Владимир РАЙШЕВ. РАССКАЗЫ: "Абитуриент", "История одной фотографии", "Принятое решение", "Разнорабочий монастыря"

Автор: Владимир РАЙШЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 394 | Дата: 2017-06-14 | Комментариев: 1

 

Владимир РАЙШЕВ

РАССКАЗЫ

 

                                                       АБИТУРИЕНТ

 

Как и в любом учебном заведении, в Духовном училище есть период абитуриентства. Я был зачислен в эти самые абитуриенты, и со сладким содроганием думал о том, что вот уже скоро, после вступительных экзаменов, меня станут называть студентом. Еще вчера я был просто школьником, выпускником девятого класса средней общеобразовательной школы. И вернуться в эту школу, не поступив в Духовное училище, я уже никогда бы не смог. То есть, в случае провала на экзаменах, может, мне и пришлось бы снова заходить в ненавистные классы, но я даже запретил себе и думать о подобном исходе дела. Непреодолимое желание поступить, каким-то образом, содержало в себе и его исполнение. Я входил в стены Духовного училища, как хитрый крючок входит в рыбу, уверенный в том, что пути назад просто не существует. 

Среди желающих стать бурсаками были разные люди, и удивительно было то, что среди них оказался даже один взрослый бородатый мужик. Когда меня завели в один из кабинетов учебного корпуса, где временно проживали иногородние абитуриенты, этот бородач сдержанно поздоровался и тут же куда-то вышел, словно ему было неуютно среди малолеток. Кстати, завел меня в эту комнату второй преподаватель училища, с которым мне довелось встретиться (первый был Дмитрий Николаевич, учитель-многостаночник, читающий лекции как в воскресной школе, так и у студентов). Звали его Геннадий Николаевич. Он представлял собой прямую противоположность Дмитрию Николаевичу. Сдержанный, монашески-строгий, Геннадий Николаевич был высоким широкоплечим мужчиной, в котором сразу угадывалась военная выправка. И действительно, как я потом узнал, Геннадий Николаевич служил в армии, в спецназе. Но это в прошлом, а теперь он преподает в Духовном училище церковно-славянский язык и следит за порядком в классах и жилых комнатах. Просто осознание того, что за порядком в твоем внешнем виде, словах и делах наблюдает спецназовец, как-то легко убеждает тебя в том, как это просто, и, главное, безопасно быть нормальным и дисциплинированным студентом. Я даже сейчас пишу о Геннадии Николаевиче очень осторожно, даже в мыслях не допуская сравнивать его с какими-нибудь персонажами комедий, как я это мог позволить себе с добрым Дмитрием Николаевичем.

Нет, не подумайте только, что Геннадий Николаевич был недобрым. Добрым, конечно. Но никому из студентов и в голову не пришло бы, например, пошутить над ним, или задорно побороться, как с Дмитрием Николаевичем. Да, да, и такое я потом видел порой в монастырском дворе, поначалу даже не поверив в то, что студент может вот так запросто попытаться повалить на землю своего преподавателя по догматике. Но это мог, конечно, не каждый. Разве что тот самый юный цыган с плохо скрываемым ветром свободы под кителем. С Геннадием Николаевичем это бы не прокатило. Но его очень уважали, и главным образом за то, что он почти все свободное время проводил вместе с бурсаками в качалке в подвале учебного корпуса, и учил разным упражнениям. Чтобы студент Духовного училища был всегда сильным и немного накаченным. Чтобы к духовному слову миссионера было более серьезное отношение.

Вообще, если честно, знакомясь со своими собратьями-абитуриентами, я не старался их запомнить, выделить им прочное место в хранилище своей памяти. Потому что понимал, что не все они поступят, не со всеми я буду сидеть в одной аудитории и жить в одной комнате. Подозреваю, что и они также рассуждали обо мне. На самом деле, все мы были озабочены только одним — поступлю ли я? Да, у тех, кто все-таки не поступит, все сложится как-то иначе. Не в рамках этого учебного заведения протекут их последующие три года жизни. Но одновременно каждому из нас очень хотелось стать в результате именно тем избранным, на которого оденут китель студента Духовного училища.    

 

Еще до того, как стать абитуриентами, каждый из нас ознакомился со списком необходимых знаний, чтобы как можно более беспрепятственно проплыть Сциллу и Харибду вступительных экзаменов. Каждый должен был знать тот минимум, который позволяет думать о себе, как о будущем воспитаннике Духовного училища. И хотя многому из этого списка мы и призваны были обучаться в дальнейшем, все же необходимо было хотя бы отчасти разбираться в богослужении, уметь читать церковно-славянские тексты, а некоторые молитвы просто знать наизусть.

