Эдуард ПОЛЯКОВ. ВКУС ПЕЧЁНОЙ КАРТОШКИ… Рассказы

Автор: Эдуард ПОЛЯКОВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 247 | Дата: 2017-07-30 | Комментариев: 1

 

Эдуард ПОЛЯКОВ

ВКУС ПЕЧЁНОЙ КАРТОШКИ…

Рассказы

 

 

Грибники

 

Решили мы с моим дружком Димкой пойти за грибами на Далёкое озеро. Был конец июля. Перед нашим походом жара полднем стояла над подмосковной деревней Артюхино ужасная. Солнце палило землю нещадно. А к вечеру небо нахмурилось. Налетела огромная чёрная туча с ураганным ветром. Бабахнула громом. Злилась молниями. И разразилась наконец косым проливным дождём с ручьями и пузыристыми лужами.

На следующее утро ещё до рассвета мы вышли из своих изб поодиночке и встретились за околицей, оба с большими корзинами и персональными ножичками в них.

- Ты в кроссовках? – спросил Димка. Он был в сапогах. – Сыро же.

- Не люблю в сапогах. Тяжело. Шквалындать только. Устанешь быстро.

- Ну смотри.

Через какое-то время мы стояли на автобусной остановке и ждали прибытия первого автобуса, который отправлялся по расписанию в 4.20. Подошел автобус. Мы плюхнулись на сиденья и сразу уснули, прислонившись друг к дружке головами в кепках. А спустя полчаса вывалились полусонные грибники из дверей на конечном кругу в Ново- Спасском и зашагали по грунтовке вдоль зарослей заполонившего бесхозные поля борщевика.

Вдали уже показался лес, когда Димка стал чесать затылок под кепкой:

- А как пойдём? Слева или справа закрутим вдоль озера?

- Давай справа. Там в ёлочках белые водятся.

- Ага. А ты компас взял?

Я дёрнул молнию на своей защитной куртке. На груди блестел перекинутый через шею на веревочке пластмассовый компас.

- На месте.

Мы вошли в лес. До озера надо было идти километра четыре по лесной дороге, наезженной когда-то тракторами, а теперь кое-где заваленной упавшими деревьями, через которые мы, кряхтя, перелезали.

- Может, сразу нырнём? Поглядим? – Димке не терпелось сунуться в лес. Так ему хотелось поскорее увидеть добычу.

- Успокойся. Дойдём до места – наберём.

Он попрыгал немного, досадливо покряхтел, но успокоился.

Через час мы были у озера. Солнце всходило над кривой полосой деревьев. Легкие нити тумана рассеивались над зеркалом озерной глади. Гнусили над ухом проснувшиеся назойливые комары.

- Может, искупаемся? – Димка, расплывшийся в блаженной улыбке, глядел на утреннее озеро и почёсывал шею.

- Не расслабляйся. Мы сюда не купаться пришли. А за грибами. На обратном пути макнёмся. А пока по холодку – айда на дело.

Узенькой, едва приметной лесной тропинкой мы вошли вскоре в открытый когда-то для меня бабушкой ельник с редкими березками. И дело пошло.

Белые были разные. Огромные коричневые шляпы маяками звали нас собирать очередную грибную семью. Пузанчики-крепыши прятались в хвое. Мы с радостью выкручивали их оттуда одного за другим, хвалились друг перед другом чудесными лесными дарами и укладывали их в корзины.

Круги ярко-желтых лисичек манили собрать их на жарёху. Но мы махали на них руками и бежали за очередной партией белых, сбивая по дороге красные шляпки невезучих мухоморов. За какой-то час наши огромные корзины были полны грибов. Азарт не утихал. Мы достали пакеты. Пакеты тоже наполнились быстро.

- Эх, в пакетах помнутся белые… Не донесём, – сказал я огорченно своему товарищу по тихой охоте.

- Ничего, – отвечал Димка, разворачивая очередной огромный пакет, и уже тянулся за белым. – У меня мамка икру из них сделает. Она, знаешь, как вкусно готовит? Объеденье просто! Особенно маринованные, в баночках. С картошечкой их, с лучком поесть – вкуснятина! Наберу побольше! Вот она обрадуется!

Стали добирать ещё в пакеты.

Солнце уже палило высоко в небе. По времени было совсем близко к полудню. Парило. Мы вышли к какому-то болоту.

- Чё за болото? – Димка обращался ко мне как к знатоку этой местности. Знатоку было шестнадцать. Я был постарше Димки на два года.

Я достал компас. Посмотрел на него. И похолодел. При отходе нашем от озера я не посмотрел – куда мы пошли. На болоте стрелка лежала слева направо. Справа был север. Слева юг. Вида я не подал, что заблудился.

- Пойдём туда, – махнул я в сторону севера. – Это Андреевское болото, скорее всего… Обогнём его. Выйдем из оврага на холм. А там – поле.

Обогнули. Вышли из оврага. Долго шли по лесу. Поля не было.

- Чё за хрень? – спрашивал меня Димка. – Где поле-то? И ни одной тропинки, как назло. Глушь какая-то…

Я не знал, где поле. Тупо смотрел на компас. По логике, надо было возвращаться на юг. Пошли на юг. И опять вышли к болоту.

Огромный ширококрылый ястреб тихо кружил над гнилыми пнями погибших берёз. Лупило в лицо своими горячими лучами солнце.

Димка занервничал.

- Чё делать-то? Где озеро? Заблудились мы.

Я полез на самую высокую сосну. С её верхушки стал смотреть вокруг. Озеро должно быть в низине. Но и болота были в низинах. Это и пугало. Спутаешь озеро с болотом и снова мимо. Притопаешь, да не туда.

С серьёзным видом я сполз со ствола и сел у подножия сосны, пережёвывая сорванные тут же зелёные кислые листики заячьей капусты.

- Та-а-ак… – я взял настоящую актёрскую паузу. Посмотрел куда-то вверх. Обдумывал что-то.

Димка таращился на меня и ждал, что же вылетит сейчас из этих жующих губ.

– Похоже, это не Андреевское болото, – сказал я.

Больше мне сказать пока было нечего.

- А какое? – Димка присел на корточки и стал пристально разглядывать моё невозмутимое лицо. Ждал, что сейчас я произнесу уверенным тоном какие-то надёжные слова.

- Хрен его знает! – надёжнее не нашлось.

Какое-то время молчали. Наше молчание прервалось неожиданно: когда откуда-то с болота, злобно жужжа, прилетел первый слепень и щёлкнул меня в шею. Потом второй. Третий. Четвёртый. Стая.

- Ай, гады, кусаются! – закричал Димка.

- Тут, наверное, лось где-то прячется от них. Эти твари и к нам кинулись! На запах пота.

- Пошли отсюда скорее! – Димка обеими руками отмахивался от слепней.

Одолеваемые слепнями мы пошли наугад на юг. Слепни не отпускали нас. Гудели над головами. Кусали. Мы, обливаясь потом, пёрли свои пакеты с корзинами и пыхтели от злости.

В одном из оврагов нашли ручей. Жадно пили воду. Обливались водой, отгоняя навязчивых жирных мух. И пожалели потом об этом. На мокрую потную одежду двух бестолковых мальчишек они набросились с новой силой. Жалили через брюки и куртки, забивались за шиворот.

Димка стонал.

- Не могу больше! Давай бросим всё и убежим от них! Чёрт с ними, с грибами!

Высыпали все грибы из корзин на землю. Бросили пакеты. И побежали. Бежали, задыхаясь с полчаса. Спотыкались, падали. Вставали. Переходили на шаг. И снова бежали. В горле пересохло. В углах губ у обоих пена. Лица красные, хоть прикуривай.

- Не могу больше! Не могу-у!

Димка схватил меня за руку и, закатив глаза, скользкими потными своими руками тряс её.

- Где озеро?! Где озеро?!!

Слепни не отступали. Димка заплакал. Я шёл, как партизан на расстрел. Медленно, не зная куда, и тащил за собой рыдающего Димку. У меня слипались от пота опухшие глаза. Димка лихорадочно вцеплялся мне в спину, дёргал за штанины брюк и сползал то и дело на карачки. Ноги его переставали слушаться. Это был сущий ад. И продлись он ещё какое-то время, я, наверное, тоже упал бы духом.

Но тут сквозь стволы деревьев я увидел переливающуюся солнцем воду.

- Озеро.

- Где?!

- Вот оно. Вот оно! Вот оно!!!

Я потащил его к воде. Мы, не раздеваясь, упали под воду.

Я лежал под водой и наслаждался тишиной. Это была райская прохладная тишина. Выныривал на мгновение и снова опускался под воду и сидел там, пока хватало дыхания. Димка делал то же самое. Кроме наших голов и плавающих рядом корзин на озере не было ни души.

Слепни покружили немного над нами какое-то время и исчезли. Блаженные, мы сидели с Димкой в озере. Из соседней заводи выплыла утка с ребятнёй. Не обращая внимания на наши торчащие из воды головы, важно проплыла мимо. Последний утёнок тюкнул клювиком мою корзинку и поплыл за своими.

- Ну, чего? Вылезаем, что ли?

Димка кивнул.

- Вылезаем.

Мы, умытые озером от пота и грязи и спасенные им от слепней, вышли на берег и стали выжимать одежду.

