Алексей ГУБАРЕВ. ПОДОШЛО, ПОДКРАЛОСЬ, ПРИДАВИЛО… Стихи

Автор: Алексей ГУБАРЕВ | Рубрика: ПОЭЗИЯ | Просмотров: 163 | Дата: 2017-08-01 | Комментариев: 0

 

Алексей ГУБАРЕВ

ПОДОШЛО, ПОДКРАЛОСЬ, ПРИДАВИЛО…

 

* * *

Там, где две дорожки разбежались врозь,

Будто обреченный дуб навеки врос,

И,  облокотившись лапой на сарай,

Надломил бедняге невезучий край.

 

Вот под этим дубом и переплелось.

И, как те дорожки, вскоре растеклось.

Ты забрала влево, я наискосок.

В памяти остался тонкий поясок…

 

Здесь, порой без дела, грустный шалопай

Долгими часами подпирал сарай.

От обидной скуки и назло чертям

Взором неспокойным шаря по щелям.

 

Истомило душу, вновь сюда забрёл;

Вспомнилась утеря. Как сгорал, как цвёл.

И во всю продрогший, приминая снег,

Колочусь у дуба будто в полусне.

 

Не прошло и года…  Надо ж, привелось

Матеря погоду, выдрать ржавый гвоздь,

А потом, сжигая ночь на январе,

Под луной безмолвной думать о тебе…

 

И морозя руки, и занозя в кровь

Пальцы и ладони, выскоблил «ЛЮБОВЬ»,

Чтобы самой лучшей передал сарай,

Как однажды сердце ранил шалопай.

 

МОЯ ОКОННАЯ РОССИЯ

И я смотрю тебя, Россия,

По большей части из окна;

Пустынный двор, собаки злые

Бомжа прижали у угла.

 

Ты много больше, понимаю.

Но взор не выпустят дома,

Собачьему подобясь лаю,

Что насмерть пригвоздил бомжа.

 

Хоть рыщет глаз, ища лазейку,

Он обречен, спасенья нет:

Дизентерия – сэру Дреку,

Дитю – обрядовый навет.

 

Моя оконная Россия;

Пустынный двор, собачий лай,

Бомжа ругательства густые…

Души смятенье, сердца рай.

 

Рай одинакового мира,

Край баков мусорных и вонь.

В забытых северных пальмирах

Давно гуляет призрак войн.

 

Качели детской скрип унылый

И кособокая скамья…

Но отчего так стынут жилы,

Когда смотрю на это я?

 

Гляжу, гляжу тебя Россия –

Безликих лоджий скучный храм…

И сладко неизвестной силой

В груди сжимает что-то там.

 

В одном проёме вся Россия,

В проём оконная судьба.

Вот только жаль невыносимо,

Что шире не обрёл тебя.

 

* * *

Прекрасны площади известных городов,

Взор остановит памятник недолго,

И гербы канувших в историю родов,

На стенах супермаркетов надолго.

 

Бахрушин, Строганов, Лопухины…

Закуришь сигарету состраданья.

И кружат мысли: где теперь они,

Кто налепил себя на эти зданья?

 

Порой нагрезится, не стоит ли того…

Хоть как-нибудь свой титул обозначить?

Ведь, если в общем думать, то того…

Ты также будешь жизнью одурачен.

 

Ну, площадь взять, оно ещё понятно.

А вот с окраиною – тут наоборот;

На тропах нагло луж застыли пятна,

Не исчезая даже круглый год.

 

Не это ль герб тебе, поэт –

Дальневосточный у Амура дворик,

Где детству отдано чуть-чуть смешливых лет,

А много грустных в стих, который горек.

 

Прекрасны площади известных городов…

 

СКАМЕЙКА

Грустная тропинка.

В стороне скамья;

Раной чьё-то имя...

Вырежу и я.

 

Стану имя резать,

Что от всех таил,

Сердце чем нагрезил,

Душу натомил.