Я начинал этот путь с совершенно чистого листа, белоснежного настолько, что я не в состоянии был отличить священника от пономаря, а о славянских иероглифах знал ровно столько, сколько о китайских. Конечно, все, что значилось в списке под грифом «наизусть», я старательно вызубрил, но при этом отлично знал, что любой вольный вопрос со стороны экзаменатора может грозить полным провалом.

И вот, наконец, мы, подпаленные летним солнцем на монастырских послушаниях простые разнорабочие парни, подошли к этим самым экзаменам. Книги уже никак не комплектовались с загрубевшими от кирпичей и досок руками, поэтому надеяться приходилось только на знания, полученные раньше, добытые из теплых фолиантов в родительских гнездах. Все экзаменаторы, хотя и внимательно проверяли наши знания, были настроены доброжелательно. Снисходительно вслушивались в наш запинающийся церковно-славянский, порой пропускали мимо ушей неправильные даты памяти наших небесных покровителей, оценивали неповторимые версии церковных песнопений и даже помогали вспоминать заповеди.

Мне запомнился экзамен по церковному пению, который принимал молодой преподаватель Виктор Юрьевич. Его трудно было поставить в один ряд с Дмитрием и Геннадием Николаевичами. Одно, казалось, овевало все его существо – неприступность. Он был одет в обычный пиджак, но я бы облачил его в полицейский мундир. Говорил резко и категорично. У студентов он вел литургику – один из самых сложных предметов в программе. Виктор Юрьевич был худощав, и всегда стремительно проносился по коридору, пока мы, вытянувшись в струнку, ожидали своей очереди. Также Виктор Юрьевич был дежпомом – так сокращенно звучала должность дежурного помощника инспектора. Дежпомы следили за порядком в классах и кельях, назначали на послеобеденные послушания, взыскивали объяснительные за опоздания на общую молитву. В свою смену дежпом головой отвечал за жизнь и здоровье студентов. Как бы в помощь своей дежпомовской службе глаза Виктора Юрьевича смотрели по-сартровски одновременно в двух направлениях, тем самым удваивая степень внимания к нашему поведению.

Виктор Юрьевич не стал долго вслушиваться в мои музыкальные фантазии на тему «Взбранной Воеводе…». Нервно постучав пальцем по одной из клавиш фортепиано и предложив попасть в ноту, он неожиданно спросил о том, какую музыку я предпочитаю слушать. Узнав, что я предпочитаю классическую, он с плохо скрываемым ехидством тут же осведомился о моем любимом композиторе. Услышав, что это Моцарт, Виктор Юрьевич уже уважительно-серьезно спросил о любимом у Моцарта, и, узнав, что это «Реквием», но, совсем не желая услышать от меня новый вариант «Лакримозы», отпустил. Однако знание классики не помогло мне попасть в училищный хор, и первый год обучения я во время спевок чистил картошку или снег, а на службах отвечал за состояние трескучего и вечно пылающего леса свечей.    

 

 

                               ИСТОРИЯ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ

 

Недавно, рассматривая один из старых альбомов, я наткнулся на фотографию тогда ещё молодой мамы. Вчерашняя выпускница биологического факультета Тюменского госуниверситета мечтательно обхватила какой-то непонятный аппарат. Лицо радостное, но при этом глаза смотрят не как на фото для любимого мужчины, а как-то дружески-целомудренно. В то время мама работала в одном научно-исследовательском институте, а фотографию сделал коллега. Просто зашел как-то в кабинет и сказал: «Можно я вас сфотографирую?..». Позже он отдал маме черно-белый снимок, и с тех пор это одна из лучших душевных фотографий в нашем альбоме. А звали этого коллегу Виктор. Виктор Бобов, если быть точным. Выпускник московской ветеринарной академии, здесь он был старшим научным сотрудником и специализировался на болезнях пчел. При всей своей внешней неприметности, небольшом росте Виктор был необычен. Нетипичен. Не подходил под стандарты. Он был немногословен, глубоко увлечен своей работой. А еще Виктор почему-то сторонился женщин и категорически не ел мяса. Коллеги объясняли отсутствие мяса в рационе Виктора его якобы скупостью, а отсутствие женщин вообще никак не могли вместить. Однако иногда Виктор уезжал на несколько дней для чего-то в Москву. И приезжал довольный и счастливый. Из этого коллеги делали вывод, что именно там у него и живет женщина. Хоть какое-то разумное объяснение. Иными словами, сотрудники Виктора Бобова знали о нем в основном то, что затруднялись понять. И моя мама не была исключением.

