мужа и годы ненависти.

Несколько раз звонил телефон. Я не обращал на него внимания, впервые за последние дни пустив все на самотек. Потом сумел таки взять себя в руки и на время успокоился. Голова раскалывалась. Через силу, собрав остатки воли, я освободил ее руки и ноги от липкой ленты, сорвал несколько лоскутов скотча с ее лица и перенес ее в комнату. Смахнул на пол все, что было навалено на диване, и аккуратно уложил на него ее тело. Затем, обыскав квартиру, нашел в кармане куртки на вешалке начатую уже пачку сигарет. Поджег одну, подождал, пока она дотлела до середины и бросил на ковер. Потом поджег несколько газет и кинул их в центр кучи на полу. После этого на кухне поставил на огонь сковороду с остатками пищи и чайник с водой. На большее, чтобы обставить все как несчастный случай, не было сил… Масса бессмысленных, необоснованных действий.

Я вошел в комнату, задернул тяжелые занавески и присел на стул, обессилено смотря, как пламя медленно начинает подбираться к дивану. Пора было уходить, но я не мог заставить себя встать. Так и сидел, не отрываясь, глядя на языки пламени…

Наконец, с трудом поднялся, подошел к дивану и в последний раз провел ладонью по ее волосам. “Прости меня… Прости меня ради бога… В этом только моя вина… Господи, почему ты не убрал ее из дома сегодня?.. Ты же знаешь, я не остановлюсь ни перед чем, пока не убью их всех… Господи, мне не нужны лишние жизни… Не делай этого больше, прошу тебя…”.

Я смотрел на ее спокойное, неживое лицо, пока не выдержав, не отвел взгляд. “Прости…” Наклонившись, я поцеловал ее в лоб и пошел в коридор… На вешалке висели два комплекта ключей. Взяв один из них, я вышел из квартиры и осторожно прикрыл за собой дверь.

Оказавшись на площадке, несмотря на боль в голове и тошноту, я почувствовал, как прежние инстинкты снова вернулись ко мне. Осмотревшись по сторонам, я закрыл за собой дверь на ключ и быстро спустился вниз по лестнице…

 

Второй день я ложусь спать полностью разбитый физически, но относительно спокойный душевно. Весь кошмар последних часов существует вне меня. Я уже не раз убил их всех в своих мыслях, и потому реальные смерти становятся в ряд с теми, что происходили в моем воображении на протяжении многих лет. Критерий того, за что я убиваю их, остался только во мне и потому я еще более одинок, чем прежде. Любой, даже самый гуманный человеческий суд не смог бы оправдать меня, ибо предел боли любой психики имеет свои границы и сроки… Любой, кроме моей… Я не сломался и не смирился. Я живу болью и мщу за боль.

Сначала я боялся, что не дождусь момента, когда смогу вернуться, теперь я боюсь, что, даже убив их, не найду в себе долгожданного покоя. Они не оставили мне шанса в прошлом, как не оставляют его сейчас.

В глубине души я чувствую, что трупы, по которым уже иду, не принесут мне облегчения, но, как и во многом другом, не признаюсь себе в этом.

Я знаю, что уже не найду ничего, как не смогу потерять больше, чем уже было потеряно, но боль, помноженная на боль, даст мне облегчение и позволит забыться на время даже в нескончаемых лабиринтах моих ночных кошмаров…

 

...Я перевернулся на бок и сразу же зажмурился – под полуприкрытые веки ударил яркий луч солнца. При первом движении мышцы начало ломить. Казалось, заныла каждая клетка тела, но в голове было на удивление ясно и пусто. Не было ни тяжелых мыслей, ни обрывков пугающих снов. Уже без раскаяния и содрогания я вспомнил вчерашние вечер и ночь, перевернулся в прежнее положение и открыл глаза.

Она радостно улыбалась мне с фотографии. “Привет…”. Голос сел. Я облизал пересохшие губы и улыбнулся ей: “Скоро все закончится, девочка моя… Скоро…”. Взгляд упал на пакет с уже позавчерашней сырой одеждой, до которой так и не дошли руки выбросить. Я смутно вспомнил, как, возвращаясь ночью дворами, где-то неподалеку видел горящий мусорный бак и, хотя не смог точно вспомнить, где это было, решил, что первым делом необходимо будет найти тот двор и сжечь содержимое пакета.

Следующая мысль заставила подскочить в кровати. Пожар, что я устроил, наверняка, начнет путать мне все карты. Во-первых, обнаружат два трупа и, хотя за выходные вряд ли будет проведена экспертиза, сам факт смертей и пожара подтолкнет кого-нибудь к ненужным для меня выводам. Во-вторых, если эти четверо все еще дружили, их начнут обзванивать и пропажа одного из них может неизвестным пока образом отразиться на оставшихся двух… А, впрочем, будь что будет…

Я перевел взгляд на ботинки, сиротливо жавшиеся у входа в комнату. Свои два дня они уже отслужили. Через силу поднявшись, я подошел к ним и засунул их в пакет с сырой одеждой. Грустно улыбнулся им, как старым хорошим знакомым, с которыми приходилось прощаться, и положил весь пакет в спортивную сумку. Посмотрел мельком на часы. Было уже десять. В квартире, несмотря на воскресный день, наверняка, уже проснулись. Я вытащил из сумки маленькую бутылку из-под водки, отвинтил крышку, набрал в рот отвратительно пахнущего самогона, который тоже привез с собой, пополоскал им горло до тех пор, пока из желудка не поднялась волна тошноты, и выплюнул все в открытую форточку. Не стоило провоцировать хозяев на косые взгляды и неуверенные вопросы о том, где я провожу ночи. Запах перегара, в дополнение к моему всколоченному виду и красным от утомления глазам, сделает все за меня. Я перекинул через плечо полотенце, взял мыло, зубную щетку и пасту и пошел в ванную комнату…

 

Мои дни похожи один на другой. Я умираю каждую ночь, и каждое утро заново рождаюсь в муках. Я научился побеждать сомнения и лень отсутствием мыслей и впечатлений. Моя жизнь богаче и насыщенней любой из тех, с которыми мне приходилось сталкиваться в последние годы. В моей жизни есть цель, и есть любовь. В моей жизни все еще есть вера… Я отказался только от привычных ценностей и заменил их новыми. Теми, с которыми теперь приходилось жить и считаться…

 

…Солнце слепило глаза. Я бесцельно, как и в первую ночь после приезда, бродил по пыльному городу, но теперь уже открыто, не таясь, всматривался в лица прохожих. Правда, скорее, по многолетней привычке, выбирал больше пустынные, тихие улицы, а не многолюдные проспекты.

Больше часа назад пакет, с отслужившей свое одеждой, полетел в мусорный бак, который, несмотря на прошедшие часы, горел все так же исправно, как и раньше. Посидел немного неподалеку, собираясь с мыслями и, одновременно, чтобы убедиться, что одежда все же сгорела дотла, а не была вытащена из бака каким-нибудь усердным бомжом. Потом поднялся и пошел прочь, не думая уже ни о наступающем вечере, ни о прошедшей ночи…

 

Я потерял себя в своих снах. Многослойных, изощренных ужасах, зацикленных вокруг одного апрельского вечера. Не осталось в памяти уже ни деталей случившегося, ни обстановки, что окружала меня тогда. Только смутные очертания и набор мрачных размытых цветов. И еще ощущение боли и бессилия, когда у меня пытались отобрать ее уже мертвое тело…

Иногда я забываюсь в детских парках, куда изредка, когда становится уже невозможно находиться одному, захожу, чтобы посмотреть на детей. Шум от них и не поддающаяся ни логике, ни здравому смыслу суета, раздражая отчасти, успокаивают до предела натянутые нервы. Я отдаюсь этому шуму полностью, как и при прочих своих крайностях, забывая вовремя остановиться. Отдаюсь, чтобы спустя какое-то время снова вернуться к своей боли…

 

– …Здравствуйте, можно поговорить с Сергеем?..