 

Так же, как и прежний,

Не жалея сил,

Делая порезы

Той, что так любил.

 

С кем, деля тропинку,

Ставил ногу в след

И скамейкам спинки

Отирал нет-нет.

 

А теперь в обиде

Оставляю шрам.

Наплевать! Пусть видят

Девичий обман.

 

Кто-то пожалеет,

Или осмеют –

Горя не наклеит

Их негласный суд.

 

Вот добавит света

На куриный скок

В зиму день одетый,

Погуляю впрок…

 

А пока, тропинка,

Вот тебе скамья,

Где со злобы финкой

Резал имя я…

 

РЯБИНА У ОКНА

Не та пора и помыслы другие.

Давно исчезла безмятежность сна.

Свои совсем уже немолодые

Рябина ветви греет у окна.

 

Пустая гроздь слезою не намочит;

Опавшего с ветвей не перечесть,

Как будто перестала кровоточить

Девичества поруганная честь.

 

С любовью спор, но как всегда проспоришь;

Любовь назло сменяет имена.

И часом, вдруг, сквозь тюлевые шторы

Настырно ждешь; должна пройти она.

 

Пройти не та, с которою годами,

Сжав зубы, чинишь тягостную нить,

А та, что непорочными глазами

Сумела сладким ядом опоить.

 

И сердце бьёт упружистей, быстрее,

Взволнованное свежестью лица.

Стирается, что много ты старее,

Вполне годясь на роль её отца.

 

Не удержать в груди толчки глухие,

Не занавесишь наглухо окна…

Не та пора. И помыслы другие.

И лишь рябина греет ветви та...

 

МЕСЯЦ УТОНУЛ

Детский смех по речке льётся.

Звон щекочет берега.

У воды недолгий оттиск

Отпечатала нога.

 

Солнце за гору. Утихло.

Гомон глуше зазвучал.

Засияв над зыбью рыхлой

Месяц церковь увенчал.

 

Сбросил тонкую дорожку

От надглавного креста

По стремнине и немножко

В тень просевшего моста.

 

Послонялся в огородах,

Облизал душистый стог.

Оступившись, ткнулся в дроги,

На скамье оставив клок.

 

Пошатнулся и с разбегу,

Где дремавшие буйки,

Тихо шлепнулся об реку,

Расколовшись на куски.

 

Ребятня дрожит с испугу.

Потемнел на церкви лик.

И по дьяконово ухо

Резанул трусливый крик.

 

Дети в бег, водою брызжа,

Будто кто с реки их сдул.

Вылупя вовсю глазищи:

- Тятя, месяц утонул!

 

* * *

Я многое вам не сказал

В тени каштановой аллеи...

Хоть будущее представлял,

Обманывать был не намерен.

 

К чему дарить забытый край,

Ветра у берегов Анивы,

Печальный крик гусиных стай,

Туман Татарского пролива?

 

Затем, что никогда теплом

Не обернёт души холодной.

Вы не «бестужевка», притом,

И Сахалин – давно не модно.

 

Пусть лучше берега Кубани

Как прежде согревают лёд,

Лёд губ, порок узнавших рано,

Их падевый никчемный мёд.

 

Пусть лучше ялтинские ночи

Скрывают порчу ваших глаз,

И цвет магнолий где-то в Сочи

Грех, позволяемый не раз.

  

А устье Найчи пусть не знает

Красивый тонкий силуэт,

Где болью сердце надрывает

От одиночества поэт.

 

И, может, оборвётся быстро

Путь неприкаянных погон,

А редкий "офицерский выстрел"

Встревожит сонный мыс Крильон.

 

Я многое вам не сказал

В тени каштановой аллеи...

 

ВИЖУ ТОПОЛЬ

Всякий раз, на пустой минуте

Отпуская заботой взор,

Вижу; тополь, к земле нагнутый,

Свесил прядь на гнилой забор.

