Алексей ШОРОХОВ. «ДВУХ СТАНОВ НЕ БОЕЦ…». К 200-летию со дня рождения Алексея Константиновича Толстого

Автор: Алексей ШОРОХОВ | Рубрика: ДАЛЁКОЕ - БЛИЗКОЕ | Просмотров: 132 | Дата: 2017-09-05 | Комментариев: 0

 

Алексей ШОРОХОВ

«ДВУХ СТАНОВ НЕ БОЕЦ…»

К 200-летию со дня рождения Алексея Константиновича Толстого

 

* * *

Он не носил декоративных лаптей на манер заморских калош, называя их землеступами, не щеголял в татарской косоворотке, почитая ее частью исконно русского народного одеяния, и не заискивал с любителями народа из аптекарского сословия. При желании он мог сойти за богатыря-гвардейца, при необходимости – за скучающего европейца. Потехи ради он перекидывал двухпудовую гирю через крышу флигеля, в котором написал практически все свои древнерусские трагедии, повести, былины и поэмы.

Заслуг его перед отечественной словесностью не счесть, тем более, что их никто и не считает. Мы слишком богаты: «Земля зело обильна, порядка ж нет как нет». Это его слова. Они задумывались как смешные. В отличие от своих вечно серьезничающих приятелей-славянофилов, Алексей Константинович умел смеяться как никто. Наверное, именно поэтому ему выпала высокая честь крестить самого Кузьму Пруткова. Я даже подозреваю, что именно А.К. Толстой как знаток разного рода приворотных зелий подсыпал в крестильный чан генерала русского смеха той самой знаменитой травы мудрости – крестничек, во всяком случае, удался на славу, да так, что со временем даже запоходил на своего восприемника из купели и внешне. Впрочем, может быть, это последнее уже и присочинили злые языки.

Важно другое – при видимом обилии казенных и юбилейных реверансов, отпускаемых время от времени покойному поэту, никогда не упоминалось об одном очень значительном, на мой взгляд, измерении его судьбы и творчества.

В А.К. Толстом все видели то, что хотели: социал-демократы – обличение деспотизма и ужасов опричнины, почвенники – былинную Русь и ее богатырскую волю. Одни лишь провизорские сынки не видели в нем ничего, и, даже сменив колбы и реторты на гусиные перья и чернильницы, продолжали пребывать в полном неведении относительно автора трагедии «Царь Федор Иоаннович».

– Как «кто»? Пушкин, разумеется, там же «про Годунова».

Так бы оно и катилось по наезженной некогда, но все более и более глохнущей в буйной зелени колее, если бы не одна загадка – загадка поэта Александра Блока, загадка того нового «лирического измерения» России, которого масштабом стал он сам, но которое у нас почему-то по старинке упорно продолжают связывать с Русским символизмом вообще.

Оно не могло вырасти на пустыре. Стали искать – А.Фет, Вл. Соловьев. Мало. Западные мистики и русские хлысты. Всё равно мало. Блок не работал вчерне, он использовал уже готовые словесные формулы. Где он их черпал? Помогла «литературная бухгалтерия» – текстология.

Выяснилось, что Георгий Иванов, вслед за Блоком зачарованно повторявший:

«Дева света, где ты, донна Анна,

Анна, Анна?.. Тишина»

был, оказывается, даже не вторым, а третьим эхом в извилистом русском лабиринте этой нерусской темы. А первым, как вы уже догадались – А. К. Толстой.

– Да, но как же Пушкин? – так и слышится мне все тот же неотвязчивый голос.

– Поясняю, дело в том, что пушкинский Дон Гуан – просто озорник и плут, в то время как Дон Жуан Толстого (а после и у Блока) – мученик на Земле, и за душу его воюют сонмы бесовской прелести и Ангелы Божьи.

Те, кто и теперь не увидел разницы, могут смело возвращаться к своим порошкам и пробиркам – русской литературе от этого не убудет. Остальных приглашаю последовать дальше.

 

* * *

В фаустовской завязке толстовской трагедии лежит драма великой души человеческой в самый момент своего рождения положенной на весы Божьи – души Дон Жуана. Враг человеческого спасения и обольститель в борьбе за эту душу прибегает к уловке, превосходящей все прежние коварства. Начитавшись, видно, модной в ту пору немецкой философии, он делает всю жизнь великого любовника сплошной пыткой… идеалом.

Господь попускает сатане на мгновение показывать Дон Жуану в каждой встреченной им женщине её идеальный образ, и тот становится заложником своего мучительного дара видеть в каждой цветочнице Еву. Вся его жизнь превращается в погоню за недостижимым. Как определил это другой поэт: «Дон Жуан ищет женщину, а ему попадаются одни бабы…».

В романтической развязке этой жизненной драмы уже проступают и позднейшие черты блоковской Донны Анны, но ещё не слышится шагов Командора – той каменной поступи возмездия, что наполнит своим подземным гулом и грохотом весь ХХ-й век русской лирики.

– Что-то рушится… – только и смогут предположить о причинах этого гула наиболее чуткие из современников. «Семья, традиция…» – печально подтвердят наиболее мудрые. И только совсем немногие… промолчат – о том, что рушится это великая русская мечта (прореченная уже былинным Ильёй Муромцем, когда он ещё только-только слазил с печи, да так перепугавшая в ту давнюю пору прозорливых калик перехожих, что те сразу поубавили ему силы-то его богатырской) – мечта «небо на землю свесть» и отныне небесным-то на земной, стало быть, манер пользоваться.

А вот у века ХХ-го уже не сыскалось ни волхвов, ни умов, чтобы сделать укорот детинушке. Ну да песня эта известная… Важнее другое – губы стынущего на всеевропейском ветру русского поэта (Георгия Иванова), как раз «детинушками-то» из своего дома и выгнанного, ещё и в тридцатом году страшного этого века всё так же зачарованно шепчут вслед за Блоком:

Донна Анна! Нет ответа.

Анна, Анна! Тишина.

 

* * *

Наверное, было бы непростительной глупостью нам делать виновниками российских бед поэтов. Хотя сами-то они (символисты, во всяком случае) и считали себя (и во многом небезосновательно) мистическими прародителями Русской революции. Тем не менее, не одними плевелами оказалось усеяно возделанное ими поле. Гениальная мысль Блока про «дитя Гоголя» – тоже взросла там.

Вкратце – это мысль «о России, приснившейся Гоголю», небывалой, но той, которую все мы так ждём и жаждем. В конце концов, ведь это единственная наша сказка: «Ночь. Мерно жующие волы. Необыкновенные, яркие южные звезды. И нежная мягкая речь, доносящаяся из темноты: – Что же спеть тебе, моя ясная панночка?..».

И Блоку было от кого узнать про это тайное завещание Гоголя, потому что «душеприказчиком» общенационального русского гения как раз таки и оказался, как вы снова уже догадались, А.К. Толстой. Последний, если можно так выразиться, совершенно очевидно наследовал и комическому, и мистическому (сравните «Портрет» того и другого) дарованию Гоголя, и стал совершенно очевидным «мостиком» оттуда в наш с вами, совсем еще недавно отшедший в вечность, ХХ-й век.

 Да, это оказалась не простая дорога, и свидетельство тому – изломанные судьбы поэтов, торивших её, начиная с самого «отца-основателя». Но это тоже наша дорога. И не нам судить уже прошедших ею, а теперь, быть может, ожидающих и нас – там, за поворотом, откуда ветер изредка доносит звуки нежной южнорусской речи, мерного жевания волов и великую тишину украинской ночи…

 




Прикрепленные изображения