Лев ГУРЕВИЧ. РЫЖИЙ, РЫЖИЙ, КОНОПАТЫЙ... Рассказ

Автор: Лев ГУРЕВИЧ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 201 | Дата: 2017-06-14 | Комментариев: 0

 

Лев ГУРЕВИЧ

РЫЖИЙ, РЫЖИЙ, КОНОПАТЫЙ…

Рассказ

 

                Памяти друга нашей семьи

Виктора Сергеевича Бессуднова

 

Виктор Алексеевич Кривошеин, отставной унтер-офицер флотского гвардейского экипажа личностью был примечательной. В 1886-ом году он был зачислен новобранцем в военно-морскую часть русской императорской гвардии, а через восемь лет уже имел звание знаменщика-боцманмата, иначе говоря, строевого унтер-офицера 1-й статьи. За время пребывания в гвардейском экипаже Кривошеину довелось послужить на большой императорской яхте «Штандарт», участвовать в Цусимском сражении, воспитывать новобранцев. Ростом 6 футов и 5 дюймов, с пудовыми кулаками, рыжими бакенбардами и усами, он одним своим видом внушал уважение, а уж что касается «словесности» тут боцман обладал такими познаниям, что иной раз собутыльники нарочно возражали ему, в надежде послушать крепкие «палубные» выражения.

Выйдя в отставку, бывший моряк поселился в посёлке Рублёво на берегу Москвы-реки, который после введения в строй в 1902 году Рублёвской водопроводной станции, стал расширяться. На деньги, скопленные во время службы, Кривошеин приобрёл дом, и вслед за этим взялся заведовать казённой винной лавкой. С учётом его норова и незаурядных физических данных, в питейном заведении поддерживался образцовый порядок, а, соответственно, росли и доходы. Вскоре, неподалёку от лавки Кривошеин открыл трактир, заведовать которым он поставил своего младшего брата Акима, не сильно отличавшегося по комплекции, но имевшего более грозный характер.

За год до первой мировой войны братья продали свои торговые заведения и перебрались в Аминьево, поближе к Москве.

– Вот, рыжие чёрти, всех перехитрили, – ворчали незадачливые новые владельцы казённой лавки и трактира, когда в августе 1914 года был объявлен «сухой закон», и их доходы упали в разы.

В 1915 году Антонина – дочь Кривошеина, познакомилась с помощником машиниста Московско-Смоленской железной дороги Сергеем Бессудновым. Это был красивый молодой человек, выше среднего роста, с правильными чертами лица, тёмно-русыми волосами и яркими голубыми глазами, прекрасно играющий на гитаре и поющий романсы, и было неудивительно, что девушка влюбилась без памяти. Сергей посватался, но получил «от ворот поворот», или, как гласит русская поговорка – «Милый, поди-ка мимо».

– Нам ещё только голоштанных в доме не хватает, – гремел возмущённый отец девушки. Как там сложилось в дальнейшем – неизвестно, но только через несколько месяцев Антонина повинилась матери, дошло дело до отца, и хорошо хоть, что успели обвенчаться раньше, чем появился на свет первенец Александр.

 На всю жизнь сохранил дед Кривошеин на зятя обиду за его бесчестный поступок, но вскоре грянули события, напрочь опрокинувшие представления о честности, порядочности, семейных ценностях и прочих «старорежимных предрассудках».