– А его сейчас нет. А кто его спрашивает? – голос был надтреснутый, старческий.

Когда-нибудь праздное любопытство старушек, наверняка, выйдет мне боком.

– А когда он вернется?

– Завтра днем… Что передать ему?

– А где он сейчас? – я равнодушно игнорировал ее вопросы.

– На даче… Так что ему сказать?

– На даче… – я задумался на секунду. Впрочем, какая разница кому быть следующим. – Да, нет, передавать ничего не надо… Хотя, скажите, что звонил Алексей, хорошо?

– Хорошо… Еще передать что-нибудь?

– Нет, спасибо. До свидания, – не дожидаясь ответа, я повесил трубку.

Подумал несколько секунд и набрал последний оставшийся номер. В конце концов, когда-нибудь пришлось бы сделать и это…

Трубку подняли почти мгновенно…

– Да?

– Здравствуйте, можно услышать Александра?

– А его сейчас нет…

Предваряя ее следующий вопрос, я быстро спросил:

– Простите, а когда он будет?

На секунду повисло молчание.

– Ну вообще-то он должен вернуться часа через полтора… – она опять замолчала, подсчитывая, по всей вероятности, время.

– Простите, а с кем я говорю?

– Это Людмила…

– Вы его жена?

– Да… А с кем я разговариваю?

– Это Роман… Мы учились вместе в школе, – не хватало еще, чтобы она училась там же. Не давая ей времени задать следующий вопрос, я, насколько мог вежливо, спросил: – Люда, простите, можно будет перезвонить часа через два-три?..

– Конечно…

– Спасибо большое… До свидания…

– До свидания… – по ее неуверенному тону было ясно, что она хотела спросить о чем-то еще, но после прощания задавать вопросы было уже неудобно.

Я повесил трубку и задумчиво посмотрел на исписанную похабностями стенку телефонной будки. “Полтора часа…”. В городе начинало темнеть. Я поднял воротник куртки и огляделся. “Неужели сегодня повторится вчерашний день?.. Господи, я же просил тебя – мне не нужны лишние жизни…”. Не зная, куда идти, я постоял несколько минут на месте, рассматривая прохожих и фасады зданий напротив. Пожалуй, впервые за годы вынужденного ожидания у меня появилось время, которое я не знал, чем занять.

Все эти годы я боялся оставить свободными даже несколько минут, потому что приостановив себя в своей ненависти и своих тренировках, мои мысли, моя память сразу же накрывали меня липкой, удушливой тяжестью, от которой было только одно избавление – безостановочное движение. У меня не было альтернативы: двигаться вперед или деградировать. Моя остановка означала мою физическую смерть, и я, как одержимый рвался вперед, уже не зная точно – желая ли отомстить или пытаясь убежать от себя…

Даже сейчас размеренное движение к его дому оставляло массу времени на излишние, пугающие эмоции. И опять я почувствовал, как с каждым шагом меня все больше захлестывает бешенство и отвратительная, доводящая до дрожи в теле, ненависть, ужасающая своей бесконтрольностью. Я не был садистом – меня никогда не завораживал вид чужих страданий, но, похоже, в психике уже произошли изменения – я давно стал одержимым одной идеей, одной целью, которые требовали чужих жизней.

Так и сейчас, я вдруг понял, что мне не нужно видеть его глаза, не нужно, чтобы он прочитал в моих свой приговор, не нужно возвращать его на шесть лет назад. Мне хватило бы просто его жизни. Не стоило давать ему даже шанса на выживание. Достаточно было того, что он умрет в муках, пусть и не осознавая, за что… И это будет его частью платы за чужую боль…

Я ждал его возле дома уже около часа. Скоро он должен был появиться. И если даже он пришел до того, как я добрался сюда – тем хуже для его домашних…

Периодически я доставал и рассматривал его фотографию. Я изучил его лицо в мельчайших деталях, но нервное бесконечное ожидание необходимо было чем-то занять, и я в сотый уже раз вглядывался в бесцветные, черно-белые черты, беспощадно убивая последние минуты перед встречей.

Я заметил его уже у самого подъезда. Как всегда погруженный в себя, я чуть было не упустил то, к чему неумолимо шел долгие годы. Почти не упустил, ибо достал бы я его где угодно. Но после вчерашнего меня уже пугала мысль о том, что пострадают невинные люди. Пострадают за чужие ошибки.

Я вскочил со скамейки и, боясь, что он исчезнет в подъезде, закричал ему вслед:

– Саша! – пожалуй, чересчур громко и испуганно.

Он удивленно обернулся и непонимающе посмотрел на незнакомого человека, почти бегущего ему навстречу.

Уже в паре метров от него я заметил в его глазах сомнение и неуверенность. Наверное, последнее, что успел заметить там, не считая глухой звериной боли…

Изо всех сил я сжал рукоять охотничьего ножа и со всего размаха воткнул лезвие ему в пах. Он судорожно вцепился мне в куртку, ища опоры и начал медленно оседать. Вырвав нож из раны, я ударил его еще два раза, до упора погружая лезвие в живот, оторвал его от себя и оттолкнул в сторону…

“Все, малыш, остался только один… Только один, девочка моя… Господи, прости меня… Прости меня!!!”.

С трудом отведя от него взгляд, я развернулся и быстро пошел прочь…

 

…В чем твоя воля, Господи? Зачем ты оставил меня в живых? Теперь, едва ли не первый раз в жизни я обращаюсь к тебе – зачем? Что за участь ты уготовил мне? Может, ты и вправду не всемогущ и не смог остановить их тогда? Но ты сумел дать мне силы, чтобы я прожил эти годы вдали ото всех и сделал меня оружием в руках твоих, твоей собственной, неугасимой болью, что нашла выход в моей мести и притупила на время твои страдания… Где логика в деяниях твоих, Господи? За что эта боль? Я не так силен, как ты, и не смогу нести ее в душе своей. Никому не нужной и невостребованной. Я нашел ей выход, Господи, и принял твою волю с тем же смирением, с которым раньше принял свою смерть.

Как какой величайший дар или как плату за какие-то грехи оставил ты во мне любовь к мертвому для всех человеку?

Я устал, Господи, устал от ненависти и одиночества. Еще в той, прежней жизни я молил тебя, молил, еще не зная, что ты уготовил ей, чтобы ты не причинял ей боли, чтобы вся боль, вся ее боль падала на мои плечи… Как я мог остаться с тобой после всего, что ты сделал?! Как?!.

Я знал, что нельзя так любить человека, это всегда кончалось трагедией. Просто моя растянулась на шесть лет и останется со мной до моей последней смерти, дойдет до последней черты, где ты опять соединишь нас, чтобы никогда больше не разлучать… Никогда…

 

…Остался только один из них. Завтра я распну его в одном из окрестных лесов, как тысячи лет назад на крестах распинали воров и убийц…

У меня был еще целый день, чтобы выспаться и подготовиться к рывку к своей последней черте, за которой последуют годы пустоты и боли…

Что дальше? Хотя, какая разница? Мало ли мест, где мое единственное умение в жизни будет востребовано?