- Заходили направо? – спросил я у Димки, который тупо смотрел в пустую свою корзину.

- Направо.

- Тогда выходить будем налево.

- Ага.

Мы шли вдоль берега озера и собирали в корзины редкие подберезовики и разноцветные сыроежки.

Когда вышли на грунтовку, Димка предложил:

А, может, за маслятами в сосенки метнёмся?

Я поморщился.

- Какие маслята, Димон? До дома бы доплестись.

В Ново-Спасском дождались автобуса. Поехали, расстроенные, в деревню.

- Как грибы, ребята? – спрашивали нас пассажиры.

Мы только отмахивались и отворачивались. Потом шли в деревню тропинкой вдоль поля мимо совхозной фермы, огибая её и перепрыгивая мины попадающихся под ноги коровьих кругляшей.

Димка шёл теперь передо мной, грустно помахивая полупустой корзиной. И вдруг он остановился.

- Гриб!

Я подошёл поближе. Он держал в руках белого цвета гриб с розовыми прожилками под шляпкой.

- Шампиньон это, – я лучше него разбирался в грибах.

- Съедобный?

- В магазинах продают.

- Ещё один! Ещё! Ещё!!

Димка бегал вокруг фермы и набивал корзину молоденькими шампиньонами. Я кружил за тем же занятием поодаль. Корзины наполнились быстро. Теперь можно было идти домой не с пустыми руками. Я смотрел на Димку и лыбился.

- Вот и набрали «белых» грибов!

- Полные корзины!

Вечерело. Мы спускались в деревню вместе с розовощёким закатом солнца, садящегося за лесом на том берегу реки Москвы. Потом, скинув на плечи бабушек заботы по чистке, варке и жарке своих грибных сборов, мы побежали на высокий берег реки, где сидели уже кружком у костра деревенские ребята и девчата. Нам было что рассказать им сегодня.

 

 

Желанная

 

Нет бы её забыть…

И не выходит. Мчатся года. Сменяется век, обновляя целое тысячелетие.

И в этом другом тысячелетии в памяти вдруг оживёт образ девочки-подростка из далёкого города Омска.

Пушкин в стихотворении «Осень» заметил: «Жива ещё сегодня – завтра нет». И вот уже Риты нет на свете, а я закрываю глаза и вижу её жгучие карие глаза, густые чёрные волосы, заплетённые в тугую косу с резиночкой от велосипедной камеры в хвостике и влажные тонкие губы, которые поцеловал когда-то, обжёгши первым в её жизни поцелуем.

Почему-то так бывает. Живёт человек своей жизнью. Встречаются ему люди. Нахлынут события. Радуется человек и грустит. Жизнь его идёт. И всегда остаётся он с нею один на один. И продолжается она на земле почему-то независимо от того, кто и что в ней существует.

Сегодня существует одно поколение. Завтра другое. И дальше пойдёт она, когда по её непреложным законам нас уже не будет на свете.

Познакомились мы с Ритой в Одессе. Выдали мне как студенту автотранспортного техникума и активисту мужской агитбригады «Оптимист» через студенческий профсоюз путёвку в одесский санаторий «Юность».

Ездили краснорубашечники-агитбригадчики по соседним с Московской областям. Агитировали, чтобы советские школьники, выучившись до восьмого или десятого класса, приходили учиться в наш автотехникум. Читали стихи на сцене. Вспоминали здесь и героические события Великой Отечественной. Словом, были достойной молодой гвардией советских автомобилистов. Агитировали хорошо. В техникум поступать молодежи приходило много. За это и поощрили одного шестнадцатилетнего третьекурсника.

Оотправился я поездом из Москвы в Одессу в 1986 году. Давно это было. Теперь уже нет никакого санатория «Юность». Одесса другая. Заграница теперь. Чужая страна. Новые люди.

Но кусочек жизни в этом удивительном, солнечном и тёплом городе навсегда останется на маленькой планете – в моём сердце.

Московский поезд пришёл вечером. Смеркалось. Я вышел на улицу у вокзала с чемоданчиком в руке и спросил у бабули, засыпающей из стеклянного гранёного стаканчика семечки своим покупателям в газетные кульки, как мне найти свой санаторий.

Бабуля продала мне сначала кулёк семечек за 15 копеек, а потом махнула рукой в сторону трамвайных путей и сказала, что мне «ходить тудой».

И тут я увидел её.

Она стояла на ступеньках поодаль от меня с большим коричневым чемоданом в руках. Смотрела на меня и застенчиво улыбалась в свете зажигающихся уличных фонарей. Я исподлобья поглядел на неё. Точно, не из Москвы. А приехала, видать, тем же поездом. Худенькая. В тоненьком летнем платьице. Босоножки. Ну и чемоданище!..

Я уже было двинулся в путь, когда она шагнула вниз со ступенек и окликнула меня:

- Мальчик, постой!

Потом уже я догадался, почему она меня назвала мальчиком. Был я невысокого роста. Коротко острижен. В футболке и шортах. И совершенно не подходил под обращение «молодой человек».

Пришлось остановиться. После своего «постой!» она с радостной улыбкой заспешила ко мне.

- Ты, случайно, не в санаторий «Юность»? Пойдём вместе! Мне тоже туда. Ладно?

Ладно так ладно. Мы пошли искать дорогу вместе. «Чемоданчик» её перекочевал, естественно, ко мне. И она всё время забегала вперёд и спрашивала, не тяжело ли мне его нести…

Мы сели на кругу в подошедший трамвай. Она представилась. Маргарита. Из Омска. Тоже по путёвке из медицинского училища. Учится на фельдшера. Мы ехали до какой-то станции. Люди подсказали, где нам выходить.

За невысоким прозрачным забором с металлической калиткой на входе, прячущиеся в тени деревьев и кустарников, показались двухэтажные корпуса молодёжного санатория. Столовая. Клуб. Стадиончик с лавочками вместо трибун. Аллейки. Скамеечки.

Оформлялись в первом корпусе. Дежурная медсестра посмотрела наши путёвки. Записала что-то в толстый журнал.

- Ну, гагарочки мои, с приездом! Сейчас вас разведу по палатам. Девочки у нас во втором корпусе. Мальчишки в третьем. Получите бельё постельное. Кроватки заправляйте. И поспите. А утром придёт главврач Вебер и оформит вас как положено. Выдаст санаторные книжки. Будете процедуры проходить. Санаторий у нас хороший-хороший! Всех вылечим! Ребяток много. Со всех концов Советского Союза. Море тёплое. Солнце жгучее. Накупаетесь. Назагораетесь. Отдохнёте. И по домам! Учиться! Грызть кавун науки! Добре, хлопцы, добре!

Я проводил Риту до её корпуса и пошёл в свой. В двухместной комнате было пусто. Разложил вещи. Умылся. Медсестра принесла чистое постельное бельё. Заправив кровать, я плюхнулся на пружину, заложив руки за голову. Сквозь окно пробивался свет ночного уличного фонаря. Над ухом нудел залетевший через открытую форточку комар. Так начиналось моё первое знакомство с Одессой. Какая ты, Одесса? Увижу ли всю твою красоту? Что ты за чудо? Почувствовать бы…

Наутро после подъёма все пошли на завтрак. Сонные ребята выползали из своих палат. Но улыбались. Утро было солнечное. Яркие лучи южного горячего солнца слепили, пробиваясь сквозь густую листву деревьев. Значит, сегодня погодка будет что надо – самая курортная.

Она подсела ко мне за столик с бутербродом и стаканом какао на подносе.

- Ты тоже кашу есть не стал? Ой, обожглась! Горячий очень! Подожду…

- А ты возьми блюдечко…

Она махнула рукой.

- Не-е. Не люблю я из блюдечка. Да ещё какао. Его надо из стакана пить.

Я уже попил чая.  Хотел встать и идти к главврачу.

- Подожди. Давай, когда оформимся, по городу с тобой погуляем?

- Как это погуляем? А процедуры? Я прочитал тут перед входом в столовку объявление, что здесь санаторный режим и его надо соблюдать.

- Ну и что? А мы, как у нас в медучилище, получим свои книжки-зачётки и будем проходить процедуры. Вроде бы. А сами – в город. Я так хочу мороженого! Пломбир с сиропом. Знаешь, как вкусно? Мне девочки сказали – здесь рядышком кафе. Главное, чтобы нам зачёт… Ой, галочку поставили, что процедура пройдена. Я постараюсь договориться. Девочки говорят – можно.

Так мы и бегали по Одессе…

Ели в ближайшем кафе вкусняшные белые шарики пломбира в железных пиалах с разноцветными фруктовыми сиропами, запивая мороженое горячим черным кофе. Спускались и поднимались по бесконечно длиннющей Потёмкинской лестнице. Отметились своим визитом на знаменитой Дерибасовской улице. Обошли кругом знаменитый Оперный театр. Любовались скульптурой Лаокоона, борющегося со змеями.

Город поражал своей зеленью, тенистыми аллеями, многолюдными пляжами, усыпанными отдыхающими. Лето. Дети. Солнце. Море. Юность.