В январе 1918 года в доме Кривошеиных появился на свет второй сын Михаил, а спустя полгода Сергея Бессуднова мобилизовали в Красную Армию. Если при «проклятом царском режиме» он, как машинист, имел «бронь», то при новой власти озверевшие красные комиссары без разбору бросали людей в топку Гражданской войны, лишь бы прикрыть дыры на фронтах, образовывавшиеся в результате бездарного командования. Так  красноармеец Бессуднов и провоевал в пехоте, пока в сентябре 1920-го года их полк, из-за ошибок командования Западного фронта, не попал в плен к белополякам. В ходе Варшавского сражения войска под командованием 27-летнего Тухачевского потеряли убитыми 25 тысяч красноармейцев, а общее число советских военнопленных превысило 60 тысяч. В польских концентрационных лагерях свирепствовали тиф, дизентерия, туберкулёз, люди умирали от голода и переохлаждения, и только крепкое здоровье, да везение позволили Сергею выжить в нечеловеческих условиях. В 1922-ом году он, страшно худой и обросший, возвратился из плена, а через год в семье появился третий сын, которого назвали Виктором. Младенец пошёл в породу деда Кривошеина – рыжий, крепкий, он почти не кричал, только кряхтел и цепко хватался за протянутый палец.

 С приходом НЭПа Виктор Алексеевич Кривошеин оживился. В подмосковном городке Кунцево он открыл магазин при фабрике имени Петра Алексеева – бывшее Товарищество суконной мануфактуры «Вильгельм Иокиш», вложив в дело ценности, припрятанные с царских времён. Торговля шла успешно, но, к сожалению, новая экономическая политика в том виде, как она была задумана вначале, через пару лет начала сворачиваться. Так, например, если в 1923-1924 годах прямые налоги на частников составляли 45 процентов, то в 1926-1927 годах уже 82 процента, и ленинская фраза, произнесённая на X Партконференции – «НЭП – это всерьёз и надолго» оказалась очередным большевистским блефом.

В конце 1926-го года поздно вечером к Кривошеиным пришли с обыском. Когда орава гепеушников ввалилась в дом, дети уже спали, а зять был в рейсе.  Из ордера на обыск следовало, что «нэпман Кривошеин скрывает от советской власти золото, иностранную валюту и драгоценности». Как выяснилось впоследствии, донос в ГПУ написали конкуренты по торговле суконной мануфактурой, которым не давала покоя успешная коммерческая деятельность магазина при фабрике. Почти до рассвета чекисты шарили по дому в поисках сокровищ, но  ничего, кроме золотых нательных крестиков, серебряных вилок, ложек да подстаканников, так и не нашли. Ведь не зря же Кривошеин служил во флоте – на корабле соорудить «закладку» посложнее, чем в деревенском доме, да и унтера с офицерами, которые решали матросские «головоломки», помудрей были, чем малообразованные сотрудники органов.

Во время обыска бывший боцман не раз благодарил Бога, который надоумил его избавиться от фотографий, которые он «На память» получил от командиров и боевых товарищей, когда уходил в отставку. Можно было бы себе представить реакцию чекистов, обнаруживших Кривошеина на переднем плане снимка «Парад в Царском Селе Гвардейского экипажа», или в компании Высочайших особ на снимке «Прибытие германского императора Вильгельма II и императора Николая II на яхту «Штандарт»». Хорошо, что покойная жена Катерина не видела, как он со слезами на глазах сжигал в банной печурке воспоминания о своей, теперь уже такой далёкой прежней жизни.

Под утро нарочный привёз на мотоциклете подписанный ордер на арест, и уже через пару месяцев Кривошеин вместе с большой группой заключённых входил в ворота Соловецкого лагеря особого назначения (С.Л.О.Н.). Он, как десятки тысяч других заключённых, сгинул бы от непосильной работы, голода, мороза зимой и миллиардов комаров и мошек летом, да, видно, морская фортуна и покровитель Святитель Николай Чудотворец не позволили. Когда партию вновь прибывших заключённых привели на помывку, лагерный «придурок» из уголовников, работающий банщиком, обратил внимание на татуировки, которыми бравый мореман по молодости украшал своё тело. Вечером двое «шестёрок» привели Кривошеина в соседний барак. В  отгороженном ситцевой занавеской тёплом углу, на нарах, застеленных лоскутным одеялом, расположился лагерный пахан Шугай.