 

Хоть зарёй обожжёт несчастных,

Хоть  луна серебром прильнёт,

Не приметить в калеках разных,

Что друг к другу их так зовёт.

 

Может то, что среди убогих

Состраданием каждый свят.

Кто с таким же поделит крохи,

И презренный не бросит взгляд.

 

От того и смотрю на тополь,

Что поник на гнилой забор,

И стараюсь услышать шепот,

И проникнуть в их разговор.

 

Обливается сердце болью,

Болью выстраданной тоски.

И в глазу, будто сор невольно,

И незримое  жмёт виски.

 

Наменять бы тепла увечных,

Да струить им в сердцах пустых,

Как с икон проливают свечи

На бездушие скорбь святых...

 

Только нет, утерял я что-то;

Потому, затаясь, как вор,

Лишь смотрю, как подгнивший тополь

Утешает худой забор.

 

* * *

Доброго дня. Не опускайте тёплых глаз.

Да, это вам. Прошу, не удивляйтесь.

Того не скрыть, что жизнью вы потрёпаны не раз.

Так я из тех же. На здоровье, знайте.

 

Что и трамвай? В аллеях же не всем.

А так знакомиться, случайною поездкой,

Возможно, и неправильно совсем.

Нахально как-то, даже скажем мерзко.

 

Я не к тому, что строить чистоту

И скромностью струить для женщин плохо.

Но этим вы покажете не ту,

А мне придётся сдерживать злой хохот.

 

Вы не понравились, и вам я, верно, гадок.

Но так случилось, нас пленил трамвай.

Мой грех – я на доступных слишком падок,

Ваш – что не раз уж кем-то собран урожай.

 

И потому, не опускайте глаз. Не надо.

Смутил, так это что. Переживём.

Вы просто плюньте, что зарделись красным маком

И совесть девичью припрячьте на потом.

 

Не опускайте теплых глаз. Играть не стоит.

Не можете к себе?..  Я затащу.

Вот ключ от конуры, там стынет койка…

А вот рука, и не жеманничать… Прошу.

 

Не опускайте теплых глаз. Я не достоин

Пренебрежения, чем много раз давно пренебрегли.

Быть может не такое и пустое,

На что нелепости двух пленных обрекли.

 

Хоть и гореть подобному недолго,

Не нужно, верьте, отворачиваться вам;

Ведь будет помниться трамвай облезло-жёлтый

И сны ненужные дарить случайный хам.

 

Не опускайте тёплых глаз, не опускайте...

 

ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН

Сонные украсив косы

В сыпчатый гипюр,

На прощальный ужин Осень

Пригласил Амур.

 

Изо всех за дело взялся;

Навязал цветы,

Первольдом морозя пальцы

У немой  воды.

Под утёсом выткал стаю

Златохвостых птиц,

На стремнине лунной гладью

Резвых кобылиц.

Нежно теребил коклюшки

С чернью серебра,

Плёл узлы и завитушки

С самого утра.

К вечеру в макушках сопок

Розовый помпон

Покатав, бока у лодок

Просмолил вином.

 

Только задремал, умаясь.

Веки пали ниц,

Будто у иконы каясь,

Слёзы из глазниц.

 

А как вызналось наутро –

Осень просмотрел,

Воя на морозе жутком,

Разом поседел.

 

* * *

Подошло, подкралось, прикусило…

Стук в затылке,  голова – туман.

Нашатался вволю. Поносило…

Вышел срок – притих во мне буян.

 

По недавнему, хмелея крепко,

Взора блеск не опускал к ногам.

Хоть качало, но хватаясь цепко,

До кровати приплетался сам.

 

А наутро головой свинцовой

Окунал обмякшего в дурман,

В тот дурман, что оживляет снова,

Наполняя до краёв стакан.

 

И кружила карусель, кружила,

Карусель отрывистого сна.

В это время надрывая жилы

Распадалась гордая страна.

 

Эка невидаль, читалось и поколче...

Потому и пеленал глаза

На что толпы идиотов молча

Поднимали дружно руки "За".