Мы с Риткой подружились. Мне в ней понравилось то, что она совсем была не похожа на моих младших сестёр. С моими предложениями по прогулкам соглашалась сразу и добавляла немного к моей очередной затее от себя. Я с радостью взял на себя роль лидера. Однако с большой радостью принимал и многие её задумки. Нам было очень хорошо вместе.

Дни побежали за днями в санатории. В клубе силами ребят организовали молодёжный концерт. Мне, как агитбригадчику, не составило большого труда выучить стихи и одну песню под гитару. Рита взялась выступать со мной в дуэте. Почему её выбор пал именно на такой номер, исполнять который сразу согласился, – сейчас уже не узнать. Но тогда у нас хорошо получилось. Мы даже стали победителями импровизированного конкурса номеров.

Начиналась наша музыкально-поэтическая композиция со стихов. Мы с Марго выходили на середину сцены. У меня в руках гитара. Твердым голосом начинал декламировать я:

Как больно, милая, как странно,

Сроднясь в земле, сплетясь ветвями –

Как больно, милая, как странно

Раздваиваться под пилой.

Не зарастет на сердце рана,

Прольется чистыми слезами,

Не зарастет на сердце рана –

Прольется пламенной смолой.

 

Она складывала руки за спиной и, высоко поднимая голову к потолку, беллаахмадулинским голоском из шукшинского фильма «Живёт такой парень», который недавно крутили в клубе, произносила свою часть:

Пока жива, с тобой я буду –

Душа и кровь нераздвоимы, –

Пока жива, с тобой я буду –

Любовь и смерть всегда вдвоем.

Ты понесешь с собой, любимый,

Ты понесешь с собой повсюду,

Ты понесешь с собой повсюду

Родную землю, милый дом.

 

Мы продолжали наш стихотворный диалог. В финале её голос был высоко взволнованным. Она взяла за руку меня своей дрожащей рукой. Я крепко сжимал её руку, тоже волнуясь, и мы почти выкрикивали по очереди:

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них…

 

И завершали вместе:

…И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

 

Мы специально так построили номер, чтобы уйти тихо, а не под аплодисменты. Поэтому, сразу после стихов, начали исполнять дуэтом песню «Мой костёр в тумане светит».

Успокоив свои эмоции и эмоции зрителей, мы плавненько уходили со сцены под слова куплета:

Мой костер в тумане светит;

Искры гаснут на лету...

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

 

И вот на опустевшей сцене уже гремели аплодисменты и ребячьи крики «Браво!». Мы вышли поклониться. И улыбались. Как двое глупеньких и счастливых дурачков…

Однажды вечером после ужина, когда я гонял с ребятами на стадиончике в футбол, Рита подозвала меня и предложила:

- Давай убежим сегодня к морю?

- Как это?

Ребята из нашей команды уже толкали меня – чтоб я играл. Нам только что забили гол.

- Убежим ночью. Будем смотреть на звёзды и слушать море.

Ребята стали толкать ещё сильнее. Я быстро согласился. И побежал отыгрываться.

После отбоя, когда совсем стемнело, мы выбрались через форточки окошек на улицу и, очутившись на воле, побежали в условленное место.

Встретились на трамвайной остановке. Мне пришлось её немного подождать. В девичьем корпусе медсестра принимала новенькую из Тюмени. Ритка дожидалась, пока та уйдет.

Поймали такси с зеленым огоньком. И, спустя какие-то полчаса, очутились на берегу сонного моря.

Тихая волна ласкала песчаный берег. В небе мерцали бесконечные и далекие звёзды. Рассыпался наискосок туманный Млечный путь.

Я принялся разводить костерок, а она сняла босоножки и зашла в воду.

- Ой, смотри, Лёшка, какая прелесть!

Я подбежал к ней. И увидел, как у её ног, которыми она взбаламучивала воду у берега, то и дело зажигались светящиеся ярко-зелёные огоньки.

- Что это? – спросил я.

- Морские светлячки. Чудо, правда? Видишь, море какое разное. Днём одно. Ночью совсем другое. Это такая тайна… В нём столько всего интересного. Я читала.

Пошли к костру. В его волнующемся свете появился вдруг на песке путешествующий по берегу огромный богомол. Важно посучил своими дирижёрскими лапками и отправился дальше.

Мы читали стихи. Пели с ней хорошие пионерские песни. Смеялись. А потом я поцеловал её. В тонкие влажные губы. И обнял. Она вдруг задрожала. Прижалась ко мне крепче.

- Чего ты? Плохо это?

- Не знаю. Трясёт чего-то.

- Замёрзла?

- Да нет… Волнуюсь… От этого…

- Я больше не буду.

- Нет. Давай я сама.

И она прильнула с закрытыми глазами к моим губам и сжатыми от волнения губами неуклюже сама поцеловала меня. Какое-то время сидели молча. Обдумывали происходящее. Костерок погас. Тлело в золе несколько слабых угольков.

- Я так счастлива, что мы с тобой в эту ночь здесь, у моря. Спасибо тебе за это.

Я смутился.

- Да ладно. В палате всё равно скучно. А тут – столько приключений! Нам ведь ещё возвращаться надо.

- Давай немного пройдемся вдоль берега пешком. И встретим рассвет. Только можно, я возьму тебя под ручку?

Шли вдоль прибоя. Время от времени нам навстречу попадались влюбленные пары, которые с понимающим видом улыбались, глядя на двух глупых влюбленных подростков.

Потом поднялись по одной из лестниц на бульвар и пошли по благоухающей зеленью Одессе к своему санаторию. Рассветало. Мы были самыми счастливыми людьми на свете.

 

***

В день её отъезда в палату ко мне забежал новенький – сосед по комнате Игорёк из Ворошиловграда.

- Ритка-то книжку санаторную уже сдала и уехала по-тихому в аэропорт.

Я опешил.

- Как уехала?

- Сам видел! А у тебя на завтра билет?

Я так был смущён и удивлён, что не ответил.

- Как же так? Не простилась даже…

- А чего прощаться? Ты ей кто? Я ей кто? Пацаны случайные. Хотя красивая…

Меня это не убедило.

- Гарик, в аэропорт поедешь со мной?

- Поехали!

Мы сели в рейсовый красный «Икарус» и поехали в аэропорт искать Риту. Было не по себе. Тоскливо. Тревожно. Обидно. Даже адреса не оставила. А вдруг не успеем? И она улетит. И я больше никогда её не увижу.

Мне так хотелось ещё хотя бы раз увидеть эти озорные добрые глаза и сказать ей несколько прощальных слов.

В зале ожидания я сразу увидел её. Она сидела с опущенной головой на скамейке, рядом со своим чемоданом. Растерянная. Заплаканная. Я окликнул её:

- Ритка!

Она подняла на мой голос свои заплаканные глаза.

- Мальчики!!!

Бросилась мне на шею, обняла крепко, прижавшись всем телом ко мне. Я гладил её дрожащее плечико и, сжимая крепко зубы, рывками вдыхал удушливый воздух зала ожидания. Гарик с круглыми глазами стоял рядом и глазел на нас.

Прошло какое-то время, пока мы пришли в себя. Потом я спросил:

- Чего ж ты не сказала, что уезжаешь?

- Да вот, подумала – чего навязываться опять? Приехали вместе. Уеду сама. Без помощника.

- Эх, ты! А ещё друг называется! Даже адреса не оставила…

- Простите, ребята…

Её рейс задерживался. Мы пили кофе с булочками в буфете. Ритка смеялась. Осчастливили мы её. Отдала свёрнутый квадратиками в несколько  слоёв листочек с записанным на нём ещё в санатории адресом.

Перед уходом на регистрацию, пожав руку Гарика, посмотрела на меня. Положила обе руки мне на шею и шепотом попросила:

- Лёшенька, Лёличек мой родной, поцелуй меня. На прощанье. В щёчку.

Я поцеловал.

Она подняла свой чемодан. Махнула рукой. И ушла, не оборачиваясь.

На следующий день улетал из Одессы и я.

Потом мы писали друг другу письма. Пять писем Маргарите Желанной в Омск написал я. И пять писем пришло в Москву на мой адрес из Омска. Четыре от Риты. А одно, короткое, от её мамы.

Она просила больше не писать Риточке, потому что Риты больше нет. Она ушла. Лежала в больнице. Врачи пытались сделать всё возможное. Ах, как бы я был счастлив, если бы её мама меня обманула – и Рита жива.

Но она ушла. Нет бы мне её забыть… А не получается. Спустя тридцать лет смотрю на старую черно-белую фотографию, на которой ребята из санатория «Юность» расположились фотографироваться после посещения знаменитых одесских катакомб. Единственная наша совместная с Ритой фотография. Я сижу на корточках, а она стоит рядом, положив мне руку на плечо.

Глажу загрубевшими пальцами её милое личико и тихо шепчу:

- До свиданья, Ритка, желанный мой друг.

 

 

Змеи

 

Я ошибкой роковою

Как-то в каторгу попал.

Влас Дорошевич, «Каторга»

 

Лето в этом году выдалось знойное, почти без дождей. От тридцатиградусной жары жухла трава и опадали ранние яблоки в садах. Деревенские и приезжие из города прятались с утра до вечера в прохладе Москвы реки с бьющими по её берегам ледяными ключами в ухоженных людом и потаенных местечках.

