Алексей ГУБАРЕВ. РАССКАЗЫ: "НАЛЁТЧИК", "ПРЕСНОЕ БЛЮДО"

Автор: Алексей ГУБАРЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 151 | Дата: 2017-07-25 | Комментариев: 3

 

Алексей ГУБАРЕВ

РАССКАЗЫ

 

НАЛЁТЧИК

 

* * *

В то раннее майское утро 2016 года город Хабаровск ещё спал как убитый. Скорее всего, этому потворствовала сырая хмарная погода. Товарный состав, натруженными суставами исполняя нечто среднее между колыбельной и собачьим воем, лениво вползал на одну из нескольких железнодорожных веток скучного вокзала, мокнущего в оседающем тумане. Полицейский патруль, занятый коллективным просмотром волнующего сна о погоне в одной из гостеприимных коморок подсобного помещения станции, против обыкновения не торчал на путях, чем здорово упрощал прибытие граждан в столицу Хабаровского края. Клопы во избежание массовых репрессий не тревожили обморочного состояния ретивых служак.                                          

На одной из платформ с покоящейся крытой брезентом армейской техникой откинулся полог и на щебень легко соскочил молодой человек. Поблекший оранжевый кант замызганных кроссовок, которые с кошачьей ловкостью перенесли пассажира с открытого места в близлежащие заросли белой ивы, говорил о пережитых восьми тысячах километрах, оставшихся позади. Кроме того на скрывшемся из виду была видавшая виды серая матерчатая кепка, потёртые джинсы и пастельных тонов ветровка. Все эти уникальные вещи не менее шести раз были тщательно запротоколированы в отделениях полиции, разбросанных по унылым станциям Дальневосточной железной дороги, и каждая из них влачила на себе тяжкий груз угрызений совести за крайнее нежелание пребывать под арестом. Владелец изысканного наряда терпеть не мог замкнутого пространства.                                                                              

Уже стоя под редкими каплями, шелестя осыпающимися с веток, и осмотревшись, загадочный пассажир небрежно бросил: «Уметь надо».

 

* * *     

Хозяину впечатлительной совести было слегка за тридцать. Это был ничем не примечательный налётчик мелкого пошиба, подобных которому в миру видимо невидимо. Три с лишним десятка годков его существования кроме детства включали: брошенную в девятом классе школу; кличку (неотъемлемую часть любого россиянина – будь он хоть кем) Лепесток; уведённую соперником любовь по имени Лариса из города Воронеж; три обманутых заинтересованности дамского обличия, льющие обильные слёзы на Золотое Кольцо России; одна, слабо подающая надежды, мечта; незначительный срок и побег.

К слову сказать, детство Лепестка было не таким уж безоблачным, несмотря на то, что пронеслось оно в стране Советов. Будучи ещё совсем крохой, он быстро отказался от простецких забав, свойственных мелюзге. Сообразив, что обмен найденной гайки или сломанного брелока на остатки мороженого или конфету приносит значительно больше пользы, чем лепка формочек в песочнице, будущий налётчик посвятил себя всеобещающей коммерции.

Азы знаний начальной школы убедили потенциального пройдоху, что лучшего эквивалента натуральному обмену, чем деньги, – не сыскать, а нервная процедура товарно-денежных отношений не всегда проходит мирно. Для реализации своих планов он овладел многими хитроумными навыками и способами. Мирная игра в «пекаря» до его вмешательства просто тревожила двор грохотом пустых консервных банок. Как только он взялся за дело, поле битвы было перенесено за гаражи, подальше от взрослого любопытства. Легкомыслие игроков испарилось, а в кармане юного предпринимателя впервые зазвенели заработанные монеты. Дело, неотъемлемой частью которого были переменного успеха кулачные сражения, ширилось и процветало. Уже через месяц к «пекарю» добавились «пуфточки», где в ямку щелчком закатывались пуговицы, и «стеночка», где об помеченный кирпич забора билась монета, чтобы накрыть собой соперницу. «Фанты» на школьных подоконниках в счёт не шли из-за снующих туда-сюда учительниц и многочисленных свидетелей.                                              

И хотя на кону крайне редко оказывалась монетка больше пятидесятикопеечной, наш герой был доволен собой. Фруктовая жвачка с картинками мультсериала «Bolek i Lolek» не переводилась в карманах, поддельная «кока-кола» набила оскомину, а гланды в первую же зиму из-за мороженого решили расстаться с зарвавшимся организмом.

Процветающий бизнес рухнул в одночасье. Одну из мамаш заинтересовали многочисленные просьбы её отпрыска дать денег на мороженое в ноябре месяце. Отпрыск, получив крепкую взбучку ремнём, выдал своему карателю организатора, пособников, и что за гаражами сшибают палкой банки из-под тушенки на деньги...

Организм юного деятеля, потерявшего дело, томился и тяжело переживал вынужденный экономический кризис. Перебиваясь редкими подачками судьбы в виде показа слайдов в подъезде по бросовой цене, он упорно искал выход из глупого положения, пока не пришла на помощь идея играть в «буру» в подвале соседней пятиэтажки. Помня уроки первого провала, правила подхода к новому делу и конспирация стали более жесткими. В ущерб прибыли была создана строгая очерёдность просаживающих родительское состояние, чтобы не вызвать подозрений. Несколько позже развитие потребовало организации картежного притона в стенах школы. Воцарившаяся над детским умишком рублёвая горячка, бредившая понтёрами, желала бы испытать судьбу в «клубном экарте». Но ставки и возраст воодушевленной редкой наживой и частыми проигрышами малышни не позволяли осилить «викторию».

