Валентина ЕРОФЕЕВА. «И НАМ СОЧУВСТВИЕ ДАЁТСЯ…». К повести Михаила Тарковского «Фарт»

Автор: Валентина ЕРОФЕЕВА | Рубрика: ПОЛЕМИКА | Просмотров: 596 | Дата: 2017-08-15 | Комментариев: 20

 

Валентина ЕРОФЕЕВА

«И НАМ СОЧУВСТВИЕ ДАЁТСЯ…»

К повести Михаила Тарковского «Фарт»

 

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовётся, —

И нам сочувствие даётся,

Как нам даётся благодать…

Фёдор Иванович Тютчев

 

Каждым из людей творческих эти провидческие слова Тютчева переживаются и переосмысливаются по-своему – иногда болезненно-остро (как пример – Гоголь, уничтоживший «Мёртвые души»), иногда смиренно-покорно, когда трактовка «понимающих» и «внимающих» более щадяща к автору.

Но… ответственность за «как слово наше отзовётся» должна быть обоюдоострой. Внимающий этому слову тоже должен отвечать за отсутствие благодати и сочувствия в понимании его. А вот об этом предупреждении Тютчева расслабленно забывают практически все. И сам творец, в отчаянии самобичевания посыпающий голову пеплом, и внемлющий ему потребитель сотворённого.

Попробую на абсолютно конкретном примере анализа повести Михаила Тарковского «Фарт» (журнал-приложение «День литературы», №2 – 2017) поговорить сейчас именно об этом, ни в коем случае не претендуя на истину в последней инстанции, но обладая достаточным количеством материала для анализа. Использованные мною отзывы присланы в редакцию читателями и критиками, прикоснувшимися к слову автора «Фарта» – Михаила Тарковского.

Начнём с того, что определённое количество внимавших нашли для себя наиважнейшим настоятельно посоветовать продлить, крупнее разработать линию некоего, по их мнению, обиженного автором, обделённого его вниманием персонажа, – Ежа.

Что за существо такое, линию которого так жаждет расширить и углубить (совсем по-горбачёвски) именно эта категория внимавших «Фарту»?

Вот лишь одна из авторских характеристик сего персонажа:

«Серёжа Шебалин был знаменитый, с гусарскими повадками парень. Когда просили его описать, отвечали: «Помните казака с картины Сурикова «Покорение Сибири Ермаком»? Там один с веслом. А другой, второй с кормы – с ружьём который: вот это он! Не помните – обязательно посмотрите».

Сходство было удивительное: совпадало именно стремительно-грозное выражение лица, летящий покат лба и свирепые белки. Только Сергей был поплотней, поухоженней, посинеглазей. И нос имел, что называется орлиный, а усы поменьше и позолотистей. Со школы был необыкновенно взрослый, крепкий, брился и курил класса с восьмого, а в студенчестве был накоротке с мужиками-преподавателями».

Далее автор (в лице писателя Баскакова) ярко описывает «чудачества» Сергея-Ёжика:

«Будучи коноводом, потащил как-то всех в пивную. …Пивнушка закрывалась, и ребятам пришлось взять пива с запасом. Запас оказался столь основательным, что, несмотря на приказ Ежа допивать, пиво встало столбом в пищеводах. Добыли где-то прозрачных пакетов и по-хозяйски залили остатки. …Долго ловили машину – компанию с янтарными пакетами никто не брал. Пузатые подушки подтекали с углов. …Наконец он ухитрился остановить скорую помощь, компания в неё взгромоздилась и помчалась под крики Ежа: «Шеф, включай сирену, гони на красный!».

И тут же, пытаясь быть объективным, что автору (и Баскакову как главному персонажу) удаётся иногда даже сверх меры – закапываясь с головой в утончённый психологический анализ:

«Но, пожалуй, главный его талант заключался в сочетании двух умений: бескорыстно сиять идеей науки и, чувствуя людей, оказываться рядом в нужный момент. Всем казалось, будто за ним кто-то всегда стоит, так умел он обобщить своим видом дух любого из кругов – чиновники думали, что за ним наука и иностранные деньги, наука – что иностранные деньги и чиновники. …При всей любви жить на широкую ногу он стоял на принципах братства за идею и свои успехи делил на друзей: кураж и товарищество были его главные опоры. Очень поддерживал Баскакова, когда тот жил впроголодь, и издал его первый сборник рассказов…».