Семилетний Колюшка томился на крылечке своей деревенской избы с бабушкой Машей. Бабка Маша курила «Беломор» и чистила молодую картошку, крутя необструганной палкой в большой железной кастрюле с мутной от земли и очисток водой.

- Ты, Колюшка, не грусти. Вот приедет мать вечерком с работы – сводит тебя на речку искупаться. А пока – сходи-ка на улицу. Собери по дороге яблочек в саду. Поешь. С грушовки вон сколько нападало…

Она вылавливала одной рукой из кастрюли расцарапанные оголенные картофелины, другой снимала тонкую шкурку и бросала их в чугунок с чистой водой.

- Я лучше пойду так погуляю. С ребятами. – Он утер нос рукавом и выбежал на деревенскую улицу, минуя раскатившиеся по земле краснобокие яблочки.

Тут же ему попался Ганька, соседский мальчишка, который был чуть постарше и сам без разрешения бегал на речку купаться. Он был мокрый и веселый. Пришел чего-нибудь погрызть и снова на реку. Теперь с удочкой на уклейку.

- Колька! У вас лодку украли. Ты бабке своей скажи. Я видел – замок только валяется.

И Ганька юркнул в свою калитку.

Колька вернулся на крылечко и потянул бабку за подол юбки.

- Ба, Ганька говорит, лодку нашу угнали. Можно я пойду погляжу?

- Ах ты, господи! Ну кому ж эта развалюха нужна? Поди, хулиганы какие взяли. Или туристы. На тот берег переправиться. Ты пойди – погляди. По бережку до леса. Если там нет – не ходи дальше. Завтра с дедом Андреем поищем вниз по реке до Васильевского.

Колька побежал на речку с большой радостью. Что лодка? Когда одному разрешили! Он мчался по знойному лугу и уже представлял себе, как сейчас войдет в речку и умоется волшебной водицей, яркими золотыми огоньками блещущей на солнце.

На берегу лежал замкнутый ржавеющий замок с мотающимся на нём кольцом от лодки. Открутили гайку и вытащили кольцо из носа. Колюшка бросил замок у зарытого в ил и омотанного пустой цепью стального профиля с круглой дырой и прыгнул, не раздеваясь, в речку, очутившись по пояс в воде стоящим на чистом песчаном дне. Здесь, на лодочной пристани, не было людей. Все купались чуть дальше, на уютном деревенском пляжике. И он вволю побултыхался, размахивая ручонками по поверхности, делал брызгами водяные круги.

И только потом, чавкая сандаликами по речной тропинке (если что – скажет, соскользнул в воду случайно), пошел искать пропажу. Шагал мимо счастливых веселящихся людей. Здоровался. Отворачивался, если спрашивали, почему такой мокрый…

Как и думал, до самого леса лодки не было. Видно уплыли к Васильевскому. И вдруг, хорошенько приглядевшись, заметил перед самым изгибом вдалеке знакомый коричневый корпус. Она!

Колька рванул туда. Разведать, не пробили ли дно и можно ли гнать её на место. Когда он уже спускался к затянутому на берег судёнышку, чтобы глянуть внутрь – чего там, его вдруг окликнул грубый и резкий, какой-то каркающий голос:

- Эй, малец! Те чё тут надо?!

Перед ним на высоком бутовом камне в лесной нише из каменных возвышающихся вертикально стен, отмахиваясь веткой от мошек и комаров, стоял коротко стриженый дядька и злыми глазами смотрел на него сверху вниз. Рядом с дядькой стояла девчонка в коротких шортиках и разрисованной майке и с любопытством ждала развязки.

- Да я лодку свою ищу. У нас лодку угнали.

- А это… твоя что ль?

- Моя…

- А ну-ка, поди сюда. Поди. Не бойся.

Колюшка испуганно пошел в дядьке, не сообразив, что же ему сейчас лучше сделать. И понял, что влип, когда дядька схватил его за руку и поволок в нишу, в лес.

- Пойдем! Не бойся. Я тя не сожру. Ты мне тока расскажешь – как у вас тут люди живут и всё…

Он притащил Кольку к костру. Вокруг костра валялось старое покрывало, сумка с какими-то вещами, продукты, водка и папиросы.

- Садись! – посадил Кольку на камень и закурил.

- Ты извини, пацан, лодку твою мы покататься взяли… Тебе ж не жалко?

Он достал откуда-то сзади из штанов нож и помахал им перед глазами Кольки.

- Пожрать хочешь? Нинка, достань ему сгущенки…

Девка вытащила из сумки синюю банку сгущенного молока и подала дядьке. Тот ловко всадил в неё нож, сделал пару дырок и протянул Кольке.

- На – высасывай. Вкусно.

Колька отвернулся.

- Не хочу. Я ел. Спасибо.

- Ну, как хочешь.

И дядька, задрав голову, вытянул сгущенку, утерся рукавом и швырнул опустошенную банку подальше в лес.

- Тебя как звать?

- Коля.

- Колян, значит… – он опять закурил. – Вот какое дело, Колян. Лодку я тебе, конечно, отдам. Но не могу я без подарка тебе её вернуть. Ты любишь подарки?

- Люблю.

- Ну вот. Ты мне скажи, у тебя в деревне есть заварка?

- Заварка?

- Ну да, чайная заварка…

- Есть. У бабушки на кухне. В столе.

- Отлично! Вот ты мне принеси пару пачек – мне чаёк нечем заварить. Я тебе лодку и отдам. Только ты один приходи. Вести сюда никого не надо, корешок. Договорились?

- А если нет… пары пачек?

- Хреново, конечно. Да ты неси, сколько есть. И смотри, никому не говори, что мы с тобой тут встретились. Не надо. Вот Нинка с тобой сходит – посторожит. Чтоб наверняка вернулся. Заодно и дом твой узнаем. С кем подарками рассчитываться…

Нинка шла сзади, шагах в двадцати, и делала вид, что не пасёт его. Колька шел к дому с опущенной головой и грустил. Жара не спадала, несмотря на то, что солнце спряталось в набежавших откуда-то облаках. Было душно и противно.

Подойдя к дому, он прошёл за калитку и подумал, что теперь ничего страшного с ним уже не будет. Сейчас он отдаст Нинке заварку, и она уйдет. Нинка набрала яблок и села на лавочке перед домом, отгрызая накрашенным ртом по куску от разных, пробуя их на сладость и сочность.

Бабка Маша резала яблоки на сушку в избе, сидя в горнице у печки.

- Ну как, нашел лодку?

Колька посмотрел на неё мельком и тут же опустил глаза.

- Нет! Я попить…

Он юркнул за печку, загремел ковшом и тихонько открыл дверцу столика, где хранились домашние запасы: крупа, растительное масло, мука, соль, спички, чай.

Вытащив из оберточной бумаги две пачки индийского чая со слоником, он, пятясь спиной обратно к двери, сообщил:

- Пойду ещё погуляю…

- Скоро мать с работы придёт. На речку-то собираешься?…

- Собираюсь.

И Колька выбежал из дома.

На берегу Нинка выхватила у него пачки и побежала впереди, то и дело махая руками, чтоб он не отставал. Он поспешал за ней. И ему становилось всё грустнее. Зачем соврал бабушке? Куда опять полез? И как назло народу никого по дороге. Сморило что ли всех?

Опять оказался в гостях у дядьки.

- Во, это дело! Нинка, ставь чайник. Спасибо, братан. Выручил!

Развели огонь. Поставили воду. Посадили Колюшку на камень у отвесной стены. Он отмахивался от назойливых комаров и грустил.

- Слышь, Змей, а может, привалим его в пещерке, – шептала Нинка, искоса поглядывая на своего вожака, – чего с ним возиться?..

- Закрой хавло, шмара. Без мокрухи обойдуся. Выжмем своё. И свалим, – выцеживал сквозь зубы беглый зек и, улыбаясь в сторону Колька, спросил:

- А чё, братан, грибы-ягоды в лесу есть у вас?

Потом стал спрашивать, у кого в деревне что есть. Кто побогаче. Где у них погреба. Где сарайчики. У кого можно добыть самогону. Колька кое-что рассказал и понимал, что просто так ему сбежать не удастся. Пришлось тянуть диалог.

- Ну а в лесу-то народ по грибы шастает?

- Ходит. Только тут у нас змеи…

- Змеи?! – и дядька засмеялся. – Это какие же?

- Гадюки. Медянки.

- Ты не бойся, братан! С тобой пока тут только один Змей! Это я…

Они пили крепкий чай и решали, что делать дальше. Одним чаем особо не поживишься. Магазина в этой маленькой деревушке, по ходу, не было. До ночи долго. Надо было что-то решать с «хвостом».

Нинка всё шептала, чтобы в воду его с головой, и пусть плывёт. Змей мотал башкой и ловил кайф, обдумывая выход из расклада.

- Пойду отолью! – наконец он поднялся и, решив все-таки придушить малого, позвал его за собой. – Пойдем. Проводишь.

Они поднялись по тропинке на пустующую туристскую стоянку с чернеющим пятном залитого ночным дождём костровища. Змей вел Колюшку, подталкивая вперед ручищей за шею к ближайшему широкому стволу многолетней берёзы.

Он поставил Кольку спиной к ней и присел перед ним, покачиваясь на корточках, как будто что-то обдумывая, готовясь к делу. Но нужда пересилила.