И, кто знает, может быть на одной из бессмысленных и никому ненужных войн Господь даст мне, наконец, отдохновение от непосильной ноши…

 

 

Зима девяносто пятого…

 

 Наступит день, и мы вернемся,

 И будут нам светить издалека

 Не звезды на погонах у комбата,

 А звезды на бутылках коньяка.

 

…От ремня ПКМ, перекинутого через плечо, и напряжения уже через четверть часа начало ломить мышцы спины. Каждую секунду, направляя дуло пулемета в пустые и темные глазницы окон, разбитые калитки, щели в заборах, я ожидал очереди духов…

Поверх бушлата я одел двадцатикилограммовый бронежилет, специально мной утяжеленный – во все кармашки спереди и сзади, помимо тонких, в два слоя были всунуты толстые металлические пластины – хоть какой-то шанс остаться живым при прямом попадании пули или осколка. За спиной висел АКС-74 “Калашников”. К десятикилограммовому пулемету была пристегнута коробка с лентой в сотню патронов, в четырех карманах бронежилета на животе были вставлены магазины с автоматными патронами, в карманах на груди и спине упаковки патронов, в карманах бушлата лежали несколько гранат “РГД” и “Ф-1”. Из-за всего этого уже некуда было вешать “мух” и “шмелей” – одноразовых гранатометов и огнеметов…

Утро было сырым и туманным, небо было еще темное, но чувствовалось, что скоро начнет светать. Под ногами то и дело хрустели осколки оконных стекол и битый кирпич. Несмотря на то, что только начался февраль, снега не было вообще.

Шли двумя группами – под прикрытием домов и деревьев, по обеим сторонам дороги, ожидая привала и возможности поспать хотя бы несколько минут. После суток напряжения при малейшей остановке глаза начинали слипаться, ступни и спину ломило от усталости, но неживая пугающая пустота улиц не давала окончательно расслабиться…

Первая очередь разорвала тишину и, казалось, наконец, расставила все по местам, хотя каждый в глубине души надеялся, что в это утро нам повезет и мы не натолкнемся на духов…

Стреляли по другой стороне улицы, по второй группе. Я только прошел аккуратно уложенную кучу кирпичей перед очередным домом. С первым выстрелом резко присел на колени. Понадобились долгие полторы секунды, чтобы вскинуть пулемет, направить ствол в сторону разбитого дома на перекрестке метрах в тридцати от меня, перевалиться на задницу и нажать на спуск.

Все уже стреляли. Звуки ПКМ наложились на остальную стрельбу и почти полностью заглушили ее. В таком сидячем положении, зажав приклад пулемета под мышкой, я продолжал палить по пустотам окон бронебойно-зажигательными пулями, от которых внутренности дома светились нереально розоватым, призрачным светом. После дюжины выстрелов в доме наступила тишина. По инерции я продолжал жать на спуск и выпустил еще десятка полтора патронов, одновременно выливая на духов самые грязные ругательства, которые знал. Вокруг стоял такой же мат, по мере затихания стрельбы становившийся все отчетливей.

Пулемет резко заклинил – в ленте не было одного патрона. ПК щелкнул вхолостую и затих. Я воспользовался затишьем и отполз за кучу кирпича. Там уже сидели несколько человек. Некоторые из них периодически высовывались и давали короткую очередь по дому. Я открыл крышку ПК, поправил ленту и передернул затвор. Чика стянул с плеча огнемет и орал на всех, чтобы заткнулись и не стреляли.

Наступила относительная тишина – постоянно кто-то срывался и стрелял, заглушая собственные злость и страх. Казалось, даже сердце билось где-то в самой глотке. В ту же минуту духи снова открыли огонь – мелкие яркие вспышки и разрывы выстрелов, вдвойне гулкие в коротком затишье, словно забивающие гвозди в издерганные нервы.

Казбек высунулся из-за кучи кирпича и разрядил в дом полмагазина. Я подполз к выступу, отодвинул Казбека рукой и, не целясь, выпустил в контуры дома еще двадцать-тридцать патронов. После ПКМа опять наступила тишина. Чика, наконец, приготовил “шмеля”. Несколько человек дали по короткой очереди для прикрытия. Он встал в полный рост – все сидевшие рядом заткнули пальцами уши, – прицелился и выстрелил. Если в доме на тот момент остался кто-то еще, то в доли секунды заряд ”шмеля” выжег все живое…

Кто-то отдал приказ отходить. Один за другим, короткими перебежками отошли метров на пятьдесят назад в переулок, под прикрытие одинаково серых, полусожженных домов, чуть больше месяца стоявших без хозяев и уже пришедших в полную негодность. Во всех оконных проемах не было стекол, редкие рамы болтались на одной петле, либо обуглились до такой степени, что при прикосновении осыпались густой черной пылью.

Человек шестьдесят замерло в ожидании нового приказа. Некоторые прислонились к заборам или стенам домов, большинство уселись на пожухшую прошлогоднюю траву. Почти все тихо переговаривались.

– Вроде бы ребят из разведроты зацепило…

– Говорят Жуков ранен…

– Хоть бы назад за речку отошли…

– Может через недельку выведут отсюда. И так уже половины народа нет…

– Кому ты на х… нужен… Пока всех не перебьют, хрен кто отсюда вылезет…

Совсем недавно мы переправились через Сунжу. Многие уже мечтали о том, что их легко ранят, и будет возможность вырваться из этой мясорубки, по крайней мере, в госпиталь, к нормальной кормежке, покою и тишине. Туда, где нет войны…

Небо, наконец, засерело. Туман не рассеивался, казалось, даже сгустился оттого, что в утренней мгле стало видно насколько он плотен.

Кто-то тронул за плечо. Стрельцов, замком 7-й роты.

– Где остальные?

– Кто “остальные”? – не понял я.

– Разведвзвод где?

“Остальные” – это Роман и Ящур. Три человека – остатки всего взвода.

– Не знаю… Здесь где-то.

– Давай, ищи их и на угол. Если что… – Он задумался на мгновение и махнул рукой – делай, мол, что хочешь.

Вставать страшно не хотелось. Не спали уже больше суток, и эта остановка казалась достаточным поводом для отдыха. Романа нигде не было видно. Я зацепил Ящура, ворчавшего под нос ругательства, и поплелся с ним на угол. Метрах в двух от выступа лег на сырой асфальт, усыпанный отвалившейся штукатуркой, подполз к краю фундамента и выглянул на улицу, только что оставленную нами. Ящур устроился метрах в трех сбоку, под деревом.

Нижнее белье промокло от пота, сочившегося от напряжения. Холода не чувствовалось. Минут на пятнадцать наступила полная предрассветная тишина, лишь из-за спины слышались шепот и обрывки разговоров. Я лежал и матерился сквозь зубы. Было обидно оттого, что остальные отдыхали всего метрах в двадцати позади, и страшно, что в любой момент могли появиться духи. И хотя за спиной были свои, и это вселяло относительное спокойствие, первому все равно пришлось бы подставляться мне. Страшно еще и оттого, что духи могли появиться не только из-за угла, но и с улицы напротив, а в этом случае я был бы у них как на ладони.