С тех пор прошли годы, за которые у мамы родился я, вырос и успел принять решение о поступлении в Духовное училище при мужском монастыре. Образовательно-воспитательное учреждение для мальчиков, напоминающее кадетский корпус. Наместником монастыря и, по совместительству, ректором училища был игумен Тихон. Это был первый священник, с которым мне пришлось в жизни столкнуться, не считая того моего тезки с добрыми глазами, который меня когда-то крестил. Я представлял себе высокого статного седовласого мужчину. Да, да, я его уже видел как-то мельком, когда он выходил из храма. Но на самом деле к машине, у которой я караулил ректора, подбежал маленький человечек, и приветливо, как бы сожалея, сказал: «Вы – ко мне?.. Придется подождать, я уезжаю, но скоро буду». Это и был игумен Тихон. А тот статный и седовласый оказался попросту пономарем, ведь мне все люди, служащие в алтаре и одетые в облачения, казались, несомненно, священниками.

Когда я пришел домой, мама с загадочным видом открыла альбом именно в том месте, где он открыт сейчас. Сейчас, когда я пишу эти строки. И показала мне ту самую фотографию со словами: «Это фото сделал отец Тихон». Да, это сделал Виктор Бобов до того, как защитил кандидатскую диссертацию. До того, как принял монашеский постриг. До того, как стал священником, наместником монастыря и ректором Духовного училища. И до того, как был рукоположен во епископа.

Когда я уже пополнил число студентов Духовного училища, на уроках Библейской истории, которые вел сам ректор, отец Тихон весело рассказывал о том, что в бытность работы в научном институте он, как только появлялась возможность, ездил в Сергиев Посад к своему духовнику. «А коллеги думали, что я езжу к женщине». Тот же духовник, вероятно, и дал Виктору Бобову послушание отказаться от мяса, подготавливая свое духовное чадо к монашеству.

А еще мама сказала, что на этой фотографии есть я. Она была беременна мной, когда будущий епископ щелкнул объективом. 

 

 

                                ПРИНЯТОЕ РЕШЕНИЕ

 

В своем дневнике в ту пору я написал о том, что решение поступать в Духовное училище было первым в жизни полностью самостоятельным поступком. Почему я так написал? Ведь каждый день и без того состоял из более-менее самостоятельных, маленьких, но свободных выборов. Но именно это решение открывало новую дорогу, дорогу неизведанную, а также, в отличие от других возможных дорог, вовсе не знакомую моим родителям. Я был в их глазах первооткрывателем новой земли под названием «Духовное училище». При этом я толком не знал, что нужно взять с собой в это путешествие. Да, за год до поступления я начал ходить в храм, в воскресную школу, украдкой присматриваясь к поющим в храме или пробегающим мимо студентам в черных кителях с белыми жгутиками подшив на стоячих воротничках. Я мысленно уже представлял себе, как я стану таким же, поднимусь от школьной серой рутины до сочной кадетской выправки бурсацкого жития. Особенно почему-то из всех пробегавших мимо студентов мне запомнился один юный цыган. Было жутко интересно, как этот певец свободы, по природе своей призванный облачаться в ярко-красные, полные степного ветра рубахи, позволил заковать себя в черный строгий китель. Но тут же я подумал о том, что ведь и решение цыгана было именно свободным выбором его души. И в этом мы с ним были схожи. В голову приятно ударяла мысль: я и этот цыган едины в своем порыве. Позже, когда я поступил в училище, я узнал и имя этого юноши, и жизнь его смог наблюдать уже не издалека, а вблизи. А также мне потом пришлось в первый раз задуматься о том, что наш свободный выбор порой бывает похож на указатель направления ветра. Ветра страстей.