Но далее парадоксальное наблюдение (уже только Баскакова) о том, что «чем больше печатаюсь и утверждаюсь в опорах и внешних и внутренних, тем сильнее рушится Серёжа. Он уже поменял с десяток работ, с которых всё чаще вылетает, потому что или пьёт или пребывает в таком звеняще-придирчивом и гневном раздражении, что от него стараются избавиться. Питьё совмещается с ночным рытьём в новостях и отслеживанием моих выступлений и интервью, где Ёж наполняется бесконечным несогласием и осуждением, которые выплёскивает при встрече.

Начинается спор, тяжкий ещё и тем, что Ёж ничего на свете уже не любит, кроме «нескольких людей» и общей идеи «организованности». Когда его спрашивают, что он сам предлагает сделать сегодня в России, отвечает, что каждый должен заниматься «своим делом», что не его обязанность что-либо предлагать, что не берёт на себя такую ответственность в отличие от «некоторых», и, вывернув на поле нападения, разворачивает атаку.

Говорит дежурные три вещи: что в «нормальных странах» всё по-другому, что хватит нам идей – пусть каждый «на своём месте хорошо дело делает», и что здесь ни при какой идеологии ничего путнего не выйдет».

И так далее и тому подобное…

И почти как апофеоз – о русском народе в вечно нетрезвой голове  постепенно становящимся уже бывшим друга угнездилось такое: «...дерьмо народ, завистливый, ленивый, тупой. Ни мне, ни соседу. Лишь бы дальше носа не видеть... Духовность, б..! В Приморье батёк церкву строит – китайцев нанимает! Ваши-то православные где?».

Вот такая, почти чаадаевская «правда» исповедуется Ежом, выстроившим для себя жизненным идеалом «ранчо в Монтане. До чего там прекрасно всё организовано. Тебе бы просто понравилось! Просто. Ты не представляешь, сколько там ручного труда! И всего натурального. Традиционного. И как они берегут это. …Казак твой, Михайлов, рассказывал, как их в Швейцарии принимали. В горах. Какие там деревни, музеи, спевки-гармошки! Прекрасно живут именно тем традиционным, за которое вы ратуете, – и снова отстранённо, как мохом проложит: – Не-е-е. Ни-чего не будет… – И следующее бревно наваливает: – Это у вас тут не могут порядок навести. Элементарные вещи. На Урале человек сделал музей, а орава дармоедов из управления культуры его в такой угол загнала, что он кони двинул. Игоряшенька, дорогой. Ник-ко-му ни-че-го не надо. Одни бабки на уме. Бабки и халява».

«Пытаешься возразить, что в тебе дело всегда! Не в том, какой народ, а в том, что ты для него сделал. И что на тонущем судне можно сколько угодно в гармошки играть», – мягко, интеллигентно (верующе!) защищается, направляет Ежа Баскаков-автор, но…

Даже не то что безрезультатно, а с обратным эффектом завистливой капризности получает отпор. Его принципиально не слышат! И он начинает вдруг невольно замечать, как сильно полысел Ёж, «и сейчас напоминает уже не орла-беркута, а стервятника или сипа: худая костлявая голова с орлиным носом, и особенно страшный, меловой с похмелья вид – трупно-синие мешки под глазами и в самих глазах сумрак… Могильный сумрак… Не могу… Не могу… Серёжа, прости…».

И смотрит Баскаков в эти мёртвые глаза и мучается, мается – без вины виноватый: «Прости меня, братка, прости! Ну как? Ну как мне тебя спасти!? Было б на войне – на руках вынес бы! Иль полегли бы оба! А сейчас – как помочь? Если ты даже сам себе помочь не хочешь! Сколько уж всего переговорено. Ну как? Как?! Да что же за горе-то!».

И смотрит в эти глаза и погибает, каменеет, молчит, и всё больше и больше в этом молчании лжи и предательства. А в глазах Ежа чёрным по белому: «Пристрели меня! Или без войны тащи…».

Вот так – «без войны тащи…». В этом весь Ёж: «Тащи…».