Я лежал и клял на чем свет стоит войну, Чечню, духов, судьбу, занесшую меня в разведвзвод и кинувшую на этот, никому не известный переулок Грозного. Ящур вторил в унисон мне те же вещи. Материл я и его за то, что он, идиот паршивый, лежал на том же углу рядом со мной, а не спал сейчас где-нибудь дома под Краснодаром в тепле и чистой постели. И он был благодарен мне за мой мат, а я ему за его, потому что это было единственное, что позволяло чувствовать, что ты не один и все еще жив, вселяло надежду, что когда-нибудь все это для нас, наконец, закончится. И я знал, что если духи появятся, то дальше нас они не пройдут. И не потому, что силу давало ощущение, что за нами есть много людей, которые смогут прикрыть нас, и не потому, что мы – я и Ящур – должны их защитить, – плевать нам было на это, – а потому, что духи просто споткнулись бы о наши злость и усталость и не сдвинулись бы с места, пока у нас оставалось хоть по нескольку патронов в магазинах.

Бушлат и штаны отсырели. Иногда я выглядывал за угол – улица была пустой. Напряжение не спадало. Неожиданно послышались звуки передергиваемых затворов. Я махнул рукой Стрельцову. Тот мигом подбежал ко мне. Я показал в сторону улицы, затем на затвор своего автомата. Он кивнул головой, показывая, что понял. Мы замерли в ожидании. Прошло минут пять. Тишина. Опять слабые щелчки затворов. Ящур заерзал под деревом. Я повернут голову к Стрельцову, показывая сначала на ночной бинокль, висевший на ремне у него на шее, потом глазами в направлении темного переулка напротив. Он поднял бинокль, поводил им несколько секунд по сторонам и отрицательно покачал головой. Пусто. И слава Богу, хотя это и не особенно успокаивало.

Наконец, спустя почти час ожидания, пришел приказ занимать окрестные дома.

Полностью рассвело. Утро было серое – туман так и не прошел окончательно – и промозглое: дышалось с трудом – в легких, казалось, оседала сырость, пропитавшая воздух.

Разместились именно в том доме, на углу которого я провалялся целый час, каждую секунду ожидая очереди духов. Дом был громоздкий и неудобный – комнат десять с верандой из свежего дерева, выходящей во внутренний дворик.

В одной комнате разместились человек пять. Первым делом задвинули оконные проемы шкафами с одеждой и, хотя было холодно, ни жечь костер, ни обустраиваться не стали – только стряхнули осколки стекла с обивки диванов и повалились спать.

Мельников, командир первой роты, осторожно ощупывал ногу – зацепило пулей. В госпиталь ехать отказался принципиально: так и ходил – прихрамывая и болезненно морщась. Сережка Смирнов из разведроты с недоумением и тоской озирался по сторонам. В руке у него до сих пор был зажат армейский лифчик, заполненный гранатами. Командира роты – Жукова – только что увезли в тяжелом состоянии без сознания. Жуков шел первым, когда началась перестрелка. Пуля попала в гранату в лифчике и срикошетила в пах, перебив какие-то артерии. Еще троих ребят из разведроты увезли с легкими ранениями – почти всем в ноги. Не зацепило одного только Смирнова. И сейчас он не понимал, то ли радоваться тому, что остался жив, то ли плакать, что так и не удалось уехать отсюда.

Я поставил пулемет на стол, стащил автомат со спины, вытащил из ПК пустую ленту и начал заполнять ее. Ящур ворочался на диване, тяжело дыша, и устраиваясь поудобней. Бронежилет мешал. Прокрутившись с боку на бок пару минут, он замер и тихо засопел, стараясь побыстрее согреться. Роман уже спал на одном из диванов, повернувшись ко всем спиной.

Кто-то зашел и сказал, чтобы переходили в другую комнату. Там, в большой кастрюле уже горел костер, и вокруг, греясь, сидели несколько человек. К оконному проему приставили огромный шкаф. Было темно, но тепло. Минометчики Боря и Грек натащили откуда-то матрацев, перин и одеял и устраивали вдоль стены лежбища. Установили дежурство по двое: один на крыше с моим ПК, второй – у ворот. Мое было через два часа. Я вышел во двор. Чика надрывался, таща найденный в доме сейф. Я помог ему. Сейф оттащили в угол двора. Чика достал шашку тротила, отрезал кусок бикфордова шнура, закрепил взрыватель, вставил шашку в замочное отверстие и поджег. Мы разбежались. Через несколько секунд раздался взрыв. Сейф подлетел метра на полтора в воздух и грохнулся оземь. Вместо замка зияла дыра из лепестков рваного и обугленного металла. Ценного внутри ничего не было. Чика засмеялся:

– Видал как е…ануло? – восхищенно протянул он. – Аж взлетел!

Минут через пять нашелся еще один сейф. Его вытащили за ворота и взорвали – также пустой. Все разочарованно разошлись…

Через два часа я полез на крышу. Лежать было холодно – даже с одеялом, принесенным с собой. Проворочавшись с полчаса, я не выдержал и развел небольшой костер в ржавом корыте, найденном здесь же, на чердаке. Весь чердак был завален старыми досками, поломанными стульями и прочим хламом, так что дров хватало. Стрельба по городу не умолкала ни на секунду. Чаще всего автоматные или пулеметные очереди – то приближаясь, то удаляясь. Вдалеке слышалась артиллерия. Иногда взлетали три зеленые ракеты – сигнал не стрелять – идут свои.

Было около двух, когда Ящур полез менять меня.

Я зашел в комнату погреться. На столе стояла открытая банка помидоров. Съел пару штук. Больше ничего не было. В комнату ввалился Борис с парой стульев для костра, предложил сходить в соседний дом поискать, возможно, окажется что-нибудь съестное.

Перелезли через забор. Я махнул Ящуру рукой, чтобы прикрыл, если что случится. Дом казался относительно целым – даже стекла в окнах, выходивших во двор, были не разбиты. Выбили двери, зашли, но внутри ничего съедобного не было. Во дворе стояла еще одна постройка – то ли дом, то ли сарай. Я выбил ногой замок и вошел внутрь. Две пустые комнаты. Борис полез в погреб. Начал передавать банки с компотами и соленьями – всего штук десять. Я крикнул ему вниз, что этого достаточно, больше все равно не дотащим. Он вылез, вытер одну банку рукавом бушлата, достал штык и в двух местах пробил металлическую крышку. Отпил грамм двести и передал банку мне. Я тоже выпил и отставил банку в угол. Нашли пару сумок, сложили все в них и пошли назад.

Опять перелезли через забор. Ящур сверху попросил попить – я отдал ему одну банку с вишневым компотом. Зашли в комнату и выставили все на стол.

У огня сидели зам. ком. 9-й роты капитан Матвеев и Рябинин, молоденький лейтенантик, сейчас исполняющий обязанности командира разведвзвода.

– Где были?

Борис махнул рукой в сторону открытой двери, указывая на соседний дом:

– Да, здесь, рядом, товарищ капитан.