– Моряк? – спросил пахан, глотнув чифир.

– Моряк, – спокойно ответил Кривошеин.

– А где плавал?

– Вообще-то плавает говно, а моряки ходят, – вежливо пояснил гость.

Стоявшие рядом «шестёрки» напряглись, но Шугай опустил руку вниз, мол, всё спокойно.

– То, что ты масть держишь это хорошо. А покажи-ка нам свои картинки.

Кривошеин снял ватник, нательную рубаху и подошёл поближе. На плечах, руках, спине при свете керосиновой лампы можно было видеть многочисленные якоря, канатные узлы, морских гадов и затейливые узоры. На груди была изображена женщина, стоящая на скале с воздвигнутым крестом, а на спине красочная картина – орёл над тонущим кораблём.

– А повторить ты это можешь?

– Зачем повторять, когда можно сделать заново, да ещё интересней.

Пять лет Кривошеин, числясь истопником бани для начальства, наносил рисунки на тела уголовников, да что греха таить, иногда и вохровцев. Таким образом, природный дар рисовальщика, иголки, связанные в пучок, деревянная палочка, пузырёк туши, да приёмы, перенятые ради баловства от пленного японского матроса, поднятого из моря на борт их эскадренного миноносца во время Цусимского сражения, позволили ему сохранить жизнь.

По возвращению из лагеря, дед Кривошеин обнаружил дома полный разлад. В хозяйстве царила бедность – питались из рук вон плохо, мясной борщ, в лучшем случае, варили один-два раза в неделю, одежонка на внуках была сильно потрёпанной, зарплаты зятя – машиниста на железной дороге,  с трудом хватало на месяц. Дочь Антонина, не в пример покойной матери, хозяйкой была никудышной – несколько неухоженных грядок в огороде, картошку закупали на стороне, капусту на зиму не квасили, а Сергей жене по дому совсем не помогал.

Первым делом Кривошеин убедился в том, что капитал, спрятанный от жадных лап гепеушников, уцелел. Затем он отправился в Москву, где надёжный человек помог ему обменять дюжину золотых николаевских десяток на новенькие советские червонцы по курсу значительно более выгодному, чем предлагал «Торгсин». Вскоре в доме появилась Егоровна – ещё не старая женщина, добрая знакомая Кривошеина по тем временам, когда он содержал в Рублёво казённую винную лавку. Через год дом было не узнать – две козы, куры, теплица, огород со всевозможными овощами. На зиму заготовили картошки, нарубили две бочки капусты, намочили своих антоновских яблок. Нанятые работники перебрали печку в бане, поменяли подгнившие венцы в доме, вычистили колодец. Кривошеин достал из-под половых досок сарая спрятанный перегонный аппарат и начал гнать самогонку, которая больше шла на оплату услуг, нежели по прямому назначению.

Однако, больше всего Кривошеина расстраивало то, что внуки совершенно отбились от рук. Они никому не подчинялись, курили, сквернословили, подворовывали, и уже начали выпивать, причём девятилетний Витька что есть мочи тянулся за старшими братьями. Дрались Бесы, так прозвали в деревне кривошеинских внуков, настолько свирепо и отчаянно, что сверстники старались с ними не связываться. Понимая, что за один присест создавшееся положение не исправишь, дед начал перевоспитание со сквернословия и запретил дома ругаться матом. Первым решил проверить дедов запрет Сашка и за ужином выдал загогулину, за что тут же огрёб деревянной ложкой по лбу. Самый хитрый из внуков Мишка промолчал, а вот Витька решил поддержать старшего брата и в ответ получил от деда по губам.

Подобное посягательство на свободу Бесов не устраивало, и они задумали разобраться с дедом по-своему. Старый боцман почувствовал, что на корабле зреет бунт и основательно к нему подготовился – расчистил дровяной чулан, укрепил в нём дверь и запасся крепкой верёвкой.