- Ты постой… Я щас…

Змей отошел немного в сторону к краю оврага, достал инструмент и начал справляться.

Он уже поворачивался к Колюшке всем своим противным и жутким в это мгновение лицом, когда левая нога его вдруг провалилась под мягким и сырым лесным дерном, и он стал заваливаться на бок, падая вниз, в овраг.

- Ай, сука!.. Она меня укусила!!!

На жуткий визгливый крик к пустующей стоянке прибежала Нинка. Бросилась в овраг – спасать укушенного гадюкой пахана.

Колька стоял у березы и трясся от страха. Надо было что-то делать… Бежать! Бежать скорее!!!

И он так рванул по тропинке в гору, так почесал лесом прочь от этого проклятого места, что не чувствовал даже, как по лицу хлестала крапива, царапали бока и ноги торчащие коряги и острые сучки, а ноги то и дело проваливались в мокрый и скользкий мох. Он задыхался, но бежал – бежал, не оглядываясь.

Глаза были навыкате, и дышать было невмоготу, когда он очутился на краю опушки, на Красной горке с молоденькими сосенками, с которой открывался полный вид расположившейся в низине родной деревушки.

- Спаси, Господи! – выдохнул он и из последних сил покатился под гору к деревне. В лицо, залитое потом, горячо светило клонящееся к горизонту беспощадное солнце.

Бабушка встречала его на краю деревни ивовым прутом и слезами.

- Где же ты был, сукин сын?! – и хлестанула его один раз небольно по заднице.

- Ба, я больше не буду! Больше не буду! Не б-у-д-у!!!

И он, рыдая от боли и радости, что вернулся к своим, побежал домой.

Мать плакала на скамейке у дома, утирая лицо уголком цветастого платка, упавшего с головы на плечи.

- Колюшка, милый, ты куда пропал?!

Он прижимался к матери, припадая к её тёплым ногам, и плакал вместе с ней. Бабушка, посапывая носом, стояла рядом и нервно курила свой «Беломор».

Через час всё успокоилось. Усталое солнце уже закатывалось за макушки дальней дубравы, когда они пошли с мамой на речку. Купались вместе в теплой, парящей туманом реке на пляжике. Мама плавала далеко, а он барахтался в песчаном лягушатнике.

Когда стемнело, пришёл дед Андрей. Принёс ключ от нового замка, на который запер пригнанную из-под леса с той стороны реки лодку. Рассказал, что мужики на той стороне видели, как на лодке шестом переправлялся с девкой хромаюший на левую ногу уркаган.

А потом в деревне узнали, что взяли их в тот же день на железнодорожной платформе милиционеры. Так как уже разыскивали их в этих местах.

Дед Андрей только покачал головой, глядя на разинувшего рот Кольку, и не спеша пошел домой, шлепая безразмерными валенками в галошах.

Весь в зелёнке, усталый и счастливый, Колька заснул крепким сном, пообещав себе больше никогда не врать своим.

Про этот случай он рассказал им только перед Новым годом, когда пекли пироги к празднику – месили тесто, заправляли начинку, сидя у пышущей печки. За окном завывала вьюга. Шел снег. Не хотелось Кольке встречать новый год со старыми грешками.

Ведь он уже стал совсем взрослый, когда в сентябре чистенький, одетый с иголочки в новую школьную форму и с хрустящим кожаным ранцем за спиной пошёл учиться в первый класс.

 

 

Кобельки

 

Швед, Шплинт и я бежали от милиционеров по железнодорожной насыпи. Незадолго до этого мы ранним сентябрьским утром перед самым рассветом обчистили табачный киоск на станции, чтобы запастись куревом и уехать в интернат на электричке. Думали, все пройдет гладко. Но нас вычислили. Кто-то свистнул шухерной трелью. Чистить уже было нельзя. И, набив в рюкзак разных блоков и пачек, выломав из кассы какую-то мелочь, мы бросились бежать через железнодорожные пути, нагибаясь под вагонами разных составов. Пацаны впереди. Я с рюкзаком сзади.

Стреляли нам вслед. Не угадали. Ушли мы. Надо было теперь пилить до соседней станции километров пятнадцать пешком. Пройдя хорошим темпом километров восемь вдоль железной дороги, решили отдышаться. Пробовали сигареты. Швед курил «Опал». Я – «Столичные» со звездочками. А Шплинт тянул папиросу «Герцеговины флор», предварительно деловито постучав ею по черно-зеленой коробочке, дунув внутрь и смяв пальцами «держалку».

Курили на ходу, словно волчата уходя подальше от опасности, пригибая спины, пугаясь погони. Но погони не было.

Вдруг Швед остановился.

- Во, гляди, ребя, чува сидит!

За дорожным полотном у канавы с болотной водой в осоке сидела девушка, покачиваясь из стороны в сторону. Держалась за руку. Стонала.

Мы подошли поближе. Лицо у нее было ободрано с правой стороны. В волосах запеклась кровь. Платье изорвано в нескольких местах. Босая. И пьяная. Говорить не может. Только головой мотает и стонет. И ноги все в царапинах.

Швед присел на корточки перед ней. Стал разглядывать.

- Ничего бабенка! Помацать есть за что. Может, оформим её?

- Так она же пьяная в дугу! – засмеялся Шплинт.

- Так не мёртвая же! Теплая пока. – Швед сделал паузу. – Видать её уже кто-то оформлял. С поезда скинули. Как варежку худую…

Я похолодел. Перед нами сидел живой человек. Живое существо. Ему было плохо. До кучи её еще и стошнило прямо у нас на глазах. А пацаны затевали недоброе.

- Пошли лучше, – сказал я, брезгливо поморщившись, – еще и убийство нам пришьют, если с ней что случится… Бежать надо!

- Ну ты, Ужик, как всегда с перебздёхом. Скажешь – как в воду плюнешь. Все настроение испортил!

Швед встал и сплюнул в сторону.

- Не, Ужик. Бежать уже не надо. Много составов перемахали. Прошли достаточно. Тащи её в лес.

Белобрысый Швед был самым старшим из нас. Поэтому мы его слушались. Его уже второй раз за неуспеваемость и прогулы оставляли на второй год в школе-интернате. Ужиком меня звали за большие лопоухие уши и способность лавировать в сложных житейских ситуациях мальчишеской среды. У – за уши. Жик – за увертливость. Вот и выходил Ужик. А Шплинт был самый здоровый из нас. Он бил в морду так, что редко кто мог подняться после его удара. Нокаутировал соперника с одного удара. Было нам по тринадцать-пятнадцать лет тогда.

Уж было собрались тащить её. Как вдруг она встала. Ни на кого не глядя метнулась на несколько тупых шагов в сторону и со всего маху неожиданно рухнула лицом в канаву с водой. И не могла подняться.

Если бы мы не бросились ее вытаскивать – точно бы захлебнулась. Мы подбежали. Схватили за ноги и вытащили на сухое. Сидя на железнодорожной насыпи, она откашливалась. Её опять вырвало. Мокрые, слипшиеся с грязью и кровью волосы закрыли лицо. И тут она завыла.

- Не надо! Не надо!! Не надо-о-о!!! – выкрикивала она.

Швед почесал затылок.

- Да, ну и кислятина! А может и вправду, ну её? Чего связываться? Пусть сидит – воет.

- Помрёт же, – сказал я. – Опять захлебнётся. Дура глупая…

Мы её раздели до трусов. Она была без лифчика – маленькие острые груди блеснули по глазам, тут же спрятавшись в ознобе её рук. Стали отмывать кровь и грязь болотной водой. Даже в ссадинах, это было прекрасное женское тело – изящная талия, завершенная выступающей дугой позвоночника, ёжащиеся от холода хрупкие плечи, круглые детские коленки поджатых босых ног.

Стало совсем жалко её.

Я снял рубашку, оставшись в майке. Швед, глядя на меня и раздевшись до трусов, стащил с себя тренировочные штаны. Он почему-то всегда, даже летом, носил под брюками треники. Шплинт поднимал её безвольные руки и ноги. Ворочал. Оттирал. Одевал рубашку. Натягивал треники, затянув ей резинку на бедрах потуже на узелок. Она плакала, как ребенок, расклеив распухшие губы, и совершенно не сопротивлялась.

Подвязали растрепанные густые волосы обрывком шнурка из кед. Подсадили аккуратно Шплинту на закорки. Он придерживал её за ноги. Холодные руки негаданной ноши болтались у него на груди.

Пошли дальше. Не доходя до станции решили остановиться в старом полуразрушенном домике – небольшой летней дачке с огородиком под картошку, «законсервированной» на зиму маленьким навесным замком на ветхой дверце с облупившейся краской.

Свернули петли. Вошли в избушку и положили ее на широкую трёхдосочную лавку, подложив ей под голову рюкзак с куревом вместо подушки. В избенке ничего кроме стола и лавки из мебели не было. Пьяная знакомица свернулась на крашеной лавке калачиком и заснула.

Хотелось жрать. Животы у всех уже урчали от голода. Даже курево не спасало.