Откуда-то принесли хлеб. Все сели за стол и поели. От тепла начало клонить в сон – сказывалось, что не спал уже вторые сутки. До дежурства оставалось больше трех часов. Я разделся и повесил сырой бушлат у костра на спинку стула. Залез в самый дальний угол под толстенное стеганое одеяло, укрылся с головой и начал греться. Через пару минут стало тепло. С улицы донеслись автоматные выстрелы. Стреляли совсем рядом, через улицу. Звуки очередей начали убаюкивать. Приятно было сознавать, что ты не стреляешь где-то там, снаружи, а лежишь под одеялом, как гражданский человек в мирной жизни, и собираешься уснуть. Сознание переключилось на что-то другое, далекое отсюда, образы начали путаться. Через пять минут я уже спал глубоким сном.

Около шести меня разбудили заступать на пост. Уже стемнело. Оказалось, что это время произошло несколько событий. Жуков, командир разведроты, умер, так и не придя в сознание. Час назад увезли начальника оперативного отдела бригады, Нужного. Ранение было очень тяжелым и, говорили, что тот вряд ли выживет. Так и случилось. Как оказалось, его даже не успели довезти до госпиталя. Все произошло настолько глупо, что до сих пор не укладывалось ни у кого в голове.

Нужного, как всегда, потянуло на решительные действия. После того, как его назначили начальником разведки группировки, он надумал делать глубокие разведрейсы в тыл к духам. Каждый раз, возвратившись назад, ребята ощущали, будто вернулись с того света.

На этот раз, захватив с собой шесть человек, Нужный пошел в сторону, где утром был бой, и наткнулся на чеченцев. После короткой перестрелки духи исчезли, а он, вместо того, чтобы уйти, приказал оставаться в доме, надеясь дождаться их возвращения. Прошло, наверно, больше часа, когда Казбек первым увидел, как через забор в дальнем углу двора перелез сначала один чеченец, осмотрелся, и за ним появился второй. Казбек позвал Нужного.

– Товарищ полковник, духи. Разрешите я их положу, – Казбек был из Кабарды и когда волновался, говорил быстро и акцент усиливался настолько, что невозможно было разобрать отдельных слов.

Нужный отрицательно покачал головой.

– Возьмем живыми.

Казбек настолько разволновался, что полностью перешел на мат и шепотом орал на Нужного:

– Товарищ полковник, ё…ный в рот, мы потом х… из дома выберемся.

Нужный не слушал: во дворе было шестеро духов и двое из них уже подошли к двери. Первый вошел в комнату, за ним в проеме возник второй. Нужный вышел из-за шкафа, поднял автомат и направил на них:

– Руки вверх, – словно в детской игре или как в дешевой комедии, и передернул затвор.

Патрон уже был в патроннике. Затвор лязгнул с сухим треском, патрон вылетел и ударился о битое стекло на полу. На все представление ушло секунды полторы.

Тот, что был первым, вскинул автомат и с криком “аллах акбар” нажал на спуск. Короткая очередь отбросила Нужного в угол. Казбек, нечленораздельно ругаясь, выскочил из второй комнаты и выпустил в обоих полный магазин. Первого оторвало от пола и отбросило на стену, второго вынесло на улицу. Остальные четверо кинулись назад, во дворы. Перед тем, как перелезть, один из них повернулся и, не целясь, выстрелил из гранатомета.

Двое наших успели выпрыгнуть в окна, остальные забились в углы. Взрыв. Следом за ним более мощный выстрел и чудовищной силы взрывная волна. Второй взрыв. Кирпичную стену, за которой скрылись духи, разнесло вдребезги.

Оказалось, те двое, что выпрыгнули из окон, увидели, что на дом направлена пушка танка. Не разобрав, чей танк, они рванулись наружу. Но танк был наш. Танкисты увидели, что происходило, и прямой наводкой выстрелили по духам…

В доме из четверых никто не пострадал. Ходили некоторое время, ничего не слыша, но через несколько часов все прошло – не было даже контузии.

У Нужного билось сердце, хотя дыхания и не было заметно. Его погрузили в танк, но довезти до полевого госпиталя так и не успели.

Никто не горевал и не сожалел о нем. Общее отношение выразил Казбек:

– Долбоёб, сам под пули полез.

Смерть стала чем-то привычным и обыденным. Все огрубели настолько, что пронять кого-либо уже вряд ли что-то могло. К тому же Нужного и не особенно любили…

Я залез на чердак. Сумерки начали переходить в ночь. Темнело очень быстро. Стрельба не прекращалась – то же, что и днем, только ракет в небе стало намного больше: красные, белые, желтые, зеленые огни. И хотя еще не совсем стемнело, темнота на земле сильно разнилась с небом, расцвеченным, как во время праздничного салюта. Иногда ракеты взлетали почти над головой и тогда окрестности ярко освещались нереальным гипнотическим светом, заставляющим забыть, где находишься, приводившим в какое-то чарующее оцепенение, так, что не хотелось ни думать, ни двигаться. Трассера резали небо во всех направлениях и, глядя на них, казалось, что кто-то бесцельно палит ради забавы, дырявя черную, глухую ко всему пустоту. Розовые точки быстро гасли вверху, поднимаясь с земли пульсирующими тонкими лучами.

Два часа караула прошли спокойно, хотя костер в большом корыте чуть было не погас. Пришлось лазить по чердаку, собирать дрова, так что к концу дежурства я весь измазался в пыли.

После двух часов дежурства я зашел в комнату, согрелся у огня и начал раздеваться, собираясь поспать. Вошел Рябинин.

– Все в порядке?

Я кивнул, не поворачиваясь к нему.

– Я говорю, все в порядке? – переспросил он, пытаясь придать тону стальные нотки.

Я опять кивнул:

– Да.

Рябинин был маленького роста, почти на голову ниже меня, Ящура и Романа. Судя по всему, для него это было основательным комплексом, что он пытался компенсировать развязной, начальственной манерой поведения. Никто не воспринимал его всерьез: офицеры посмеивались над ним, солдаты – кто презирал, кто просто не обращал внимания, за глаза называя либо сопляком, либо недоноском, или, чаще всего, производным от фамилии, снисходительно-пренебрежительным “Рябчик”. Быть проще и доступнее он то ли не мог, то ли он сам попал в ловушку придуманной себе роли, и уже не мог выбраться из замкнутого круга. Быть крутым командиром также не получалось. Ситуация уже давно вышла из-под его контроля и напоминала жалкий фарс. Похоже, он и сам чувствовал, что запутался, но вместо того, чтобы попытаться, пока еще не поздно, стать самим собой, еще сильнее закручивал внутренние гайки.

– Когда я с тобой разговариваю, надо поворачиваться лицом и отвечать, как положено!

– Отъебитесь, товарищ лейтенант, и без вас тошно, – даже здесь, на войне, где нервы были ни к черту, а люди озлоблены до предела, он пытался внедрить иерархические уставные отношения.

– Командира убили, думаете, никто вас больше в руках держать не сможет? Может, я и не соображаю в разведке, как он, но уж пиздюлей вам всем смогу дать не хуже его, – он стоял передо мной, лицо передергивалось от злобы и бессилия что-либо сделать.

– Ну-ну, – усмехнулся я, – флаг в руки… Только смотрите зубы не обломайте с пиздюлями…

– Зае…лся я с вами. Жалко Ворожанина убили, он бы…

– Вы Ворожанина не трогайте. А насчет “зае…лись”, так это мы зае…лись с таким долбоё…, – я поймал себя на том, что тоже начал злиться.

Рябинин хотел сказать что-то еще, но промолчал, буркнул себе что-то под нос, развернулся и вышел на веранду.