Поэтому, из чисто спортивных соображений, в помещении мастерской учителя по труду после уроков пришлось развернуть арену для проведения турниров в «секу». Ведь когда в «секу» проигрываешь десять копеек на верстаке, не так обидно пару часов спустя проиграть ещё десять, но уже в «буру» в подвале.

Пагубную привычку в организаторе этих приключений не смогли изжить даже многочисленные приводы в милицию и постановка на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. Азарт дело страшное. Липкое пристрастие приучило семиклассника таскать в рукавах тузов различных мастей, в киосках менять мелочь на бумажные купюры, а по ночам на валетов и дам наносить едва приметный крап. Но всему рано или поздно приходит конец. Повзрослевшие жертвы, всё детство напролёт транжирящие родительский капитал и лишившие желудок десерта, а кровь глюкозы, наконец, набираются ума и пропорционально этому теряют влечение к проигрышу. Ещё далее от азартных игр их отгоняет первая любовь, потому что воспитанные девочки благосклонно относятся в свой день рождения к игре в «бутылочку» и после шампанского к забавам на раздевание, а вот игру на деньги они просто не понимают. Они в отличие от мальчишек другие.

Значительные перемены в облик картёжного шулера привнесло мужание. Как и на всех прочих, на него также многое наложило свой отпечаток. Первая любовь научила стыдиться разношенной обуви, мятых брюк и отсутствия денег; потеря любимой нанесла неповторимый оттенок разочарования во взгляд на окружающее; тюремная камера обогатила устную речь и отточила некоторые манеры; побег обострил чутьё и наградил изворотливостью и пр., и пр.

В девяностые рухнул СССР, а его посадили за незатейливое хобби. Срок не был таким, чтобы сильно огорчаться. Просто патологическое отвращение к замкнутому пространству вынудило неугомонную душу преждевременно покинуть казённые палаты, обрекая грешное дитя на долгие скитания, а начальника тюрьмы сильно поволноваться. Оказавшись на свободе, Лепесток понял, что обрёл мечту и, в желании воплотить её, поменял множество увлечений, мерцающих тонкими оттенками криминала. Но ни одна затея за десяток лет не придвинула его к заветной цели.

Десять лет, особенно когда погибает империя, являя тем самым миру нищие осколки государственности, многое перекраивают. Меняется вкус, имя отчизны, любимая и даже привычки. За такой промежуток может запросто случиться и так, что вас прекратят преследовать за побег. Но мечта может остаться прежней.

Мечта нашего героя осталась розовой, хоть и была копеечной. Любой государственный деятель или губернатор, провернувший всего одну мошенническую операцию, в считанные месяцы легко может реализовать нечто подобное, о чём красноречиво свидетельствует программа "Вести". Но Лепесток не был государственным деятелем и тем более губернатором, а все разработанные им афёры запросто умещались в никудышний размер заработной платы среднестатистического россиянина. А он хотел, ох как он хотел! собственный домик на кипучем Большом Тегине.

Однажды, ещё до заключения, он побывал в пределах Усть-Лабинского района Краснодарского края. В станицу Подгорную по незначительному воровскому делу его занесло в конце августа под вечер. Он в очередной раз вынужденно избегал встречи с милицией. Всё было как обычно. Ужин с выпивкой, разговор с приютившим хозяином казачьего поместья на советский лад до рассвета и всё такое. Но с наступлением утра любой мог увидеть Лепестка с пробитым сердцем. Поверьте, этот парень был убит, и убит наповал. Как только солнце высунуло красный бок и лизнуло окна, Лепесток возьми да и выйди из хаты. Это был тот случай, когда обычно скажут – чёрт дёрнул.

Вид представшей взору долины поразил жулика. Тёмная зелень распадка светлела, по мере того как забиралась на холмы, переходя в нежный салатовый цвет. Воздух был лёгок и кружил голову. По склону неслись кристальные воды неширокой бурливой реки, которые, натыкаясь на валуны, облепляли их белыми кружевами. Поодаль стояла старая груша и хвасталась лимонного, с алыми боками, цвета плодами. За нею расположились беспорядочно разбросанные белоснежные казачьи хаты, охраняемые пирамидальными тополями, из-за которых то и дело выглядывали подсолнухи. Из проулка вынырнула хромая бабка, веткой погоняющая корову. Там, где были разбросаны редкие дерева, отбрасывающие в траву немые тени, мирно паслись овцы. Вдали, будто в серебряных эполетах, дремали заснеженные верхушки синих гор, а над ними отливали свинцом грозовые тучи. В этой картине очень малое обнаруживалось из палитры Гаспара Дюге, но игру света основательно проработала трепетная рука Исидоро Фарина. Какое-то дивное умиротворение витало над этим уголком русской природы. Некий симбиоз альпийских лугов и апеннинских долин –  этот завораживающий рай – оставил незаживающую рану на вспыльчивом сердце и не оставил надежд на избавление от внезапной напасти. Здесь царство лермонтовского гения русской душою со всяким вело неспешную беседу. Сердце малого встало. Может, виной тому был переходный возраст героя, может, излишняя сентиментальность, но он твёрдо решил раздобыть немного капиталу и впоследствии обустроиться в этих краях.

Проанализировав ситуацию и проведя трехдневную ревизию всей своей беспутной жизни, Лепесток пришел к неутешительному выводу. Приобретённые им романтические профессии гарантировали эффективную защиту от всякого рода депрессий, скорую адаптацию во всевозможных климатических зонах, но никак не обещали средств на постройку имения с сочным названием казачий курень. А деньги нужны были быстрые.

В новых реалиях множества войн и санкций коммерция в стране основательно забуксовала. Поменявшаяся власть почему-то умела создавать только дикие условия существования. Как-то скоро жизнь была заменена на выживание. Всё, что раньше радовало взор, на глазах рушилось и разбазаривалось. Многочисленные заводы и фабрики стирались с лица земли, колхозы и совхозы канули в Лету, натуральные продукты питания вытеснили ароматизированные наполнители. Процветали только: власть, Дума в полном составе и коррупция, что обеспечивало невиданный рост благосостояния всех, кто состоял членом этой «законопослушной» группировки.