- Ну чего, пацаны, кто пойдет за хавчиком на станцию? Я бабки даю, – предложил Швед, вытаскивая из кармана брюк наворованную в киоске мелочишку. – Три полтинничка, я думаю, хватит. Плюс десюнчики. Хватит затариться. Там магазинчик есть железнодорожный продуктовый. Купить надо килек в томате, хлеба и заварки с сахаром. Ужик, кидайте жребий со Шплинтом. Я остаюсь.

Кинули Жребий на спичках. Вышло идти Шплинту. Он взял деньги и пошел по насыпи в сторону станции со странным русским названием Кобельки, которая была следующей после нашей ограбленной Горловки. Дело было к полудню. Яркое солнце расплескалось по золотым листьям деревьев. День обещал быть погожим и теплым. Я немного проводил его вдоль насыпи. Подождали, пока промчится мимо нас очередной поезд, на этот раз товарный, и я попросил его:

- Зелёнки там спроси у кого-нибудь. Надо ее помазать. И на ноги ей сопри чего-нибудь. Не таскать же её вечно на себе. Пойдёт сама… – без надежды бубнил я ему под ухо.

- Попробую.

Шплинт ушел. Как потом рассказывал, долго брел вдоль насыпи, покуривая, пока перед глазами ни открылись первые станционные домишки. У одного из них на пороге перед дверью увидал какие-то старушечьи опорки. Забежал через калитку, схватил и сунул за пазуху. Побежал по улице в поисках магазина. Никто его не зацепил взглядом. Про магазин Шплинту рассказывать было неинтересно. Там ведь пришлось всё покупать за деньги…

А мы со Шведом стали разводить костер. Благо – лес рядом. Сухих елок на каждом шагу – сколько хочешь.

Сидели на корточках у костерка посреди перекопанного под лопату крохотного участка. Ждали Шплинта. И мечтали.

- Эх, сейчас бы картохи спечь. Да с салом пожевать, – раскатывал губы Швед. – Мне, бывало, мамка-покойница сала нарежет на большую горбуху черного хлеба. А картошку я сам на двоих напекал за фермой. Сало мягкое. Картошечка горячая. С хлебушком самое оно…

Швед бросил в огонь окурок и покачал белобрысой головой, поджав губы, словно отбрасывая от себя какие-то нехорошие мысли о прошлом.

- Когда после смерти мамки – стали с бабкой жить, такого уж не было. Ни сала. Ни молока. Ни хлеба. У бабки пенсия – копейки. Сдали меня в интернат…

Голод не давал заснуть. Все время хотелось есть. Хоть палки грызи. Надежда на скорое возвращение Шплинта перебарывала усталость. Разгулялся осенний день. Мы подбрасывали и подбрасывали палки в огонь.

За делом вернулся и Шплинт. С килькой. С чаем и сахаром. С зелёнкой и стыренной обувкой. И даже с картошкой.

- Я подумал, может в костре её напечь? Вкусно же! А вы уже и угли приготовили. Правильно! Молодцы, что догадались!

Ели. Было так вкусно, что этот обед спустя много лет не мог позабыть. И вкус печеной картошки с хрустящей корочкой, и братская могила килек в сочном томатном соусе, и чай, заваренный из пачки со слоником, с крепким сладким-пресладким сахаром на воде из лесного ручья, и поджаренный на углях белый хлебушек, который запекали на прутиках до коричневой корки, – все это навсегда запечатлелось в моей памяти.

После обеда все наконец заснули – разлеглись вокруг костра на ветках. Мне снилась какая-то необыкновенная лесная поляна, на которой уйма ягод крупной сладкой малины. Я горстями ем малину. И не могу наесться. Затем разбегаюсь – перебирая ногами, лечу над лесом с распахнутыми руками и не боюсь упасть. И просыпаюсь.

Уже вечерело, когда она вышла из избенки. Я лежал с открытыми глазами. Ребята ещё спали, когда она, очухавшись с виноватым взглядом стала оглядываться вокруг и, заметив нас, никого не узнавая, испуганно и со стыдом пропищала:

- Мне в туалет надо.

Я показал ей рукой на лес.

- Так иди вон туда – дойдешь? Или боишься? Вот опорки надень…

Я протянул ей смятые опорки, вытащив из-под головы храпящего Шплинта.

- Дойду, – она кое-как обулась и поплелась протоптанной тропинкой за могучие еловые стволы.

Проснулся Швед. Прикурил от уголька сигаретку и сел, почесывая бока.

- Слушай, Ужик, я чего думаю, зависли мы тут. Валить надо. Ты давай, замазывай её и пусть она катится. Вдоль железки дойдет до станции. А мы через лес – на шоссе. На попутках будем добраться.

- Хорошо. Сейчас вернется – предложу.

- Да не балуй. Времени нет, – Швед лыбился своей желтозубой прокуренной улыбочкой, намекая на дурное.

- Чего тут баловать? На ней живого места нет. Зелёнки бы хватило.

Она вернулась к домику и со страхом и любопытством разглядывала своих незнакомцев.

- Тебя как звать? – спросил Швед.

- Забава.

- Как? Как?

- Забава. Чего ты? Мать с отцом так назвали. Русское имя. Обычное. Женское.

- Ну, короче, Забава, будем сейчас тобой забавляться. Наш Ужик тебя сейчас зелёнкой помажет и пойдешь потом до станции сама.

- А в какую сторону? – она испуганно смотрела на нас и понемногу приходила в себя.

- Туда. – Швед показал в сторону станции, откуда пришел Щплинт. – Станция Кобельки. Тут километров пять пехом. Дойдешь. А нам в другую сторону.

Она закивала головой. Продолжала стоять.

- Ты хоть помнишь, что с тобой было-то?

- Помню, как в поезде с другом водку стали пить. Помню, вытащил он меня в тамбур проветриться. Потом уже всё…

- Куда ехали-то?

- В Москву. Обещал меня в артистки устроить. Я песни пою в кафешках…

- Певица! – после паузы Швед толкнул меня в плечо. – Веди её. А я богатыря нашего разбужу.

Мы вошли в домик. Я аккуратно расставил пузырьки на лавку. Стал снимать с нее одежду. Она не сопротивлялась. Только дрожала от холода.

- Ты, если будет больно – скажи. Я подую.

- Ладно.

Мазал её исцарапанное тело и дул на болячки. Она прикусывала губы, но терпела. Только зажмуривалась, когда я резиновым колечком от пузырька попадал в самые злые места. Закрасить все болячки зеленки не хватило.

- Может, ты врачом будешь? – лыбился Швед, когда мы вышли после процедуры к ребятам на улицу. – Смотри, какой санитар! Её покрасил. Сам покрасился.

Я тогда ничего не ответил. Чего отвечать – если человек прикалывается. Через полчаса мы разошлись. Мы пошли в лес, где через пару километров должны были выйти на шоссе. Она, жалобно оглянувшись на нас, робким шагом в опорках не по размеру, уходила вдоль насыпи. Больше я с ней не встречался.

Потом, сидя в игротеке после уроков в интернате, в конце фильма про Красную шапочку по телеку, Швед, показывая на уходящих волков прокуренным пальцем, смеялся:

- Во, ребя, мы от Забавы сваливаем!

Прошло много лет. Швед скитается год от года по тюрьмам – вырезает из дерева красивые вещи. Через телефон выкладывает их в Одноклассниках. Шплинт после армии пошел в телохранители к одному известному певцу. Оттуда однажды и позвонил мне. Сообщил, что видел Забаву на сцене. Она теперь певица знаменитая – Забава Лихая. Поет шансон. Автограф ему дала. Красивая баба. Про случай вспомнили. Про меня спрашивала. Я пару раз ходил на её концерты. Но вида не подавал. Нас много. А звезда одна.

Я действительно стал врачом. Наркологом. Не болячки мажу, а лечу алкоголиков. Много их нынче в России-матушке, как много в ней и чудных названий, которыми полнится язык наш русский. Стало быть, надо было назвать кому-то этот полустанок – Кобельки. Просто так ведь людьми имена не даются…

 

 

Колхозницы

 

- Идуть! Идуть! – деревенский дурачок, двадцатилетний Егорка, выскочил на мороз и прыгал без шапки на улице в драном овчинном тулупчике и валенках. Старуха Петровна, мать его, лежала в избе с жарко натопленной печкой и мучилась зубной болью, а то бы удержала, заняла чем-нибудь глупенького.

Со стороны Артюхино в деревню входили немцы. Пехота. Перевязанные от лютого московского холода чем попало. Кто в немецкой форме. Кто в русских шинелях. Шли угрюмые. Злые.

Поравнявшись с Егоркой, их старший стянул с лица шарф и, дыша паром, спросил с акцентом:

- Пусто? Русский золдат есть?

Егорушка лыбился и кланялся, предлагая шагать им дальше.

- Идите! Идите! Гы! Гы! Прямо – туда! Прямо – туда!

И показывал в сторону колхозного амбара, возвышающегося на пригорке посреди деревни. Немец оттолкнул его в сторону. Махнул своим. Пошли дальше. Надо было размещаться по избам. Мороз лютовал за тридцать.

Марья сидела в избе и услышала на улице незнакомую речь. Голоса раздались прямо под окнами. Значит, прошли уже через калитку. Идут в избу.

В люльке заплакал трехмесячный Борис. Восьмилетний Валька прижался к матери, сидящей на скамейке возле младенца, и ждал, что же теперь будет. С клубами пара немцы вошли в избу. Сели за стол. Отогреваться.