Я поел печеной картошки с помидорами, снял сапоги и хотел уже было лечь, но с веранды донесся голос Матвеева:

– Садовский!

Я чуть не задохнулся от злости:

– Что?

– Иди сюда!

Я опять обулся, накинул сверху бушлат и вышел из комнаты.

Веранда находилась чуть ниже комнаты. Облицованная плиткой, по периметру – перила из специально обожженной сосны. Посередине стол, вокруг плетеные стулья. На одном сидел Рябинин и, отвернувшись, шомполом помешивал угли в костре, обложенном битыми кирпичами. Рядом стоял Матвеев и ожидал, когда я подойду. Я спустился на несколько ступенек вниз и подошел к нему.

Матвеев был высокого роста, но ужасно худой. Создавалось впечатление, что он вот-вот захлебнется чахоточным кашлем. Даже когда говорил – тихо и отчетливо, – казалось, воздух выходил из его легких с хрипом и всхлипами.

– Вы что, ребята, совсем охренели? – обратился он ко мне во множественном числе, – Командира нет, совсем распустились?

Я молча стоял, ожидая, когда он закончит и можно будет вернуться в комнату и лечь спать.

– Рябинина назначили, значит будете подчиняться, ясно?

– Ясно… – не было ни сил, ни желания ничего объяснять и доказывать. Проще было согласиться, к тому же Матвеев и не ждал моих объяснений.

Рябинин не шевелился и не поворачивался. Я покосился на него и презрительно покачал головой. Тут не выдержал Матвеев. Ладонью, как-то по-женски размахнувшись, он ударил меня по щеке. На долю секунды я потерял контроль, шагнул на него, хотел было ударить, но вовремя остановил себя. Он отступил на шаг.

– Ох, зря, товарищ капитан, не стоило этого делать, – воздух вырывался у меня из легких со свистом. Я смотрел на него не отводя глаз, потом перевел взгляд на Рябинина. Тот испуганно глядел в нашу сторону. Я развернулся и пошел в комнату. Зашел, сел на стул и уставился на костер. Силы мгновенно улетучились. Я обессилено смотрел на языки пламени, играющие перед глазами. Кипятился Матвеев, а выдохся я. Появилась обида. Сразу на все и ни на что конкретно. Мысли путались, наползали одна на другую: “Что я здесь делаю? Кому это нужно?”. Улетучилась злость и на начальство, и на людей, затеявших эту войну, наверняка не знавших, что это значит на самом деле – пройти через все эти боль, грязь и кровь… Вслед за обидой пришла тоска. Я не знал по чему, но судорожно копался в себе, пытаясь найти причину. И не находил ничего конкретного.

Через несколько минут вошел Матвеев и, не говоря ни слова, сел напротив меня и уставился на огонь. В молчании мы просидели около четверти часа. Неожиданно Матвеев спросил:

– Тебя как зовут?

– Игорь, – я даже не шелохнулся, напряженно глядя на огонь и продолжая думать о своем.

– Ты извини, Игорек, сорвался.

– Да бросьте вы, товарищ капитан, вы тут ни при чем.

– Понимаешь, Рябинин еще молодой, неопытный. Тем более в такое время взвод принял, да еще после смерти Олежки Ворожанина, а вы ему даже шанса не даете проявить себя, – казалось, он пытается оправдываться. Правда, за что, я так и не смог понять.

– Не в Рябинине дело, товарищ капитан. Устали мы здесь просто. Черт знает как устали. Вот и все.

Матвеев вздохнул и помолчал с минуту:

– Ладно, ты ложись, отдохни.

Я молча кивнул. Неожиданно появилось ощущение внутренней теплоты и покоя. Матвеев поднялся и пошел на улицу. Я встряхнулся, быстро разделся, лег и почти мгновенно уснул…

…Я открыл глаза. Разговоры в комнате стали громче. Судя по всему, это меня и разбудило. Помимо голосов слышались постоянные лязг оружия и клацанье затворов. Я не вылезал из-под одеяла, сквозь дрему прислушиваясь к разговорам. В таком состоянии мысли уносили далеко, из ничего выстраивая причудливые образы. Резкий звук или повышение тона мгновенно смывали нарисованные картины и возвращали к действительности. Таким образом, то ныряя в сон, то приходя в себя я провел с полчаса. Неожиданно снаружи что-то изменилось. Чувствовалось, что все голоса объединила какая-то цель. Некоторые из говоривших были мне знакомы. Послышался голос Матвеева:

– Возьми четырех человек, – очевидно обращаясь к Рябинину, потому что тот сразу ответил:

– Кого?

– Бери всех своих и еще кого-нибудь.

– Садовского не возьму.

“Куда это?” – подумал я.

– Брось чепуху молоть. Бери его Романова, Федосеева и Черненко.

“Черт, куда они собрались?” – я лежал под одеялом, не двигаясь, боясь пропустить хоть слово.

– Может Ящура взять вместо Садовского? – опять Рябинин.

– Ящунко? – переспросил Матвеев. – Нет, его лучше оставить.

– Давай, буди, – обратился к кому-то Рябинин.

“В разведку, в город” – наконец дошло до меня.

Кто-то начал расталкивать, затем стащил одеяло. Леха Федосеев. Вставать с нагретого места не хотелось. Внутри все прыгало от холода и, главное, страха: кто знал, возможно, это была моя последняя прогулка в жизни. Вставая, сделал сонный вид, задал пару вопросов: “куда?”, “зачем?”, хотя и так уже понял, что предстоит. В комнату вошли сонный и злой Роман и улыбающийся Чика с печеной картошкой в руке. У огня сидели два незнакомых офицера: майор и старлей. Я, Чика, Роман и Федосей уселись рядом. Рябинин встал перед нами:

– Сейчас мы впятером идем в разведку в город.

Роман отвернулся в сторону и со злостью прохрипел: “Бля, и кто ж это только придумал?”.

Рябинин сделал вид, что не услышал.

– Приказ начальника разведки бригады, – помолчал несколько секунд и добавил, не глядя ни на кого, – через десять минут выходим.

Рябинин иногда косо посматривал на меня. Видно было, что брать с собой не хотел. Боялся, что, если попадем в переделку, я его пристрелю. Ходила масса историй о том, как в разведку или на боевые уходили укомплектованной группой, а возвращались не все. Все списывали на боевые действия.

Оставалось еще минут пять. Я начал проверять и готовить ПК, но Матвеев сказал, что его лучше оставить. Автомат после пулемета казался ненадежным.

Рябинин с офицерами пыхтел над картой, выверяя маршрут. Наконец, все уточнили, оглядели друг друга, несколько раз подпрыгнули, чтобы ничего не звенело при ходьбе, еще раз проверили оружие и присели на дорожку.

– Да, и еще, – заговорил майор, – я метров через пятьсот своих ребят оставил. Смотрите не перестреляйте друг друга. Пароль “восемь”.

Матвеев проводил до калитки:

– Ну, ни пуха!

– К черту, – Рябинин махнул рукой на прощание.