Помозговав ещё маленько и вспомнив красочные рассказы сокамерников, он решил сменить весовую категорию своей квалификации. Более тяжкая статья налётчика в случае провала тянула на вынужденное восьмилетнее безделье на нарах, но при хорошем раскладе всего одна операция равнялась двухэтажному особняку на берегу горной речушки и к тому же была спринтером в смысле доставки денежных знаков игроку.

Бизнес штука коварная. Если опоздал с идеей, то выгодной ниши уже не занять. Полгода поболтавшись по Среднерусской возвышенности и обманутый надеждами, мечтатель решился пуститься в дальний путь. Естественные ворота из центральной России в Сибирь предлагали попробовать свои силы на суровом поле брани восточного департамента страны.  

«На первых порах подою-ка я отроги Уральского хребта, – решил новоявленный грабитель, – груди этой обожравшейся изумрудами «коровы» наверняка лопаются от переизбытка». И рванул в Екатеринбург.

Около четырех часов вечера верхняя полка головокружительно пропахшей несвежими носками плацкарты поезда 105Ж выплюнула гостя на неуютный, почти пустой вокзал «Екатеринбург-пассажирский», где его легкие наглухо запечатал демидовский смог.

«Да, – подумалось сменившему масть легкомысленному жулику, – на самом деле существа, вылепленные по подобию Бога, нехорошо пахнут. Наверняка в небесном деянии каким-то боком замешан скунс. Интересно, что по этому поводу думают бабы?».

Пройдя насквозь станцию, со стороны улицы Вокзальной он обнаружил неброское кафе с банальной вывеской «Вилка Ложка». Наспех перекусив беляшом, запиваемым горячим какао, гастролёр покинул неприветливую залу. Здраво рассудив, что светиться нужно как можно меньше, он принял решение не соваться в центр, а остановиться где-нибудь в неблагонадёжных кварталах. Малопригодные для жизни густонаселенные кварталы полиция не любит и при удобном случае всегда обходит стороной. Человек пересёк здание в обратном направлении и вышел на перрон. Затем перемахнул обе линии и оказался на улице Завокзальной. Далее, минуя пустырь и Мельковский переулок, потратил пятнадцать минут, чтобы добраться до извилистой Артинской. Двадцать ноль-ноль местного времени торжественно распахнули скрипучую ободранную дверь лачуги первого этажа в доме №37, что торцом упирается в Армавирскую. Хозяин драл три шкуры с квартиросъемщиков, сдавая подозрительное гнездо посуточно взамен за нейтральное отношение к изучению личности нуждающихся в крове. Как ни странно, временное убежище устроило носителя розовой мечты. Двор плохо просматривался. По ту сторону Армавирской строения образовывали каменные джунгли, в которых поймать очень желающего удрать не представлялось возможным. Кроме всего прочего, на верхнем этаже выход на чердак с отеческой заботой предусмотрительно раззявил пасть для любого страждущего. Наш герой умел, как говорится, не спускать глаз со своего ангела.

Уже на вторую ночь после этих событий екатеринбургскую полицию лишил сна срочный вызов, К помощи взывала бессовестно торгующая контрафактом аптека, что на Сурикова. Из сбивчивых объяснений молоденькой провизорши выходило, что около полуночи в помещение вошел человек в черной «пасамонате» и ударом в челюсть уложил смелого и всегда шумного охранника на пол. Затем у притихшего члена охранной структуры он вынул из кобуры пистолет и, направив ей в лоб, вежливо попросил отдать все наличные из кассы. Когда она отдала шесть с лишним тысяч и мелочь, он сначала рассмеялся, потом щелкнул пистолетом и велел принести остальное из внутренней комнаты. Остальным оказалось сто тысяч рублей, красиво упакованных в три вакуумных пачки. Ещё про одну пачку она умолчала, благоразумно сунув её на дно своей сумочки, а в объяснительной записке просто надбавила итоговую сумму. И, только когда преступник покинул помещение, она смогла прийти в себя и вызвать полицию.

Ресторан высокой кухни «Троекуровъ» с присущим сарказмом принял заказ от простачка вечером следующего дня. Портье, которого испугал твердый взгляд серых глаз, был смущён неброским нарядом посетителя, отчего явно нервничал. Дежурная улыбка метрдотеля предложила посетителю столик в самом неприметном уголке залы. Но, когда намёк на заблудившегося крестьянина, забравшегося вместо телеги в "Бентли", не изменив выражения лица, расплатился с официантом, сверх двадцати семи тысяч положив на разнос три тысячи чаевых, много повидавший администратор, опираясь на последние сводки из полиции, признал в заблудшей овце родственную душу, ибо и сам хорошо был знаком с типовым размахом удачливых делегатов от мест не столь отдаленных.

Нужно отметить, что в гангстерском деле Лепестка нельзя было причислить к чечако. Он имел некую склонность к дистанционному обучению, что и дало, в конце концов, свои роковые всходы. Дни полетели, как скворцы раннею весной на север. Два последующих экса с каждым разом приносили всё меньший улов, что не способствовало успокоению специалиста. Более того, местная полиция оказалась не такой неженкой, как это представлялось. Система «Перехват» добросовестно отрабатывала и не была настроена на фальшивый лад. Бой был неравен. Против одного работала неплохо сколоченная бригада, а рисковать было не с руки. Создавалось впечатление, будто новоявленный турист сдуру ткнул палкой в случайно подвернувшееся гнездо шершней.