 Внуки не заставили себя долго ждать, и когда  поздно вечером дед направился в летнюю уборную, стоявшую во дворе около забора, неожиданно ему под ноги кто-то подкатился, а сзади двое изо всех сил старались опрокинуть его на землю. Для нападавших всё окончилось довольно печально – всех троих, связанных крепкими морскими узлами, Кривошеин подхватил под мышки и запер в чулане, правда, Витька, словно волчонок, успел болезненно ухватить деда зубами за ладонь.

На шум прибежали Антонина и Егоровна, но были быстренько отправлены восвояси. Попытка качать права привела к тому, что дед раздал каждому по крепкому щелчку по лбу и, выделив ржавое ведро, как было сказано «для оправки», оставил компанию в чулане до утра. Посидев два дня в прямом смысле на воде и чёрством хлебе, арестанты вступили в переговоры, в результате которых было заключено перемирие. Понимая, что кнута без пряника не бывает, дед решился на отчаянный поступок, который окончательно примирил его с внуками.

Вскоре во дворе дома появился скромного вида человек лет пятидесяти, с виду мастеровой, а с ним молодой парнишка, как выяснилось впоследствии, его сын. Со складным метром в руках они облазили сверху донизу дровяной сарай, стоящий в глубине участка, неподалёку от забора, а затем завезли пиломатериалы, листы железа и металлическую сетку. Вскоре до внуков дошла новость, которая прозвучала как разорвавшаяся бомба, – дед Кривошеин решил построить голубятню.

 Мечтой каждого деревенского, да и городского мальчишки в 20-30-е годы были голуби, но не обычные «сизари», а настоящие, породистые голуби. Слова «турманы», «чернопегие», «чистые монахи», «чеграши» звучали как музыка. А как пацаны завидовали голубятникам, которые шестом с белой тряпкой на конце и разбойничьим свистом поднимали стаю в воздух, и самое главное – управляли ею. Можно было без конца наблюдать, как голуби дружно уходили в небо, замирали там и вдруг, кувыркаясь и делая мёртвые петли, камнем падали к земле, лишь в последнее мгновенье плавно опускаясь на крышу. В деревне Аминьево голубятня была у дяди Паши Крупнова – хромого ветерана Первой мировой войны. Маленький, одноэтажный покосившийся сарайчик, обитый разноцветными кусками жести с примыкавшей к одной из стен большой проволочной клеткой, стоявшей на земле – нагулом, как магнит притягивал к себе деревенских мальчишек.

 Держал дядя Паша одновременно не более 3-4-х пар почтовых голубей, но и с ними он бы не управился, если бы не помощь соседских ребятишек, и одними из самых главных помощников были братья Бесы, а уж свистеть в два пальца Витька научился раньше, чем говорить. Славился дядя Паша тем, что умел подобрать пару – голубя к голубке, а при этом следует учесть, что не каждый даже опытный голубятник может отличить самочку от самца. Все голуби у Крупнова были отгонные, то есть, где бы не летали, а неизменно возвращались к хозяину.

Голубятня у Бессудновых вышла на славу – видимо, отец и сын Окуловы, жившие где-то под Зарайском, потомственные голубятники во многих поколениях, и в самом деле были мастерами своего дела, кроме того они же помогли приобрести голубей. На первом этаже бывшего дровяного сарая, обитого железом, размещался необходимый инвентарь, помещение для кормов и крепкая лестница с перилами, ведущая наверх. На втором этаже размещалась сама голубятня – светлое и чистое, отделанное свежим деревом помещение, с новенькими жёрдочками и присадами, и двумя полками вдоль одной из стен с отступом на 2-3 сантиметра. На противоположной входу стене была установлена двойная дверь – первая деревянная, а вторая проволочная, обе ведущие к нагулу – прочной металлической клетке, вплотную примыкающей к голубятне, где голуби содержатся в дневное время. В самом нагуле вдоль решётчатых стен располагались полки, поделенные вертикальными перегородками, образующими гнёзда. Голубятня была надёжно защищена от кошек, грызунов и хищников, а к входной двери для устрашения было прибито чучело ястреба-тетеревятника.