На улице было темно, холодно и сыро. Мы пошли вниз по дороге. Напряжение и страх внутри растут с каждым шагом с геометрической прогрессией. Рубашка насквозь промокла. Явственно ощущаю, как капли пота сбегают по животу и спине и впитываются в ткань, где ремень перетягивает талию. Вязаная черная шапка то и дело сползает на глаза по мокрому лбу. Автомат снят с предохранителя, палец на курке. Каждые пару минут останавливаемся, хотя за раз проходим не более полусотни метров. Стараемся ступать бесшумно, иногда на носках. Дорожки, прилегающие к домам, усыпаны битым стеклом и кусками штукатурки. При каждом неосторожном движении все это громко хрустит под ногами, гулко отдаваясь в тишине пустых улиц на десятки метров. Иногда взлетают ракеты: почти дневной свет замирает на несколько секунд, освещая все вокруг. Тени домов, деревьев удлиняются, ползут по земле, достигая неимоверных размеров, затем неожиданно исчезают и опять наступает темнота. В такие моменты мы замедляемся или останавливаемся совсем, опускаемся на землю, сливаясь с тенями от заборов и домов, ожидая наступления темноты. Потом встаем и идем дальше, обходя завалы и стараясь не шуметь.

Впереди Роман с “ночником”, после него Федосей с неизменной саперной сумкой, набитой взрывчаткой. В середине Рябинин, за ним Чика с автоматом в руках и огнеметом за спиной. Замыкаю я.

Рябинин периодически останавливается, освещает карту маленьким фонариком, который дает минимальное количество света. Чика и Федосей подходят к нему вплотную, загораживая спинами даже малейшие проблески света, и в то же время напряженно оглядывают все вокруг. Роман и я опускаемся на колено с двух сторон от них и, держа автоматы перед собой, осматриваем дорогу и окружающие нас дома.

Опять поднимаемся и идем. Прошло уже, наверное, с полчаса. Мы же преодолели не более километра. С каждой минутой, с каждым шагом страх все больше пропадал. Уже минут через десять-пятнадцать после выхода боязнь наткнуться на духов почти полностью исчезла. Остались лишь напряжение от ощущения пугающей неизвестности и смутное чувство нереальности происходящего – все словно бы напоминало бессмысленную и бесцельную игру, которую необходимо доиграть до конца.

Мы остановились в тени забора. За ним горел огромный двухэтажный дом. Неожиданно с той стороны, откуда мы пришли, донеслись еле слышные щелчки затворов. Я тихо свистнул. Рябинин и ребята повернулись ко мне. Я показал пальцем на затвор и махнул в сторону происхождения звуков. Все мгновенно присели и стали напряженно прислушиваться, вглядываясь в темноту. Головой ручаюсь, у всех в эту минуту родилась одна и та же мысль: “Пиздец, влипли”. Возможно, с небольшими вариациями. По правде говоря, я и сам не был полностью уверен были ли это щелчки затворов или звуки горящих досок и лопающегося от жара шифера. Но лучше было лишний раз подстраховаться, чем получить пулю в спину.

Так, без движения и в полном молчании мы просидели минуты три. Тишина. Поднялись и пошли дальше.

Большой дом. Фигурные решетки на окнах. Пустые глазницы окон, нет даже рам, лишь слабый ветерок надувает легкие светлые занавески. И опять пугающая тишина и все более увеличивающееся равнодушие к своей судьбе, к своему будущему.

Следующий дом. Даже не дом, а лишь три обгоревших стены. На месте четвертой воронка от снаряда. Крыши нет. Остатки от нее огромным завалом лежат между стен.

На перекрестке мы останавливаемся и сверяем маршрут. Еще одна улица, заваленная обломками домов и заборов…

Огромный пустой город, захлебнувшийся в войне. Иногда на заборах, калитках или стенах встречаются надписи мелом или углем: “Здесь живут люди”. Всегда одно и то же без изменений. Но сейчас едва ли в половине домов с надписями остались люди.

Еще раз осматриваемся и опять под прикрытием заборов и стен скользим вперед. И снова остановка, и опять физически ощутимая тишина. Но теперь уже не пугающая. Нервы устают от напряжения и дают сбой. На смену напряжению приходят спокойствие и уверенность в себе. А с ними приходит злость. На себя, на духов, на собственные страх и неуверенность, на бессмысленную и отупляющую войну. От злости скрипят зубы, и вдвойне обостряется внимание.

Еще сто метров вперед. Перед нами трехэтажный дом. Без окон, дверей и половины крыши, наполовину черный от гари и пепла. Один за другим перебегаем улицу и с оружием наизготовку входим внутрь. Лестницы наверх нет. Поднимаем головы вверх: звездное небо. Части полов второго и третьего этажей каким-то чудом держатся между стенами. Еще раз сверяем маршрут и выходим на улицу.

Каждое здание на пути хранит отпечаток войны. Целыми у нас называются дома с дверьми и крышей. И каждый из них может укрывать духов и с ними нашу смерть.

Проходим еще метров двести вперед. Улица разбивается на четыре небольших переулка. Опять остановка. Рябинин разворачивает карту. По его лицу видно, что где-то здесь и есть наша конечная цель. Он сворачивает карту и удовлетворенно кивает самому себе. Потом встает и всматривается в ржавую облезлую табличку на стене с указанием улицы и номера дома. Еще раз кивает головой и показывает, чтобы отходили. Мы молча перестаиваемся. Опять Роман впереди, за ним Федосей, Рябинин, Чика и я.

Назад идем чуть быстрее. С тех пор, как вышли, прошло уже полтора часа. У трехэтажного обгоревшего дома опять останавливаемся. Рядом с домом темный переулок. Все с сомнением ожидают, что придумает Рябинин. Тот стоит в нерешительности, но приказ был, как видно, обследовать и это место. Рябинин встречается глазами с Чикой, секунды две они смотрят друг на друга безотрывно. Наконец, Чика кивает и, как всегда, весело улыбается:

– Я посмотрю.

Мы прижимаемся к забору. Чика беззвучно скользит в темноту. Смутно виден его силуэт метрах в пятидесяти впереди. Через три-четыре минуты возвращается назад. Идет посередине переулка, даже не укрываясь. Знает, что бесполезно. Все равно, как на ладони – достанут.

Война вырабатывает азарт и безразличие. Чем больше гибнет вокруг людей, тем легче и спокойнее воспринимается мысль о собственной смерти.

Чика подходит ближе и улыбается:

– Нет никого, чисто.

Мы улыбаемся в ответ. Чувствуется, что Чика уже давно устал бояться и живет только настоящей минутой. Весь вид его говорит: “Вот, мол, опять остался жив”. И от его улыбки всем становится веселей и спокойней.

Возвращаемся. Поворот направо. Остановка. Поднимаемся и опять идем. Вот уже позади дом из трех стен, дом с резными решетками на окнах. Настроение поднимается. Тишина с мелкими ночными звуками действует расслабляюще. Проходим горящий дом. Только сейчас я задумываюсь, почему не слышно ни одного звука: в частном секторе нет ни одной собаки. Не слышно даже рычания. Духи стреляли собак, чтобы те не выдавали их лаем, наши – по той же причине. Если их и осталось хоть немного, то, наверняка забились куда-нибудь очень далеко. Тоже своеобразный иммунитет против войны.

Останавливаемся там, где я услышал щелчки затворов. До своих – метров пятьсот. Глупо было бы не вернуться…

Ждем очень долго. Глаза устают всматриваться в темноту. Проходим еще метров сто. Переулок упирается в дом. Вместо окон – аккуратно уложенные стопки кирпичей. Растекаемся по обеим сторонам улицы. Если здесь и есть духи, то это их последнее возможное убежище на пути, дальше – наши. Время тянется мучительно долго. Не слышно ни шороха. Встаем и сворачиваем в переулок. Роман первый. Идет боком, быстро, но бесшумно. Приклад автомата уперт в живот. Дуло перескакивает от одного окна к другому, по мере движения мимо немых стен. Проскакивает. Садится на корточки и направляет автомат на забаррикадированные оконные проемы.