- Матка, давай кушать! Кушать давай!

Она вытащила из русской печи картошку в чугунке. Двинула им под нос плошку с квашеной капустой.

- Хлеба нет.

Немцы переглянулись. Сняли с рук обмотки. Стали жрать.

Марья ушла в комнату к кричащему Борису. Сунула ему бутылочку с козьим молоком. Затих.

Один из немцев вскочил. Подошел к люльке. Глядел на бутылку. Потом на Марью.

- Млеко? Где? Дафай! Дафай! Му-у-у! Где?

- Нету му… Нету! Козье молоко… Кума дала… Дитя кормить… Нет у меня…

Немец прислушивался. Разумел. Похоже, дошло до него, что коровы у Марьи нет. А молоко от козы соседской. Пошел дальше лупить картошку. В это время вошел третий. Двое вскочили, вытянув руки по швам. О чем-то говорили. Затем все трое ушли из избы, выхолодив её своим шастаньем.

Возле колхозного амбара стоял Колодкин и, показывая на засов, махал руками. Мол, знаю у кого ключи. Могу показать. Дали двух солдат. Пошел с ними к Дарье Нуждиной в избу. Она была старостой. Дарья стояла на крыльце, когда они подошли. Колодкин щерился своей рябой улыбкой, трусливо поглядывая из-за немецких спин.

- Русский баба, дафай ключи. Двери открывать! Бистро!

Дарья посмотрела на Колодкина. Пошла на него.

- Ну что, сука, продался? Все рассказал? У, гадина!

Она замахнулась, чтобы ударить его в морду, но немцы остановили. Схватили её за руки. Но она успела плюнуть ему в лицо. Колодкин, утираясь рукавом, отступил.

- Чего ты, дура? Советской власти конец! Хана колхозу! Теперь свободно заживем! При немцах сыты будем! Ключи у неё в сенях висят. Я покажу.

Дарью отпустили. Она так и осталась стоять у крыльца, пока немцы с Колодкиным шуровали у неё в избе. Плакала. От бессилья. И предательства.

Колодкин вышел довольный, позвякивая связкой ключей, потрусил к амбару, где хранилось зерно и колхозный инвентарь. Поскорее вскрывать да растаскивать.

Штаб немцы устроили в центральной избе Широковых. Она была просторной и теплой. Бабку с дедом выгнали на улицу и отправили жить в сарай. Старший немец, обер-лейтенант, передал приказ размещаться по избам и позвать к нему старосту деревни.

Через некоторое время Дарья стояла перед ним без платка, опустив руки. Прямо смотрела ему в глаза.

- Я буду говорить с тобой по-русски. Я хорошо говорю на твоем языке. Ты должна меня понимать. Ты будешь меня понимать?

Дарья молчала.

- Если ты будешь молчать – мои солдаты будут тебя наказывать. Мне нужно знать – сколько в деревне людей. Есть ли коммунисты и комиссары? Кто у вас старший?

Дарья накинула на голову платок и завязала его сзади.

- Я вам ничего не скажу. У вас уже есть говорун. У него и спросите. А наказывать – наказывайте. Воля ваша…

Обер-лейтенант улыбнулся.

- Господин Колодкин – хороший мужик. Он хочет служить великой Германии. Почему вы не хотите?

Дарья ничего не ответила. Отвернулась и опустила глаза.

- Ладно. Гут. Идите пока. Мы вас еще навестим. Из дома никуда не ходить. Быть на месте. У вас в деревне будет новый порядок.

Ночью немцы пили, выставив часовых, которые менялись через каждые два часа. Жители затаились. Сидели в своих избах и думали каждый свою думу. Мысли у всех были похожие. Что завтра с ними сделают немцы? Возьмут ли они Москву? Долго ли продлится война?

Так вот без особых боев деревня Костино Рузского района была оккупирована немецкими захватчиками. В самой деревне семнадцать дворов. В избах остались почитай одни бабы, старики да дети. Мужики ещё летом ушли воевать с врагом. Дурачок Егорушка тоже с ними бежал. Да его с полпути вернули. Колодкин пришел осенью из неизвестных краев. Поселился в избе у своей тетки. Всё время прятался от людей. Они только могли догадываться про его грешки. Дезертир – не дезертир. Кто его поймет? А вот перед немцами выполз.

 

На следующий день Колодкин повел немцев по дворам. Рассказывал, у кого что есть. Вязали живьем за лапы на одну веревку кур и гусей. За рога вывели со двора у бабки Барабанихи козу и пошли у амбара резать. Тащили сало. Картошку. Самогон. Через некоторое время добрались до Марьи Женековой. Она только-только уложила Бориса. Хотели с Валькой попить чаю на липовом цвету.

Колодкин ввалился первым. За ним три немца.

- Ну, Машуха, говори, куда корову спрятала? У неё корова есть. Муж табак на станции продавал. Скопили деньжат. Ну, где она?

Марья похолодела. Она всякое думала про Колодкина. Что сбился человек. Потерял опору в жизни. Сидел. Но чтоб вот так вот. Того подумать не могла. Но своими глазами зато увидела.

- Ищи. Может, найдешь. Креста на тебе нет, иуда… У меня ж дети малые…

И села. Валька смотрел на Колодкина колючим взглядом и сжимал под столом кулачки.

- А чего искать? – задорно кивнул головой Колодкин. – Во дворе она наверняка. Сеном прикрытая. Стоит тихонечко и пожевывает. Никто её, мол, не найдет. А Колодкин найдет! Пойдемте-с, господа. Сейчас я вам м-у-у-ку покажу…

Зорьку выводили улыбающиеся немцы. А Колодкин отряхивал сено с плеч и из-за шиворота. На улицу выбежал Валька. Вцепился руками в обмотки фашиста ниже колен. Закричал.

- Стой, фашист! Отдай нашу корову! Нам Борьку кормить нечем!

Немец оттолкнул мальчишку. Достал из-за плеча винтовку. Навел на Вальку. Марья бросилась ему в ноги.

- Не стреляй! Забирай корову. Не стреляй!

Обхватила сына. Загородила собой.

- Бери своего выблядка. Немцы благородный народ. Детей не будут стрелять.

Колодкин, наконец, отряхнулся. И дал кулаком Зорьке по боку.

- Пошли, говядина! Сейчас с господами немцами печеночки зажарим!

 

На улице группа солдат потешалась над Егоркой. Он всем улыбался. Кто даст ему кусок шоколадки. Кто самогону плеснет. Поменяли его заячью теплую ушанку на немецкую пилотку. Натянули на голову. Дали в руки топор и повели Егорушку к Москве-реке. Среди всех выделялся молодой фотограф – юнец лет семнадцати по имени Дитер. Он снимал по возможности самые интересные и пикантные события с самого начала войны. Много занимательных кадров сделал в Белоруссии, в Смоленске, под Вязьмой. Теперь ещё чуть-чуть и будут кадры из Москвы. Но пока и в Подмосковье есть что поснимать.

Заставили Егорку рубить прорубь. Он колотил что есть силы топором лед. Все смеялись. Сменяя друг друга, после Егорки работали и немцы. Прорубь вышла в самый раз. Заставили Егорку раздеваться.

- Ти дурачок. А будешь умный. Святой вода! Буль! И здоров! Ныряй! Драй! Пригай!

Егорка, в подштанниках и босой, слушал людей и не мог понять, как ему нырять. Он не умел плавать. К воде бывало и не подойдет. А тут ныряй. Дитер сделал коллективное фото. Полуголый Егорка. И немцы вокруг.

Двое взяли Егорку под руки. Двое за ноги. Опустили в прорубь вниз головой. И отпустили ноги.

- Дафай! Плыви! Крестись! Здоровье!

Но Егорка из проруби не показывался. Немцы пожали плечами. Шутка оказалась неудачной. Выпили самогону и пошли по избам.

Ночью к обер-лейтенанту привели задержанную. Девчушка была с мороза. Красные щеки. Ярко-рыжие волосы. Злые глаза.

- Кто тебя послал? Откуда идешь? Куда идешь?

- Из Москвы иду. В деревню. К родным.

- Как зовут?

- Владимирова Вера.

- Сколько лет?

- Шестнадцать.

- Почему шла ночью?

- Задерживали часто. Документы спрашивали. Вот и припозднилась.

- Что надо здесь в деревне?

- Племянник Борька маленький. Одежку теплую ему несу. Холода-то какие!

- Как перешла линию фронта?

- Чего?

- Как шла сюда?

- Так по реке трусила. Река-то замерзла…

Обер-лейтенант порылся в вещах. Поморщился.

- И в это одевают русских детей… А что, много в Москве солдат?

Верка пожала плечами.

- Откуда я знаю. На улице не видать. Патрули только. И холодно.

- Ничего, скоро не будет холодно. Мы растопим вашему русскому Ивану такую баньку, что будет жарко. И следующая наша встреча будет в Москве. Фройлен, я назначаю вам свидание. Москва. Красная площадь. Памятник Ленину.

- Мавзолей?

- Ах да… Мавзолей. Мав-зо-лей... Придете?

- Когда?

- Я думаю весной, в марте, мы уже будем прогуливаться с вами по Арбату.