Так случилось, что к четырнадцати годам Витька стал почти полновластным хозяином голубятни. Сашка пошёл в отцовскую породу, и не зря многие окрестные девчонки, да и молодые женщины, вздыхали по стройному красивому парню с русыми кудрями и голубыми глазами, который предпочитал общение со слабым полом голубиной забаве. Время от времени его крепко лупили, один раз чудом удалось избежать поножовщины, но, как сказал дед: «гнилое дерево в сук растёт», и он продолжал свои амурные похождения.

С учёбой у Сашки не ладилось, да и, честно говоря, школа в тридцатые годы была похожа на колбу алхимика, в которую сливали самые разные вещества – комплексный метод обучения, Дальтон-план, бригадно-лабораторную систему, вводилось и отменялось самоуправление. В результате всего этого некоторым способным ученикам удавалось получить какое-то образование, а большинство оставались неучами. С трудом окончив школу-семилетку, Сашка с помощью отца устроился помощником кочегара на паровоз. Как ни странно, но работа ему нравилась, особенно, когда вдоволь покидав угольку, высунувшись из окна, можно было подставить голову упругому ветру, хотя, по правде говоря, заработки могли бы быть и побольше.

Средний внук Мишка оказался способным к математике, и по совету деда поступил в московский финансовый техникум. Бывший боцман не забыл, как на корабль для проверки отчётности приезжали господа из финансового ведомства. В тот день в кают-компании им специальный завтрак приготовляли, да в катер бочоночек вёдер в пять самой лучшей мадеры клали, а уж о денежных подношениях можно было только догадываться. Ну а то, что большевики, скорее всего по незнанию, финансистов от политики довольно далеко отодвинули – вроде как за дурачков их держали, это и к лучшему, так как в нынешнее время, когда ГПУ, или как их теперь называют – НКВД, косит людей, как острый серп в жатву колосья, лучше держаться подальше. Ещё со времён НЭПа Кривошеин помнил, какую силу тогда набрали фининспектора, и, хотя частной собственности не осталось, а всё же без какой-никакой финансовой службы государству не прожить.

Глядя, как Виктор управляется на голубятне, дед с удивлением узнавал себя в молодости. Нетерпеливый, безбоязненно лезущий в драку, всегда готовый кулаками отстаивать своё мнение, младший внук собрал вокруг себя таких азартных, увлечённых голубями парней, некоторые из которых были значительно старше его по возрасту. Наблюдательный, быстро схватывающий суть дела, с ловкими руками, он старательно постигал суть дела, внимательно прислушиваясь к советам опытных голубятников. Когда умер дядя Паша Крупнов, и его голубятня осталась без присмотра, к Кривошеиным пришли председатель сельсовета Акимушкин и восьмидесятилетняя старуха, старейшая жительница деревни баба Саша Удоева.

– Алексеич, твой Витька дома?

– А где же ему быть, вон торчит на голубятне.

– Позови его, у нас к нему разговор есть.

Пришёл Витька и, увидев старших, сдёрнул с головы старую кепку – всё-таки уроки старого боцмана не прошли даром.

– Ишь, какая орясина выросла, и такой же рыжий как дед, – обратилась к нему баба Саша. – У нас к тебе просьба от обчества. Возьми к себе крупновских голубей, ведь не пропадать же божьей птице, а деньжат на корм мы тебе соберём.

– Никаких мне денег не надо, – вспыхнул Витька и покраснел.

– Не беспокойся, баба Саша, всё уладим, – вмешался дед. – Лучше пройдём в дом, Егоровна уже самовар поставила.

– Да, чайку неплохо бы сообразить, – обрадовался Акимушкин, хорошо зная крепость боцманской самогонки.