В то время мечта требовала свободы мысли и действий. «Изумрудная корова» оказалась не более чем обычным вымыслом, а река Исеть по красоте здорово уступала живописному Большому Тегиню. Изъятый у весельчака пистолет тоже оказался обычным пневматическим пугачом, за что и был без сожаления выброшен на помойку. Лепестка стало преследовать ощущение, будто он рак, в июльскую жару угодивший на мель. «Жизнь обман с чарующей тоскою...» – вертелись гениальные строки в голове Лепестка.

Осень вступала в ту пору, когда по утрам над лужами образовывается молочный лёд. От безделья заложник ситуации хрустел по замершим лужам, слоняясь по улицам, и в избытке лакал непонятную тоску. Ещё месяц спустя настал час, когда нужно было принимать свежее решение.

Кое-как настреляв на дорогу, осунувшийся маэстро мажорного жанра решил ретироваться и покинуть ощетинившийся подозрительностью осенний город. «Попробуем тогда прощупать Сибирские просторы, тщательно укутанные длинным рублем и присыпанные пушистым снеговым манто», – занимая верхнюю полку очередной дурно пахнущей плацкарты, подумал поверженный гладиатор.

Три месяца бесплодных усилий выжать из плато Путорана хоть какой-то капитал не принесли сколько-нибудь весомого результата. Длинный рубль давно приказал жить. Снег оказался не пушистым, а колючим. Женские шубки из китайских кошек хоть и были вызывающе броски, никакой ценности не представляли, а потрепанные ридикюли, распухающие от многочисленных помад, не утруждали себя любовью к монетам. Полчаса пути в любую сторону здесь приравнивались к дороге жизни. В Туруханске и Надыме уже три года зверствовал кризис, народ нищал на глазах и был озлоблен, а каждого новичка здесь принимали за лёгкую добычу, и правительство в этом вопросе было бессильно.

Белое безмолвие было настроено враждебно, что очень нервировало обескураженного налетчика. Нижняя Тунгуска, закованная во льды, навевала глубокую печаль. Виды озера Виви пугали однообразием и не впечатлили залётного мечтателя. На некоторое время отвлёк обмёрзший Курейский водопад и песчаные намывы по излучинам реки (на зоне крадучись ходил слух о несметных богатствах этой речушки). Но вместо самородков, весело подмаргивающих золотоискателям на солнце, заинтересованной стороне в изобилии попадалась только серая безликая галька, лёд неимоверной толщины, и пахло смертью. Рэкет на просторах Сибири был настолько мелок и опасен, что позволял лишь всё это время существовать впроголодь, не издохнуть в зимние стужи и ночевать в тяжелейших походных условиях. С эвенков взять было нечего, потому что со времен семейки Громовых они так и не смогли прийти в себя. Более того, нелицеприятные проклятия продавщиц-тунгусок из круглосуточных киосков навели порчу на нарушителя спокойствия озёрных ожерелий и обратились в назойливое преследование представителями властей. Здесь, по всей видимости, сказались гены негодяя шамана, в далёком прошлом ведшего безнравственный образ жизни, иначе откуда бы взяться такому количеству ведьм. Ко всему романтика начали угнетать тягучие сны, насильно возвращающие его в безликие будни пребывания в заключении.

Узник мечты был растерян и не находил себе места. Первый раз в жизни Лепесток вынужден был признать поражение. Если бы не проклятая мечта, он наверняка бы вернулся на Среднерусскую возвышенность. Но настырная мечта делала из него дурака и всячески потакала неимоверной глупости поиграть со смертью в жмурки.

Красноярск встретил азартного игрока в рулетку судьбы в семь часов утра. Кое-как дотянув до сумерек, он вышел на улицу Перенсона. К банкам было не подступиться. Магазины, забитые товарами, пустовали и оттого не имели наличности. Предстояло снова брать аптечный киоск. Как ни странно, подпольным аптекам кризис был не помеха. Если киоски, торгующие палёной водкой и сигаретами из соломы, заметно заскучали, то эти заправилы мифического здоровья процветали. Здесь всегда были бойкие очереди, и любой покупатель с радостью расставался с деньгами, заменив их никуда не годной дрянью, расфасованной по ярким коробочкам.

Нужного момента пришлось ждать целых два часа. Около двадцати двух часов аптечные своды добродушно приняли голодного, исхудавшего и промёрзшего до мозга костей гостя. Охранник, увидев тщедушного посетителя, всё-таки поднялся из бессовестно продавленного им кресла и вразвалку подошел к вошедшему. Перед Лепестком стояла сытая стотридцатикилограммовая туша. Хлесткий удар в челюсть обязан был исключить всякого рода угрозу задуманному. Но то ли значительная часть веса, беспардонно рассыпанная на серебристой глади озёр злополучного плато, то ли спешка испортили всё дело. Вместо того чтобы упасть, верзила тряхнул башкой, неприятно зыркнул глазами исподлобья, ухмыльнулся, сомкнул правую клешню на горле Лепестка и, приподняв беднягу на пару дюймов от кафельного пола, прижал к стене и начал душить.

Глаза Лепестка полезли из орбит, а сам он захрипел. Замужняя провизорша, увидев такую занятную сцену, потеряла голос и представила себя бьющейся подобно бабочке в мощных мясистых руках охранника, стальными тисками окольцевавших её талию, при этом решив в удобном случае отдаться доброму малому. Способности её мужа, имевшего астеническое сложение и крайне истеричный характер, в некоторых смыслах интимных хитросплетений были ограничены.

В это время глаза Лепестка продолжали лезть из орбит, а сам он умирал одной из самых паршивых смертей. Его душа, смалодушничав раньше срока, отделилась и, расположившись под потолком, ожидала развязки.