Тащить, «идти на духовную жертву» – как определил это состояние души Баскакова отец Лев?!

Товарищи понимающие и внемлющие (и оттого жаждущие длить и длить – разрабатывать эту линию Ежа), ну хоть капля спартанского духа жива в вас? – Вспомните один из самых жестоких законов Спарты. Вы хотя бы краем воображения представляете, сколько сил бездарно нужно убить, ухлопать и автору, который – по вашему настоятельному совету! – возжелает углубить и расширить своё знание и понимание этого «блистательного» персонажа, да и его герою Баскакову? Верит ли даже он в воскрешение, возврат своего бывшего друга из животноподобия хотя бы не к человеку, а лишь к человекоподобию? Ведь друг бывший до такой степени изменился за последние годы, что внешне да и внутренне стал напоминать крайнюю степень опустившегося бомжа: беспробудные пьянки (благо, денежки какие-то накопленные ещё не все пропиты), грязь внешняя, развившаяся в нём до патологической боязни воды – умывания, мытья в бане, в ванне; и грязь внутренняя: «Пошёл ты из моей жизни навсегда со своими попами, и моралью, и Россией…».

Ладно, пусть будет так: ну верит читатель, понимающий и внемлющий, – в это воскрешение, оттого и просит развить линию… Тогда ещё один вопрос: само это животноподобное существо способно ли совершить сей подвиг восхождения? Скорее всего, здесь многие из уверовавших поскребут в затылке: вряд ли способно.

А если не оно само себя, то кто будет тащить его из этого мерзкого болота, в которое оно вляпалось? Кто?! При условии, что само-то оно и не собирается оттуда выползать, сладострастно булькая в нём и разлагаясь. Не согласны?! – Ну, это ваше право. Но ведь вы читаете Михаила Тарковского, а он-то, как родитель данного субъекта, лучше вас знает и понимает бесперспективность возни с такими, с позволения сказать, Ежами. Хотя и здесь он в своём стиле:

«Ёж это как наша совесть… Всем охота быть чистенькими и безгрешными. А здесь человек, которому ты обязан по гроб жизни, а она (эта жизнь) так придумана, что помочь ему нужно – кровь из носа, а кишка тонка. И всё нутро противится и возмущается. И себя презирать начинаешь. И придумываешь, что если человек сам себя спасти не хочет, то никакая помощь не спасёт. В глубине души знаешь, что всё равно помочь можно. Добрым словом, вниманием, смирением».

И после долгих-долгих размышлений по этому поводу единственно верный (на мой взгляд) вывод Баскакова: «Как я могу ему помочь? Только молитвой?».

Вот так-то…

Не сможет «из болота тащить бегемота» против его воли столь совестливый и благодарно помнящий добро главный персонаж «Фарта» писатель Баскаков. Думаю, что и сам автор именно поэтому не пожелал здесь разработки этого тупикового (минимум, для него самого) пути в своей повести. Пути, не ведущего – к свету.

Разве вы ещё не поняли, что не может Тарковский-прозаик выписывать ни сатиру на окружающую его действительность, ни анализировать тупиковые пути в ней. Минимум в этой повести – не хочет и не может. Не ставит перед собой этой задачи. Ведь вы читаете именно «Фарт», а не что-то иное. И именно Тарковского, а не кого-то иного. Так откуда такие непонимающе-поучающие интонации в голосе «внемлющих» – разработать линию Ежа?

В своём «Фарте» Тарковский об ином хотел с вами поговорить. Иное хотел донести до вас. Поэтому, штрихами обозначив тупиковый, болотный путь человека вообще, и Ежа в частности, попытался вывести остальных, не вляпавшихся в это болото, к свету. И, как ни странно, вывел. Расписал этот путь во всех деталях и спотыканиях (но не провальных, как у сгинувшего Ежа), и – вывел.

А вы, «внемлющие», слона-то и не заметили… Только ежа…

Нет, один из внимавших (но это уже другого сорта внимавшие) вот как умудрился истолковать этот путь. Позволю себе процитировать, не называя фамилии «критика»:

«А как сидится-то хорошо после душевной бури да после исповеди за столом у отца Льва среди гостей монастыря, где “грузди в сметане, в блюдце драгоценный, будто гипсовый творог с сеточкой от марли, прозрачная красная икра”, рядом с “молодой состоятельной парой из Томска”, помогавшей монастырю, с бледным и значительным Леонидом и Наташей откуда-то из Ростовской области. В общем, все свои, избранные. Отец Лев, хозяин застолья, просит “классика” подарить книгу, а Баскакову это как мёд на сердце – “классик” и книжку подписал. Xорошо, внимание всех на тебя…».