В самом конце деревенской улицы, ведущей к Аминьевскому лесу, стоял полуразрушенный дом, когда-то принадлежавший священнику Храма Нерукотворного Образа на Сетуни отцу Василию. В середине 20-х годов самого священника арестовали, а его семью куда-то выслали, после чего добропорядочные соседи, как это было обычно принято после революции, за пару дней растащили всё ценное, что осталось в доме, несмотря на грозные печати на бумажках, приклеенных к окнам и дверям. Бывший моряк сильно набожным не был, но всё же отнёс домой – «от греха подальше» – иконы, грудой сваленные под открытым небом, некоторые из которых соседские мальчишки уже начали расстреливать камнями ради забавы. Через пару лет после возвращения Кривошеина из Соловков, в Аминьево объявился мужчина лет сорока, который назвался Николаем – племянником отца Василия. Поскольку в поповском доме  полов не было, а железная крыша была почти вся сорвана, поселился он в бане – крепком бревенчатом домике, разбирать который соседи почему-то не стали.

Как-то вечером, когда Кривошеин возвращался пешком со станции Кунцево в Аминьево, его догнал новый сосед – человек выше среднего роста, худощавый, с лицом, изрезанным морщинами, которые дополнял косой шрам на левой щеке. Поздоровавшись, он представился как Николай Клинцов, племянник «того попа, что раньше жил на их улице».

– А есть ли какие вести от отца Василия? – поинтересовался Кривошеин.

– Да нет, – уклончиво ответил Клинцов и перевёл разговор на другую тему.

– Знатные у вас голуби, смотрю и не налюбуюсь. Я в детстве крепко этой птицей увлекался. Эх, чиграши мои, чиграши, – и он как-то загадочно улыбнулся.

– Это всё внуки, их забава, – ответил Кривошеин, а про себя подумал «да ты ещё тот волчара». По походке, разговору и татуировкам на руках он сходу распознал матёрого уголовника из авторитетных, который совсем недавно откинулся от хозяина, да и одет был тот соответственно – кепка-шестиклинка, гражданские брюки, вправленные в сапоги с отвёрнутыми голенищами, воротник рубашки выложен на пиджак.

В 1937-м году, отслужив действительную службу в Красной Армии, вернулся домой Сашка, а следом за ним служить отправился Мишка, и как раз угодил в военный конфликт на Дальнем Востоке у озера Хасан, воспетый в знаменитой песне «Три танкиста». Сказать по правде, пороха он не понюхал, а вот в палатках финансового управления Особой Краснознамённой Дальневосточной Армии РККА над бумагами ему попотеть пришлось, за что и был награждён памятным знаком «Хасан».

 За всеми этими событиями, да и с учётом преклонных лет, дед Кривошеин не заметил, как с младшим внуком случилось худо. То, что учился Витька через пень-колоду, к этому привыкли, и поэтому, когда он остался на второй год в седьмом классе, дома никто особенно не удивился. Беда была в другом – он связался с компанией Клина – такой была уголовная кличка их соседа Клинцова. Опытный вор, не раз сидевший в тюрьме и отбывавший срок на Беломорканале, Клин обладал особой притягательностью для молодёжи, падкой на блатную романтику. Природная склонность к риску, решительность, наглость в сочетании со смелостью и удалью, умение пить, гулять, играть в карты – такими доводами профессиональный вор глушил неокрепшие мозги молоденьких парнишек.

– Обмануть фраера, клясться чем угодно, лишь бы тот поддался на уговоры – вот настоящая воровская доблесть, – учил Клин. – А попал в тюрьму – ничего страшного: силой, наглостью и обманом обеспечивай себе достойную жизнь. Ты вор и имеешь право на лучшее место, еду, женщин.