Попытка ударить охранника в висок только придала противнику сил и оросила его бронебойное чело мутными каплями пота. Палач ликовал. Оставался последний, но подлый в своей сути, шанс. Если бы не дикое желание жить, благородство Лепестка не позволило бы перейти все границы. Он всегда считал себя джентльменом.

Но он жаждал жить и перешел их. Из последних сил он нанёс разительный удар правой ногой в пах противнику. Это действие в буквальном смысле перевернуло все представления охранника о предпочтении силы уму, а также о боях без правил. Инстинкт самосохранения беспечного гопника вынудил верзилу сначала побелеть, затем отпустить жертву, согнуться в три погибели и рухнуть на пол, суча ногами. Эротическим фантазиям онемевшей аптекарши сбыться было не суждено. Блудное разжжение в плоти (религ.) замужней бабочки мгновенно угасло. Никогда не кланяющийся пулям герой бесформенной грудой валялся у трясущихся ног нежданного посетителя. Теперь на её глазах, грустно мыча, умирал так желанный мачо, а минутой ранее мертвец-доходяга возвращался к жизни. Дальнейшее проходило в той же последовательности, в какой проходят все ограбления аптек. Исключением было лишь возвращение предавшей тело души на место. Но бранить эту шалаву у Лепестка совсем не было времени. Пришлось смириться. Кое-как удержавшись от того, чтобы напоследок не двинуть ногой корчащегося на полу бегемота в печень, налётчик покинул мимолётный эшафот.

Роковой набег отяжелил пустые карманы тонкой гангстерской натуры на без малого сорок пять тысяч рублей и в достатке наполнил их бесплатным гематогеном. Пораскинув умом, счастливец решил, что раз уж всё равно так далеко забрался, навестить дальневосточные окраины Родины.

«Ни разу не был, а терять, в общем-то, пока нечего. Что с того если и я немножечко пошарахаюсь в водоворотах удалённого имперского омута», – подумалось победителю.

Ввиду очень нашумевшего последнего поединка возникшие риски заставили случайного владельца запрещенных приёмов джиу-джитсу воспользоваться услугами пока ещё плохо контролируемых товарных составов и автостопом.

Впрочем, дорога из Сибири на Дальний Восток оказалась тоже в значительной степени шероховатой: в конце февраля Усть-Илимск удивлённо вскинул опушенные инеем брови, взбудораженный скандалом на совещании управления городской полиции; в середине марта всегда тихий Иркутск взбаламутили долгое время неподдающиеся успокоению полицейские патрули; а с первых чисел апреля шуточные выходки криминального кочевника беспрестанно развлекали блюстителей порядка в Благовещенске до истечения весеннего месяца. Кое-где налетчик вынужден был давать откровенные показания и, каясь, нервным почерком укладывать забавные эпизоды из своей автобиографии на белоснежные листы формата А4. Но всё обошлось.

 

* * *

Несолоно хлебавшего, но охотно сдабривавшего солью будни полицейских покорителя увеселительного маршрута, включающего пересечение шести холодных меридианов и трёх запутанных в таёжных просторах широт, Хабаровск встретил моросящим дождём. Утро было раннее, а улицы пустынны.

Ноги мелкотравчатого бандита сами принесли его на привокзальную площадь. Здесь всегда можно было разжиться едой, чему он и посвятил почти час унылого времени. К окончанию процесса насыщения вчерашними гамбургерами и жженого вкусом кофе дождик перестал лить мокрую грусть. Ветра не было, поэтому основатель динамичного турне, на скорую руку нахватавшись некоторых сведений о городе у случайных знакомых, пешим ходом направился вниз по Амурскому бульвару к реке. Там он посетил невзрачный утёс, осмотрел скучный памятник Муравьеву-Амурскому и с полчаса гулял по одноименному печальному парку. Затем, облокотившись на кованые перила, дирижер переменчивой судьбы долго осматривал суровые дали и свинцовые воды реки. Произнеся многозначительное: «Мда-а-а… кто бы мог подумать. Не густо… не густо. Похоже, лихо души моей, тяготы влекущей долгие лета, не сведётся в краю кандальном нешечко в радости попребыти», расстроенный жулик направил натруженные стопы в логово краевого центра.

Улица Запарина вывела его на улицу Карла-Маркса. Не удовлетворившись увиденным, он проделал немалый путь, но уже шествуя по улице Ленина. Не найдя хоть сколько-нибудь стоящей зацепки, исследователь дальневосточных окраин страны сделал круг Некрасова-Воронежская-Волочаевская. Здесь, привыкший к марафонским дистанциям, он всё же почувствовал некоторое утомление и, купив в продмаге бутылку варенца и две булочки, беспрепятственно забрался в парк Динамо. Отдохнув на лавочке и поняв, что дела его довольно кислые, он, не теряя времени, начал поиски подходящего притона, где всегда можно найти теплый приём собратьев по оружию и напитать организм нужной информацией.

«Пока солнушко-то играет по облачку, не худо телесам усталым перины пуховые уготовить», – мусолил на древнеславянский лад думку матадор.

Не всегда подобные анклавы вытеснены жизнью на окраины. В центре любого города заброшенный морг или общежитие техникума химической промышленности из низкопробных приветливых общественных мест могут запросто преобразиться в первоклассный притон. Что и говорить, капитализм есть вещь, бессовестно лучащая изяществом и не прячущая вызывающих сердечный трепет изюминок. Эти изюминки трудягой капитализмом безответственно разбросаны по всему миру. На Индийском океане красуется Бангладеш, в Соединённых Штатах гордо выпятил механическую грудь Детройт, в Азии фонтанируют заброшенными нефтяными скважинами руины Ирака, в России такая изюминка преобразилась в родимое пятно и разлеглась от Урала до Тихого океана.