 

Но пришло, подкралось, придавило…

Беспокойный ангел занемог.

Всё, чем жил беспечно, отбурлило,

Неприметным село в уголок.

 

Только взор, сошед с ума, проснулся

И вовсю таращит мне глаза,

Словно я всего того коснулся,

А не мимо эта полоса.

 

Подошло, подкралось, прикусило…

В голове такое, что туман,

Будто сволокли в кабак насилу

И теперь валяюсь в стельку пьян.

 

С ЦЫГАНКОЙ

Путай, путай, глазастая, путай!

К черту страхи, была не была.

Затяни в свой обман шалопута,

Чтобы сникла его голова.

 

Нагадай непутёвому сдохнуть,

Испугай покалеченным быть,

От болезни коварной усохнуть,

В нищете подаянием жить…

 

Долгий срок осторожничал глупо.

А теперь  наплевать, забирай!

Забирай в сети лгущие руку

И по линиям сердце читай.

 

Не один я такой осторожный

Угодил в твой лиловый обман,

Что душой, кочевой и безбожной,

Над ладонью развеет туман.

 

Не коси глаз в пустые карманы,

Там – креста одинокая медь,

Скорбный лик православного храма

И Донского казачества плеть.

 

Угадаешь моё назначенье

Иль увидишь начертанный срок –

Не таи, а наузным уменьем

Напои безрассудного впрок.

 

Так бывает, нелёгкая дёрнет

И запрёшься в неведомо что,

Будто сном был надёжно обёрнут

Или ядом приладился кто.

 

Так шепчи: "Ай, милёнок", гадая.

"Ай, всё вижу" – сжигай на устах.

Окунай с головой шалопая

В горьких нитей заманчивый страх.

 

РУСЬ

Неухоженная… Царица!!!

Разворованная сторона;

Угораздило здесь родиться –

Угораздит хватить сполна.

Всяк, транжиря тугую пору,

Метит глупое напитать;

Поседлав долгий срок заборы,

Вдруг, бандитом затеет стать…

Отсвистит озорная одурь.

Поутихнет разбойная прыть.

Оборванцам из подворотен

В хулиганах недолго слыть.

Брызнет Русь (только час настанет),

Души жалкие опаля,

И былое, как наледь стает.

Взор ужалят церквей купола.  

Отметётся забавное сердцу –

Обживутся тоска в нём и грусть:

Так босоту в потёртых джинсах

Православная крестит Русь…

Каюсь!  Жал золотое время

На усмешках неверия.

Не писал, и поэтом не был,

А теперь вот запел и я.

Не минуть (участь – рваться в узком) –

Русью выплакаться до дна:                          

Объявился на свет русским  –

Нахлебаешься им сполна.

 

Я ПОЭТ

Я – поэт! Ни многое, ни малость…

В злую прихоть чувственный поэт.

Всё моё величие и жалость –

В чистых душах неприметный след.

 

А глубокий, что водою талой

В мартах режет панцирь ледяной,

Лишь в душе пропащей и усталой

Обретает долгий непокой.

 

В той, что раз заблудшею овцою

Угодила в искуса дурман,

Самой невозможною ценою

Оплативши пагубный обман.

 

Я пишу не тень переживаний,

А саднящих ран и сердца боль.

Потому так и не понят вами.

Потому и след невидим мой.

 

Но, беря перо для той, заблудшей,

Говорю с тревогой: не порань

Эту покалеченную душу,

А подай спасительную длань.

 

Ухватись ладонью, сжав до хруста.

Вызволи из цепких лап её,

Отдалив желание Прокруста

Напоить прощальным мумиём.

 

И когда излеченную душу

Встретишь в божьем храме у икон,

Попроси прощения, а лучше

Сделай, чтоб тебя не видел он…

 

Я – поэт, и мне идти досталось

С ношею чужих душевных бед

За своё величие и жалость –

Исцелять порой печальный свет.