Но одной теорией дело не ограничивалось. Клин учил незаметно снимать часы, вытаскивать кошельки, залезать в форточки, взламывать замки, грабить прохожих, а вскоре в шайке появились два молодых вора Мася и Валет – типичные «шестёрки», помогавшие поддерживать авторитет главаря. Главарь велел также, чтобы каждый имел «перо», поскольку «вор без ножа, как мужик без х..». Витька стал пропадать из дома, почти забросил голубей, а на все вопросы домашних отвечал – «отстаньте, не ваше дело».

 В один из дней, хмурым ноябрьским утром, он ввалился в дом в странном состоянии – бессмысленный взгляд, горящие глаза. От него пахло водкой, но пьяным он не был. Отец был на работе, и испуганные Антонина с Егоровной позвали деда. Тот посмотрел на внука и, ни слова не говоря, отвёл того в баню. Накануне баню топили, и вода в котле была ещё тёплой. Кривошеин раздел парня, осмотрел его, убедился, что никаких повреждений нет, вымыл с головы до ног и переодел в чистое исподнее. Затем велел принести кипящий самовар, заставил Витьку выпить пару стаканов горячего сладкого чая с настоящим ямайским ромом и начал расспрашивать. Вначале внук еле шевелил языком, но потом разошёлся и рассказал всё начистоту.

Накануне Клин собрал «толковище» – Масю, Валета, Витьку и ещё двух молодых ребят из их шайки. Главарь предложил подломить магазин в деревне Очаково, а чтобы увезти награбленное, угнать лошадь с телегой в потребсоюзе. Сделали всё, как было задумано, правда, без молодых ребят, которые, испугавшись, не пришли. Витька стоял на атасе, и, когда уже загрузили телегу, неожиданно появился сторож. Витька подал сигнал, Клин что-то приказал Валету и тот подскочил к сторожу, который поднял ружье. Валет, с перепугу, ударил сторожа ножом и тот упал как подкошенный. Товар спрятали в склепе на Троекуровском кладбище, лошадь продали цыганам, стоящим табором под деревней Троекурово, и поехали к Клину домой. Как положено, обмыли удачное дело и Клин объявил, что все они теперь повязаны мокрухой и, если кто сболтнёт лишнее, того «поставят на перо». Теперь, после всего случившегося, Витька не знает, что делать, но за кого-то отвечать и садиться в тюрьму он не хочет.

Дед приказал сидеть дома, на все вопросы отвечать «не знаю, меня там не было», и всё в таком роде. Вначале бывший боцман хотел пойти к Клину, но потом передумал и дождался ночи. Осторожно задами он пробрался к участку отца Василия. Из бани доносился пьяный смех, играл патефон. Когда Кривошеин попытался перелезть через забор, неожиданно с громким лаем подскочила большая собака, и старик отпрянул назад. Вскоре на крыльце бани появился молодой парень и стал громко звать: «Шмель, Шмель, домой!», после чего собака покрутилась и вернулась к своей будке.

 Ночью в деревне был страшный переполох, что-то горело, из Кунцево приехали две пожарные машины и с трудом загасили огонь. Наутро выяснилось, что загорелась баня на участке бывшего попа отца Василия. На пепелище нашли сильно обгоревшие останки трёх человек, череп одного из которых, судя по стальным зубам, принадлежал племяннику священника Николаю Клинцову.

Через пару дней в дом заглянул участковый уполномоченный, бывший краснофлотец Сергей Петрович Спирин. После трёх лет службы на линкоре Балтфлота «Марат» в свой родной городок Лебедянь Липецкой области он не вернулся, а по путёвке комсомола поступил в Ленинградскую школу милиции. Крепкий и жизнерадостный мужик, общительный по натуре, Спирин быстро познакомился с аминьевскими жителями, но особая симпатия, и можно даже сказать дружба, связывала его с бывшим боцманом Кривошеиным, житейские советы которого не раз выручали в трудных случаях. Особенно они сблизились, когда старый моряк пригласил участкового в гости отметить 19 декабря, День Святителя Николая Чудотворца – покровителя моряков. Тогда-то, по предложению боцмана, они и перешли на «ты». Сергей, попросив особенно не распространяться, рассказал, что происходит он из зажиточной семьи, что его батюшка и дядья торговали знаменитыми лебедянскими яблоками, а их яблочная пастила «Спиринская» шла нарасхват по всей России.