Теперь Федосей. Леха движется еще быстрее Романа. За ним двигается Рябинин. Я вжался в стену. Ремень автомата перекинут через плечо, палец ощущает холодный курок. В левой руке зажата граната. Федосей устраивается в метре от Романа в той же позе. Теперь очередь Чики. Но не успевает Рябинин дойти до Федосея и Романа, как раздается резкий хриплый голос: “Стой! Три!”. Как удар по оголенным нервам. Чика отскакивает назад. Рябинин от неожиданности поскальзывается и падает на задницу.

Полсекунды, секунда… Тишина. Лоб покрывается испариной. Предательски обжигающие капли пота катятся по спине и бокам. Еще секунда. Невозмутимо спокойный голос Лехи Федосеева отвечает: “Пять”. Напряжение мгновенно отпускает. Плечи и руки расслабляются.

– Вы откуда? – тот же голос.

И опять отвечает Федосей. Равнодушным донельзя голосом. То ли самообладание такое, то ли ему действительно наплевать на все. Он спрашивает, в свою очередь, у невидимого собеседника откуда они сами.

– Рязанский полк.

Рябинин медленно поднялся. Видно было, что он до сих пор с трудом верил, что все обошлось. Я засунул мокрую от пота гранату в карман и вытер руку о штанину. “Вот черт”, – в голове застыла одна фраза, ни к чему не лепившаяся. Самопроизвольно родившись, она уже несколько секунд висела во внутренней пустоте. Я поглубже вздохнул и быстро зашагал за удаляющейся группой.

Минут через десять вошли во двор “нашего дома”.

Грек, сидевший возле калитки, радостно вскочил и быстро заговорил с жутким акцентом, постоянно вставляя греческие слова взамен забытых русских. Подбежал ко мне, что-то говоря. Я не слушал. Вымученно улыбнулся, облегченно махнул ему рукой и пошел внутрь. Все пришедшие окружили кастрюлю, доверху засыпанную черно-красными мерцающими углями, и молча снимали бронежилеты и бушлаты. Я стянул бушлат. Китель и рубашка под ним были насквозь мокрыми. Быстро стащил и их, скомкал и бросил в дальний угол комнаты.

На столе стояли две открытые, наполовину пустые бутылки водки. Кто наливал водку в стаканы, кто прикладывался к горлышку. Я налил полстакана, залпом выпил и полез в шкаф искать свежую рубашку. После долгих поисков нашел подходящий размер, надел на голое тело и подошел к костру погреться.

В комнате уже было человек десять. Все возбужденно гудели. Лишь Чика и Федосей сидели откинувшись на стульях и молча, блаженно улыбались. Роман сразу же ушел спать в другую комнату. Рябинин пошел докладывать о результатах разведки. Офицеры что-то обсуждали и поминутно оглядывались на дверь, ожидая Рябинина. Спустя несколько минут тот вошел, пошатываясь, видно, уже “принял на грудь” у начальника разведки.

Матвеев спросил первым:

– Что теперь? – имея в виду новое задание.

– Пока отдыхаем.

Они уселись за стол. Все наперебой стали спрашивать Рябинина как сходили. Тот отвечал, все больше и больше оживляясь. Я согрелся у костра, разделся и залез под одеяло. Адреналин все еще бродил в крови и заснуть было трудно. Через некоторое время шум стал доноситься слабее. От тепла и относительной безопасности настроение поднялось. Уже откуда-то издалека слышался голос одного только Рябинина – пьяный и самодовольный. Я усмехнулся сквозь наваливающуюся дремоту: “Разошелся, Рябчик…”.

Уже сквозь сон до слуха донесся голос Матвеева:

– Как ребята себя вели? – я приоткрыл глаза, прислушиваясь.

Рябинин на секунду осекся.

– Федосей молодец. Если бы не он, перестреляли бы нас как… – как кого перестреляли бы так и не сказал. – Черненко тоже молодец, Романов вообще первым шел, – добавил уважительно.

Я вспомнил недавнюю ссору и усмехнулся: “Про меня, наверно, и не вспомнит”.

Рябинин помедлил и, чуть понизив голос, смущенно добавил:

– И Садовский отлично держался, – наверняка тоже вспомнил ссору, свое недоверие ко мне и еще тише прибавил: – Молодец…

Я опять усмехнулся, но уже без злорадства. Стало плевать на войну, духов и весь бардак вокруг. С уважением вспомнил ребят, одного за другим, улыбнулся каждому и уснул.

 

 

Таракан

 

…Я сидел в неустроенном придорожном кафе рядом с автовокзалом и наблюдал за тараканом, пересекавшим грязный, весь в снежной слякоти пол из одного конца помещения в другой. Таракан полз неторопливо и размеренно, к какой-то своей непонятной мне цели, с постоянной скоростью, словно заранее рассчитал, через какое время он доберется до противоположной стены. Забыв на время обо всем, я наблюдал за его движением, где-то на периферии собственных мыслей вспомнив о том, что давно уже не удивлялся простым и обыденным, мало кому заметным вещам. Таракан казался венцом природы – гордым и неторопливым существом, которое было готово к смерти в любую секунду и точно знало, что ему нужно. Казалось, в его жизни было гораздо больше смысла и опасностей, чем в моей, и полное смирение перед своей судьбой, какой бы жестокой она ни была.

Несколько раз на него чуть было не наступили, но он, похоже, даже не обратил на это внимания и не снизил темп своего движения. Через пару минут из глубин кафе выполз помятый и заспанный облезлый кот и лениво начал обходить зал в поисках пищи, потом вдруг увидел таракана, подошел к нему, обнюхал и так и застыл, глядя на его неспешное движение. Я вдруг вспомнил Довлатова с его одой тараканам. Действительно, что плохого сделал таракан – укусил кого-то? Обидел? Оскорбил чье-то национальное достоинство?.. Откуда у нас это презрение и отвращение?..

А таракан тем временем полз, и мы с котом с удивлением, безотрывно наблюдали за его движением. Тот тем временем заполз под ботинок какого-то забулдыги с пропитым лицом, сидящего за соседним столом, и на несколько секунд скрылся из виду. Я бы с удовольствием попросил забулдыгу не двигать ногой, если бы не боялся выглядеть полным идиотом с такой просьбой. Но, спустя секунд пять-шесть, таракан выполз из-под ботинка целый и невредимый и спокойно двинулся дальше, пока не скрылся из вида под столом…

Кот зевнул, потянулся и так же лениво, как и раньше, пошел к выходу. Я остался сидеть на месте, ожидая прибытия своего автобуса.

Вряд ли в этот день случилось что-то еще, почему мне и запомнился этот таракан… не умер и не родился никто из близких мне людей, вроде бы не началась и не закончилась никакая война, и вряд ли произошло какое-то иное более или менее знаменательное событие, имеющее отношение к моей жизни… Таракан не был ни аллегорией, ни притчей… Таракан был просто тараканом, который заставил задуматься о своей собственной жизни и дал один из немногих поводов посмотреть на себя со стороны и побыть наедине с собой…

 

 

[1] Fall time (англ.) – 1) Время падения, 2) (амер. англ.) Осень.