Верка улыбалась. Она впервые в жизни видела иностранца. Да еще к тому же так хорошо говорящего по-русски. После всего того, что ей пришлось испытать по дороге с задержаниями, допросами-расспросами, теперь, когда она была почти у цели, страх отступил куда-то.

- Договорились.

Они рассмеялись. У каждого в голове были свои мысли. И мысли Верки оказались вернее.

Они действительно спустя два с лишним года встретились в Москве. Семнадцатого июля сорок четвертого. Правда, не на Красной площади, а у Парка Культуры на Садовом кольце, куда Верка вместе со многими другими москвичами прибежала из дому, чтобы посмотреть, как по Москве ведут пленных немцев.

Он шел в колонне крайним. Белая шевелюра. Небритое лицо. Их глаза встретились. Она его узнала. И ей показалось, что он её узнал. Шел и как-то застенчиво улыбнулся. Верка пробежала немного вперед и снова пробилась к оцеплению. И снова посмотрела на него. А он, уже опустив глаза, грустил и шагал, шлепая по московскому асфальту самодельными сандалиями из автомобильной покрышки. Она все ещё смотрела. Теперь ему в спину. Он был совсем жалок. Их свидание всё-таки состоялось.

- Можно я пойду? – спросила Верка, натягивая на голову платок.

- Да, конечно. Меня зовут Ганс Кауфман. Скажите часовому, что я вас отпустил.

 

Фотографу Дитеру было не по себе. Запечатленный на фотопленку русский дурачок всю ночь снился ему. Спать в русских избах после теплого и уютного домика в Нижней Саксонии, окруженного тенью плодородного сада, было противно. Но приходилось мириться с обстоятельствами. Узнав от сменившегося часового, что этой ночью к Кауфману приводили девицу, он уточнил, в какую избу та побежала, и решил наутро навестить её.

Проверив готовность своего фотоаппарата, как только рассвело, по холоду побежал разнюхивать, что к чему. На улице стояла седовласая Петровна, Егоркина мать.

- Сынок, а сынок! Ты Егорку моего не видал? Сын у меня пропал! Нигде найти не могу! Никто не знает где он!

Фотограф, не останавливаясь, прошмыгнул мимо. Егорка для него уже был в прошлом, как и многие другие персонажи его увлечения.

Петровна ушла в избу. Ждать. Может, вернется Егорушка…

 

Отряхивая снег с сапог, он вежливо постучался. Ему не ответили. И он вперся без разрешения. Марья укачивала Бориса. Валька с Веркой читали книжку, привезенную вчера из Москвы. Увидев, что Верка рыжая, пыл Дитера сник. Рыжие были не в его вкусе с самого детства. Так уж получилось – Верке повезло. Но в избе была еще одна женщина. И красивая женщина.

- Я фотограф. Мне нужен натура. Матка. Ты снимай рубашка. Давай голый грудь. Кормить младенец. Мадонна. Я буду делать фото. Если нет – пук! Граната! Взрывать твой изба!

Фотограф уже готовился расчехлить свою аппаратуру, предвкушая картину обнажающейся перед ним русской бабы, как вдруг Верка вскочила из-за стола, схватила его за шиворот и поволокла из избы.

Марья кричала ей вслед. Просила остановиться. Но где там! В сенях прихватила коромысло. Огрела по спине. Дитер бежал по деревне под хохот немцев. Гнала его прямо к штабу. На крыльце их уже встречал обер-лейтенант.

- Господин Ганс! Этот сверчок тетю Машу раздеваться заставлял. Что ж это такое? Корову увели. Малыш голодный. А тут этот! Гранатой, говорит, вас взорву!

Ганс приказал подойти фотографу. Тот встал перед командиром по струнке. Несколько коротких фраз. И удар в морду. Дитер упал. Быстро вскочил. И побежал прочь.

- Не бойтесь, Вера. Он больше к вам не подойдет.

 

Ещё через несколько дней полку фашистов прибыло. И всех крестьян выселили из изб. Марье с ребятами пришлось перебраться в погреб. На полу развели костер. Сидели в дыму. Согревались, как могли. Все продукты забрали немцы. Заболел Борька. Стал кашлять. Все время плакал. Марья, стиснув зубы, проклинала себя. Дал Господь большую грудь. Да пропало молоко. И какая она мать, с сиськами без молока? Три дня Борька проплакал. Был в жару. Она прикладывала ему влажную тряпочку к лобику. Пела. На четвертый день под утро затих.

С Веркой обрядили его в новый вязаный костюмчик. Завернули тельце в тряпицу. Понесли к коменданту. Валька по заданию мамки побежал на Красную горку. Разгребать снег. Колоть землю. На кладбище хоронить нельзя. Мины.

В деревне был уже другой командир. Майор. Тот грязных и вонючих крестьян к себе не допускал. Просьбы рассматривал через переводчика. Похоронить Борьку разрешили.

 

Марья сидела у разрытой Валькиными руками маленькой могилки и все никак не решалась опустить туда сынка. Развернули его, чтобы поглядеть в последний раз. Боренька лежал как ангел. Тихий. Крошечный. Родненький.

Верка тронула Марью за плечо.

- Давай, я все сделаю. Отойди пока.

Взяла Борьку. Закутала. Положила тихонько. Перекрестилась. Бросила земельки. Закапывали вдвоем с Валькой. Марья качалась сбоку.

Когда шли с Красной горки в деревню, Валька поотстал. Когда увидел, что на него не смотрят, остановился. И, закрыв ручонками лицо, заплакал. Не оборачивались бабы. Все понимали.

 

Колодкин под видом «своего» ходил разнюхивать округу. За рекой в балке обнаружил советскую пушку. Побегал вокруг нее. Зенитная пушка. Снаряды в ящиках. Видать, русские так отступали, что не до пушки им было. Ноги бы унести. Довольный, побежал в штаб. Докладывать. Может, наградят. Дали пятерых солдат и лошадь с санями. Подъехали. Немцы стояли на краю балки. Оглядывали пушку издалека. Кивали. Хорошее орудие. Колеса наполовину в снегу. Ящики. Повозиться придется.

А он подскочил. Замахал руками.

- Давайте грузить! Теряем время!

Стал её раскачивать. Раздался взрыв. Лошадь вернулась по следу домой одна. После войны деревенские мальчишки долго плевали в эту яму.

 

Сидели в погребе. Под утро совсем замерзли. Валька зашевелился. Услыхал стрельбу. Приближающийся рев моторов. Марья, протирая глаза, спросонья схватилась за лесенку, не сообразив, то ли лезть наверх, то ли отсиживаться. Верки уже не было. Раньше всех куда-то умотала.

- Валь, наши, что ль?

- Стреляют. Значит, наши...

Неожиданно дверь погреба распахнулась, и они увидели, как к ним нагибается, приглядываясь, красивый усач в ушанке со звездой.

- Живые есть? Выходьте, свои!

Помог им выбраться. По улице шла пехота. За околицей двигались строем наши танки.

- Вы с Москвы, ребятки? – Марья плакала и улыбалась. – Не прошли, значит, гады, в Москву…

- И не пройдут, хозяйка! Мы их теперь до самого Берлина гнать будем!

Прибежала Верка. Несла что-то в руках. Оказалось сумку с фотографиями.

- Эх, не успела я фашистика поймать! Чуть ли не вперед всех убежал сволочь. Они Егорку нашего в проруби утопили. А этот фотографировал…

- Ох, Господи… Ему-то за что такое наказанье…

 

В начале мая колхозники вновь приступили к работам. После разминирования саперами окрестных полей собирали убитых. Первым делом наших солдатиков. Ходили по двое. Марье в подмогу была Верка. Сносили погибших к телеге. Укладывали друг на друга. Старик Широков отвозил их к глубокой братской могиле на горе. Ребятишки сколотили из досок памятник. Валька выпросил у проезжих танкистов на станции полбанки красной краски. Покрасил на памятнике звезду.

Фашистов хоронили в стороне, в овраге. Друг за дружкой засыпали свозимые трупы липкой жирной землей.

Фотографа нашли с краю поля в лесочке, на том берегу Москвы реки. Лежал на спине. Глаз и носа не было. Сбоку фотоаппарат. Верка присела на корточки. Утерла пот со лба. Поглядела снизу вверх на Марью.

- Я только достану пленку.

Поковырялась. Кое-как вынула кассету. Повертела в руках. Хотела, было, сунуть к себе в карман телогрейки, но вдруг остановилась.

- Нет уж. Это твое …

И запихнула кассету в карман его прокисшей шинелишки.

Потащили к реке. Надо было грузить труп в лодку. Потом ждать на другом берегу телегу старика Широкова. Когда отплыли от берега, Верка поглядела на воду. То ли ей причудилось что… То ли чего вспомнила. Но она вдруг вскрикнула и, с ужасом глядя на Марью, прошептала:

- Егорка там. За камнем. Под водой прячется…

- Брось, Верка! Перестань чудить! Толкнись хорошенько шестом. Видишь, нас сносит…

Верка воткнула свой шест в песчаное дно. Оттолкнулась.

Марья спокойно работала веслами.

- Не буду я его хоронить. Бросить гада в реку. И пусть раки жрут. Давай, а Марья? Камень привяжу. Никто не узнает…

Марья гребла молча. До берега оставалось совсем немного.