Подходящая общага обнаружилась не в центре, а на одной из окраин Южного микрорайона. Новый знакомый, с легкой руки назвавшийся Виктором, на пальце которого было изображение скрипичного ключа, охотно предложил постой братишке по воровским перипетиям судьбы.

А уже по прошествии двух дней пассажирский поезд, битком набитый разношерстной братией мошенников, рванувшей вслед за государственным траншем, бережно качал и нашего героя, убаюканного монотонным стуком в духоте верхней плацкарты. Путь лежал в один из провинциальных городков, неожиданно попавших в многообещающий список территорий опережающего развития. Именно этот, опоясанный глухой тайгой, городишко сулил достойный куш, ибо бесцельно мечущемуся по непреодолимым кольцам Москвы финансовому потоку возьми да и заблажься в кои-то веки очутиться в каторжных краях.

К разочарованию глазевших, тайга, медленно проплывающая за грязными стеклами, не имела ничего общего с определением глухая. Никаким лесом и не пахло. Незатейливые виды скорее напоминали облезлого енота. Ничего сказочного не было. Даже луна, появившаяся потемну, была невзрачной. Казалось, будто всё своё колдовство небесная шалунья выплеснула где-то в другом месте. Весь пейзаж включал редкие берёзовые островки, отдельные почерневшие лиственницы, рыжую траву и пятна небольших озёр размером в детскую ладошку.

Наутро поезд просипел на двух дистрофичных нотах, оповещая пассажиров о прибытии в обиталище благодати Господней. Весь путь этот осколок Эльдорадо Лепестку представлялся подобием скатерти-самобранки, богато убранной всяческой снедью, любезно разложенной для изголодавшихся путников. Он собирался за пару дней откормиться на дармовых харчах и с набитыми карманами спокойно отбыть на Среднерусскую равнину. Но не тут то было.

Самобранка оказалась размером пять на три километра и представляла собой жалкое зрелище. Так уж случилось, что в каждом поселении, претендующем носить статус города, есть губернатор. Вы можете представить губительный вирус? Губернаторы – это то же самое, в самом что ни на есть натуральном виде. Прямо бич человеческий. Классификация природных катаклизмов не предусмотрела места для этой напасти, но судебные решения наглядно свидетельствуют о силе их вреда, причиняемого государствам.

Губернаторы бывают двух типов. Подавляющее большинство из них простачки. Они состоят в должности года три, а потом надолго перебираются в тюрьму, при этом имея виллы в Испании и яхты на Карибах. Но есть и краснокнижный вид губернаторов. Те, несмотря на то, что весьма редки, умудряются просидеть в служебном кресле два и более десятка лет и хоть бы что. За время ретивой службы таких феноменов город может пережить две революции, три войны, из цветущего промышленного гиганта запросто превратившись в руины, и незаметно распродать множество предприятий. Подобное превращение требует уймы бюджетных средств. Города этими теневыми уникумами преобразованы в подобие черных дыр. Любой бюджет перемалывается этими выродками без остатка и бесследно. Каждый раз им нужно больше и больше, и каждый раз финансовые отчёты об исчезнувших средствах, изрыгаемые за подписью «золотых телят», становятся всё заковыристее и увесистее. А раз так, покорные президенты добросовестно увеличивают денежные вливания на поддержку непонятной деятельности подобного краснокнижного элемента и никогда не спрашивают, где деньги, довольствуясь своевременным неподъемным пухлым отчетом.

Всё бы ничего. Чёрт с ними, с деньгами. Это на совести президентов, в конце концов. Но есть небольшая странность. За двадцать лет ежегодного обновления дорожного покрытия на главных улицах бордюры подобных административных единиц должны бы утонуть в асфальте, но бордюры чувствуют себя прекрасно, а глубокие ямы, подобные воронкам от снарядов, упорно демонстрируют всего три сантиметровых слоя застывшей битумной смеси.

Лепесток стоял на перекрёстке одной из таких улиц и тупо взирал на подобную яму. Картина напоминала город Грозный после штурма в одна тысяча девятьсот девяносто шестом году.

В распоряжении грабителя было два дня, а от разбитого проспекта веяло врождённой нищетой и голодом.

«Хм, где же самобранка? Этот Витя, видать, большой идиот, а я последний кретин», – думал жулик.

– Эй, – обратился он к первому попавшемуся прохожему, – не скажешь ли, браток, кто нынче правит сим процветающим оазисом?

– Да есть тут один молоденький, он недавно у руля, а что?

– Да я так, а прежний где вождь?

– Эка, хватил. А что тебе за дело?

– Да просто из чистого любопытства спрашиваю.

– Да где, где, тута и обитает. Работает где-то, конечно.

– Благодарю, – буркнул Лепесток и перешел на другую сторону.

План созрел молниеносно. Гибкий молодой ум имел способность анализировать и логически размышлять, опираясь на закон сохранения энергии. Если количество полученного явно не совпадает с истраченным, значит, разница каким-то образом обрела хозяина.

«Есть, есть самобранка. Да какая! Эх, Витя, Витя… Как повезло-то встретить тебя. За два десятка лет чудачеств капитальчик отошедший от забот предводитель скопил, сомнений нет, – говорил сам себе налётчик, – Если не попался этот опухший карась, значит, надёжно спрятал. Мастер, ничего не скажешь. Куда же мог заховать награбленное этот уникум? Не такой русский мужик, чтобы всё до копеечки на счетах таить. Русский мужик хитёр. Значитца, имеется схрон, моя в том правда».

Целых две недели после майских праздников существования впроголодь и упорного труда в один из вечеров приволокли Лепестка, отяжеленного кованой фомкой, к одному из многочисленных гаражных кооперативов.