Но пока все это не касалось меня и моего мирка, который я готовил к соприкосновению с неизведанным миром бурсы. Мне нравилось сидеть на уроках Нового Завета, которые вел в воскресной школе для взрослых умнейший педагог, органично сочетающий в себе энциклопедические познания в области богословия и физики. А еще в этом человеке словно был диковинный камертон, настроенный на то, чтобы немедленно реагировать на уровень скуки в аудитории интеллектуальным анекдотом. Внешне он удивительно напоминал мне кого-то родного, давно знакомого, теплого человека. Но кого, понял я только, когда вспомнил гайдаевского Шурика. Действительно, это был Шурик. Шурик в таких же очках, с таким же голосом, улыбкой, но уже с обрамляющей лицо бородой. Звали его Дмитрий Николаевич, и я в хорошем смысле влюбился в него. Не помню, какие уж там я задавал ему вопросы, но подозреваю, что они были самыми наивными. А Дмитрий Николаевич серьезно и терпеливо отвечал. Он очень обрадовался, когда я по окончании учебного года подошел за рекомендацией на поступление именно к нему. Он мигом ее написал и широко улыбнулся, обнажив ряд зубов, среди которых я к удивлению своему обнаружил пару серебряных коронок. У меня нет никакого предубеждения к носителям серебряных и золотых коронок, но в тот момент я почему-то почувствовал, что Дмитрий Николаевич может помимо своей доброты, ума и искрометного юмора, обладать змеиным зубом сарказма. Но, мелькнув, эта мысль пробежала мимо. К тому же, образы юного цыгана в строгом кителе и доброго Шурика с коронками только подстегивали мой интерес ко всему тому, что происходило в стенах Духовного училища.

 

 

                              РАЗНОРАБОЧИЙ МОНАСТЫРЯ

 

Каждый абитуриент Духовного училища какое-то время должен был поработать в монастыре. Обычно разнорабочим. Мне этот труд отдаленно напоминал лето на строящейся даче, где всегда нужно было что-то копать, таскать доски, носить воду. Строился новый монастырский корпус, и для него мы складывали кирпичи в указанное место. В этом новом здании будут жить студенты и немного монахов, но тогда я этого еще не знал, да и незачем мне было знать, ведь такая работа сама по себе доставляла радость и осознание того, что каждый кирпич я вкладываю в возможность своего поступления.

Работали в монастыре, ясное дело, не только абитуриенты, но и рабочие, трудники и послушники. Целыми днями я бок о бок находился с разными простовато-армейско-зэковского вида людьми. Но все они были удивительно приветливы, несмотря на свое, судя по виду, предполагаемое прошлое. Раскаявшиеся разбойники. Один из них, лихой, усатый, в потрепанной, еще советской, форме, живо напоминающий своим поведением главного героя фильма «Пролетая над гнездом кукушки», ловко хватая кирпич за кирпичом, почему-то все время называл меня разбойником. До сих пор не знаю почему. А спросить у него как-то не решался. От такого типа людей обычно ждешь, что вот, мол, раз они такие все с шутками-прибаутками, яркие и находчивые, то, непременно, занимают в этом незнакомом для тебя обществе выдающееся положение, и, уж точно, оставят в твоей памяти значительный след. Но на самом деле, я не помню даже имени этого лихого усача. А имя и след оставили, как раз, тихие незаметные для окружающих, но яркие и громкие для моей души своей доброй чистотой люди. Именно таким стал для меня тогда еще абитуриент, а затем студент, семинарист, послушник, а ныне уже давно иеромонах, Роман Ильсибаков.

Когда мы с ним только познакомились, я тут же огорошил его вопросом: «А ты поступаешь в Духовное училище, чтобы потом стать священником?». Ответ Романа был для меня в ту пору не совсем понятен: «Нет, мне просто нужно узнать, что такое вообще духовная жизнь, понять учение Церкви». Я не помню, возразил ли я ему что-нибудь, но я точно подумал о том, что ведь узнать это можно и не поступая в Духовное училище. Спустя некоторое время я как-то понял, о чем говорил Роман. Узнать что-либо, познать, можно только полностью погрузившись в эту сферу. Только начав жить этим. Жить, а не играть. Заметьте еще, что Роман сказал не «хочу узнать», а «нужно узнать». Я вообще никогда не слышал от него слово «хочу».

По национальности Роман был башкиром. До крещения его звали Руслан. На момент нашего знакомства ему было 23 года. Позади была служба на флоте, какая-то мирская жизнь. В училище он поступал уже с изменившимся взглядом. Не таким, как на матросских фотографиях. Его новый взгляд трудно описывать, но, пожалуй, одно слово к нему точно может подойти – тишина. Тишина обретения веры – стержня, согласно которому и потечет вся дальнейшая жизнь Романа. Через несколько лет он снова поменяет имя, окончательно зашифровав себя от мира. Но прежнего Романа в отце Никоне всегда можно узнать по тишине.