Да, хорошо, но здесь внимание всех оттянуто «критиком», скорее, именно на себя любимого, на свою ярость неприятия, на свою хлещущую через край сатиру, уничтожающую на корню и главного персонажа повести писателя Баскакова, и его более всех потерпевшую и пострадавшую на пути к свету жену. И священника – отца Льва, обвиняемого в «страшном грехе» ­– цитирую:

«– Отец Лев, сейчас в трапезной шоколад выдавали, всем не хватило. Что, ещё взять? – спросил вошедший монах.

– Возьмите, – коротко распорядился хозяин.

“Многа-а-я-я лета-а-а…” раздалось за дверью».

У внемлющего «Фарту» «критика» Баскаков – не кто иной, как  чистоплюй, самовлюблённый «классик»; загулявший гость-казачина – попросту «ряженый»; отец Лев – тут ещё проще – никчёмный, жадный попик.

И так далее и тому подобное…

В общем, всем достаётся – без исключения. А больше всех – самому автору. «Правда у Тарковского, через себя пропущенная, в самое сердце бьёт, мучает и спокойно жить не даёт. Верно, и сам писатель мучается. А как по-другому? Жить-то как? А вот так, от стыда к покою и снова, и снова».

Всё правильно, всё чудно вы восприняли и поняли в повести Тарковского, дорогой «критик». Но… вы ведь сами верно заметили: «Жить-то как? А вот так, от стыда к покою и снова, и снова».

От стыда к покою. Именно этими нравственными, библейскими, в сущности, категориями вооружён Михаил Тарковский более чем какими-то иными. Стыд и покой; совесть и душа – тесно переплетены и взаимосвязаны у автора: чистая совесть дарит светлый покой душе.

Не яростью, переходящей в очернение всех и вся, не поисками виноватых, не злостью к миру сему болен как сам автор, так и почти двойниковый персонаж его писатель Баскаков. Не-ет! Поисками того самого высшего, гармонизирующего начала в себе переполнены практически все «действующие лица» повести (кроме, быть может, некоего Леонида-Шикардоса – блестящего шаржа Тарковского на определённого вида явления русской жизни).

И странные, дикие для вас слова скажу я сейчас, дорогой «критик»: спрямляет их витиеватый путь в поисках истины ни кто иной, как священник – отец Лев. Вот так-то! Перечитайте внимательнее повесть. А ярость, кипящую в вас, отложите в сторону куда-нибудь, хотя бы на время перепрочтения. Иначе получится медвежья услуга столь любимому вами автору: «лучше умный враг, чем глупый друг» – гласит народная мудрость.

Очень аккуратен и осторожен Тарковский и в том, чтобы донести до читателя именно этот аспект своей прозы – поиски высшего, гармонизирующего начала в человеке как творении Божьем. Здесь не бич хлёсткий в руках автора, не молнии яростные мечет он во врагов. Потому что враги эти – не враги внешние, а внутри каждого из нас сидят, и пищи постоянно требуют от нас, всё жирнее и жирнее, всё слаще и слаще. И ежели мы позволим им гипертрофированно раздуваться до размеров, пожравших Ежа, то они и нас превратят в такие же болотные сероводородные отходы.

Вот за это предостережение Тарковского – тщательно, ступень за ступенью, не насильственно, а уважительно и доверительно выписанное – мы и должны быть благодарны ему.

А ярость в собственных трактовках и неуместные советы длить и разрабатывать некие линии в повести, якобы, для её более убойного звучания, давайте оставим за бортом. Пусть Слово, сказанное Тарковским, словом Тарковского в нас же и отзовётся. А никак не нашим толкованием его, искривлённым – в меру нашей всеобщей и частной, личностной испорченности.

На доверие нужно отвечать доверием. На благое раскрытие – раскрытием внемлющим и от того таким же благим.