И на старуху есть проруха. Хроническая болезнь любого русского индивида изредка пересчитывать нажитое указала на это простенькое потаённое местечко. Слежка за «птицей высокого полёта» раскрыла предположительный схрон, потому как любому свойственно ошибаться. Лепесток был рад, что это оказалось не дачей. Но и хозяина понять было можно. Дача далеко, мало ли что. Неисчислимая рать повсюду шныряющих бомжей, да и от пожара никто не гарантирован, вносят коррективы в сознание граждан. А тут черный нал под надёжным присмотром.

Неброские гаражи охранялись, но с тыльной стороны имелся едва приметный лаз. Его проделала лень хозяев тащиться лишний раз через проходную.

Кризис и плохая погода изо всех сил помогали гастролёру в короткой тактической операции. Гаражный кооператив был пуст, вахта была довольно далеко, а сторожем был один из тех, кто ни при каких обстоятельствах дальше метра от сторожки не отходит.

Лепесток подкатил чью-то пустую железную бочку к нужному гаражу. Взобравшись на неё, легко расправился с решеткой, предназначенной скорее отпугнуть, чем хоть как-то защитить окошко второго этажа. Затем ящерицей скользнул внутрь. Пуританское убранство помещения пахло деньгами. Обмануть нюх Лепестка было невозможно.

Завесив окно найденным внутри одеялом, он включил свет. Первый раз работать было комфортно. Сердце посетителя билось ровно. Тайник нашелся минут через двадцать за декоративной панелью. Саморезы, которыми панель крепилась к каркасу, слегка люфтили, что не ускользнуло от намётанных глаз пройдохи. За панелью оказалась плохо сработанная довольно большая ниша. Тем не менее, она была сухой, а от крыс была заглушена навинченным на четыре болта миллиметровым листом железа.

Барыш был более чем приятен. На какое-то время сердце сладко защемило. Считать улов было некогда, но беглый взгляд на высыпающиеся пачки банкнот, образовывающие приятную для любого свидетеля груду, запросто умещал в неё серьёзный особняк в стиле средневекового замка. Выбрав подходящую спортивную сумку, счастливчик упаковал добычу, глупо улыбнулся и не без огорчения покинул подпольное хранилище, так любовно холимое хозяином. Несколько омрачало отсутствие лишней минуты при такой работе и дурацкое ощущение, что ожиревшее чрево не полностью выпотрошено. Не считая этой помарки, налёт прошел безукоризненно.

Время позволяло перекусить в ближайшей кафешке, добраться на вокзал и ещё через час укладываться на верхней полке купейного вагона, мчащегося сквозь ночной мрак в столицу Хабаровского края. Единственное, о чем сожалел Лепесток, было то, что он не сможет увидеть прокисшую мину краснокнижного деляги, своевременно оставившего благодатный пост, и к тому же не станет свидетелем правительственной программы опережающего развития отдаленных территорий.

 

 

ПРЕСНОЕ БЛЮДО

 

Один мой знакомый утверждает, что жизнь блюдо пресное. Обоснование столь пессимистичному выводу по его разумению принадлежит лёгкому намёку на схожесть садоводов, переворачивающих безжизненные глиняные пласты дальневосточных окраин в надежде получить урожай бананов, с увлечённым могильщиком. От себя прибавлю, что если и есть на свете ад, то натуральным выражением этой церковной утвари является Дальний Восток. Вырастить в паскудном климате броский супермаркетовский фрукт штука довольно скучная, не спорю. Рыхлить вечную мерзлоту, при этом вкушая въедливый запах навоза; укрывать целлофаном застенчивые грядки и убивать время прочей беспросветной чепухой по понятным причинам занятие не из радостных, хотя и предоставляет рабу божьему более выгодные позиции на первом свидании со служителями загробного мира. А, как известно, чем пустее забава, тем она азартнее.

Это во множестве раз доказывает здоровый облик земледельца, вынутого в страшную засуху из петли, о котором отпевающие его покорные очередники прощальной панихиды обычно завистливо произносят: «Лежит прямо как живой… улыба-ается».

С этими фермерами прямо беда. Намаялся, видно, Создатель, когда ваял первого деревенского мужика. У селян какая-то необузданная тяга без всякого на то повода залезать в петлю. Похоже, они с рождения под жвак напичканы этой дрянью. Миллионы японцев в глаза смеются цунами, сметающему в доли секунды любимый мегаполис. Но стоит ослабленным языком Большой волне слизать три пучка укропа, как фермер хватает вожжи и сломя голову летит в сарай вешаться. Только проливной дождь выколупает из грядки семена тыкв, как селянин натирает мылом шпагат и давится прямо на веранде. Обнесет заморозок цвет с яблони, тут же удушенный земледелец мирно покачивается на первом же суку.

Может в этом деле и присутствует какая-то пресность, не спорю. О здоровом пристрастии к земледелию, отправившем на небеса неисчислимое множество душ, написано немало пафосных трактатов. И, хотя все они написаны без присущего всякому философу тонкого юмора, я там ни разу не встретил упоминания о пресности этого милого порока.

И насчёт жизни лично я не думаю, что это так. Пресность не то определение, которое раскрывает смертному понятие «жизнь». Зараза людских выходок, кроме безграничной животной страсти к огородничеству, многогранна и в большинстве своём придаёт жизни некоторую пикантность. Особенно, если вы ограбили ювелирный магазин и ваши кудри развевает ветер преследования.

А уж если вы пренебрегли наследственной тягой к сенокосам и по достижении восемнадцати лет смылись из деревни, тут пресным и не пахнет. Я не знаю, что именно погоняет юные годы бежать из деревни. Известно лишь, что вся русская классическая литература пропитана сочными сценами застольных бесед за самоваром, где в гробовой тишине вдовой, которую запросто можно спутать с привидением, торжественно произносится фраза: «Муженёк-то мой сам построил эвти хоромы. Да таская брёвна, надорвался и вскорости помер бедный наш кормилец».

Очутившейся в стодвадцатитысячной жемчужине, какими кишит русский Дальний Восток, деревенщине скучать не приходится. Сначала селянина, поменявшего крик петуха на дребезг трамвая, берёт на поруки скорая помощь и доставляет отступника в травмпункт, откуда дюжие санитары препровождают покалеченного в ближайшую хирургию. (В тридцати метрах от автовокзала разиню чуть не насмерть сбивает путающий день с ночью сонный таксист, отрёкшийся от всего христианского в погоне за хлебом насущным.)

Когда, подобно мартовскому снегу, сходят гипсы, а костыли отваливаются словно панты, бедняга видит вместо весны ноябрь и заснеженные хребты Сихотэ-Алиня. Поэтому жертва исхода, не теряя времени, тут же на скорую руку устраивает свой спартанский быт и выходит на работу.

Как правило, первое жильё не более чем съемная комнатушка, поглощающая три с гаком четверти тощего бюджета, где-то двенадцать тысяч в месяц. Первая работа, предусмотренная для землепашеской родословной, незатейлива и безоблачна. Нужно просто до упаду шляться между прилавками и бесцельно таскать по гастроному всё, на что укажет заведующая. Месячного пособия за подобные чудачества хватает только на оплату коммунального обустройства, три раза в день чай с таком (то есть просто так) и проезд в городском транспорте. Поэтому всю зиму близлежащее почтовое отделение надрывается, переправляя из указанного адреса в деревню кипы телеграмм с кратким, но всеобъемлющим «SOS», а в обратном направлении сотни килограмм спасительного картофеля, а также морковку, лук и пучки чабреца.

С наступлением курортного сезона работа соломенного беглеца, как правило, меняется. Не в силах более справляться с аппетитными видами и питать обострённый хроническим голодом нюх изысканным запахом деликатесов из недосягаемых витрин, деревенский отпрыск направляет натруженные пустой беготнёй ноги на завод. Здесь, конечно не полакомишься просроченной ряженкой или пустившим запашок вяленым минтаем из повреждённой вакуумной упаковки. Но заводская столовая гарантирует послеобеденную сытую отрыжку, изжогу и хронический гастрит. Благодаря этому «SOS» заметно скромнеет и гораздо реже сотрясает сельскую местность, а местный почтальон имеет длительные паузы, которые тут же тратит на уход за собственной скотиной.

Нет, жизнь, я вам скажу штука, не такая пресная, как это представляют некоторые. Завод вносит множество перемен в будни оступившегося потомка фермерских просторов. Свежий воздух забывается, как страшный сон. Вместо насыщенной озоном луговой субстанции лёгкие глупца десятилетия обжигает бензино-масляная смесь заводских цехов. Колокольный звон живописной церквушки автоматически преобразовывается в призывный плач клаксона. Съемная комната заменяется отдельной, но также съемной квартирой, правда, уже за семнадцать тысяч и плюс к тому оплату за пользование светом отдельно, что не противится общепринятым правилам найма жилплощади. Зато последующие тридцать лет кряду «перелётная птица» имеет массу приятных возможностей, недоступных деревне. Её накрывает захватывающая волна. Она обретает способность созерцания проплывающих городских пейзажей по утрам сквозь запотевшее окно автобуса, а в вечерних сумерках и по воскресеньям воочию на коротких прогулках около приютившего подъезда; наизусть выучивает каждый метр двух из шестнадцати маршрутов городского транспорта и трижды меняет модные пристрастия под давлением рынка, даже один раз рискует проехаться на давнем обидчике, позволив отвалить безразличному леваку незначительные чаевые сверх таксы.

Уже на пятом году падший ангел обращает внимание на типичную городскую особу, вихляющую впереди него задом на пути к проходной и волокущую на второй степени сколиоза пятикилограммовый ридикюль, набитый всякой провинциальной дрянью. Вскоре он обзаводится семьей и на шестом и седьмом годах являет свету наследников.

После такой выходки довольно постаревший почтальон вынужденно подает в отставку, так как уже не в состоянии справиться с возобновившимся грузооборотом картофеля и телеграмм.

На двадцать пятом первый раз в кругу семьи справляется третий по счету юбилей. А спустя ещё годик оступившееся дитя, наконец, заселяется в собственное жилище на самой дальней окраине, окна которой бьют на гаражи и свалку. Брызги этих радостных событий несколько омрачает уход в мир иной стариков, последующее отсутствие картофеля, лука и сушеных душистых трав, и продажа родового гнезда за бесценок.

Эпохальным событием на двадцать девятом году становится непосильная ипотека, поклявшаяся оказать посильную помощь в отделении быстро повзрослевшего старшенького и одновременно укокошить безвылазно задолжавшего хозяина. Добивает рано состарившегося ходока из деревни в город небывалый разгул экономического кризиса, сокращение рабочих мест на обанкротившемся заводе, бегство директора на Багамы и докучливые ночные звонки беспардонных коллекторских агентов. Сердце едва адаптировавшегося к городской среде селянина не выдерживает и лопается. Несколько очередников на прощальную панихиду, нервно ждущих развязки печального обряда в недорогой столовой, провожая родственную душу в последний путь, конечно, не скажут над посиневшим горожанином: «Лежит как живой, улыбается». Подобное приглашённые на поминки сочтут нетактичным и довольно пресным.

Но среди провожающих покойного всегда найдется острослов, который подберёт нужные фразы, чем надёжно запечатает определение «пресное блюдо», как восковые пробки запечатывают от трутней мёд в сотах.