На сей раз участковый отказался от угощения и предложил Кривошеину поговорить без свидетелей. Они прошли в сад и уселись на лавочке, стоявшей перед банным крыльцом.

– Дядя Витя, узнаёшь? – и Спирин достал из полевой сумки обрезок верёвки с замысловатым морским узлом. Так вот, эту верёвку я срезал со Шмеля.  Помнится, как-то ты мне показывал такой самозатягивающийся узел – чем больше тянешь, тем сильнее он затягивается. Именно таким макаром эта псина сама себя и задушила.

Они закурили, и участковый продолжил.

– То, что ты это воровское гнездо вытравил, в целом правильно, хотя социалистическую законность пока никто не отменял. Одним словом – верёвку сожги и, считай, проехали. А кстати, сторожа в Очакове успели до больницы довезти, врачи обещают выходить.

– Спасибо, Серёжа, что честь мою не опозорил, хотя после Соловецкого лагеря да судимости чего из себя целку строить. Главное другое – попади Витька в тюрьму – или загинул бы, или в такого волчару, как Клин, превратился.

Кривошеин затоптал папиросу, залез в карман чёрного флотского бушлата, сохранившегося ещё со времён Гвардейского экипажа – хорошее сукно выделывали в прежнее время, – и протянул собеседнику на раскрытой ладони серебряные часы фирмы «Мозер».

– Вот, морячок, возьми на память, всё равно мне скоро на дно идти.

– Да ты что, и не думай, – отодвинул ладонь участковый.

– Бери, Серёга. Ежели бы нынешние власти узнали, кто мне их вручил, то нас обоих тут же и шлёпнули, но я, в своё время, надпись внутри крышки сошкрябал. Моим обалдуям такие часы ни к чему, а у тебя сейчас возраст для таких часов подходящий.

– Ну, спасибо, боцман, теперь у меня о тебе память будет – посмотрел на часы и человека вспомнил.

После того, как Спирин ушёл, старый боцман ещё долго сидел на лавочке и курил. Он думал о том, что Бог не хочет смерти людей, но, поскольку, с Клином невозможно было договориться, то Кривошеин сделал свой выбор. Он спросил Бога и услышал его ответ – если враг на тебя напал, то надо защищать свою семью, а раз он поступил по воле Бога, то и греха на нём нет.

В конце 80-х годов, после перестройки, генерал-майор милиции Сергей Петрович Спирин перед самой смертью попросил детей и внуков, чтобы часы «Мозер» похоронили вместе с ним, и его просьба была исполнена.

Перед самой войной Виктора Бессуднова призвали в армию и направили служить в Западный особый военный округ, по которому в самом начале войны был нанесён главный удар германской армии. Войска округа под командованием генерала армии Павлова не были нужным образом подготовлены к ведению боевых действий и стремительно отступали на восток. За полтора года войны красноармеец Бессуднов отшагал тысячи километров, выходил из окружения, был ранен и два месяца провалялся в госпитале. Летом 1942 года его полк участвовал в Харьковской операции, которая трагически закончилась практически полным уничтожением наступающих сил Красной Армии, после чего немцам был открыт путь на Ростов и Сталинград.

К концу 1942-го года в войне наметился перелом, а 19 ноября войска Юго-Западного фронта под командованием генерала Ватутина и Донского фронта под командованием генерала Рокоссовского перешли в наступление. В течение недели им удалось окружить в Сталинграде 6-ю полевую армию генерала Паулюса. Попытки немцев деблокировать снаружи их окружённую группировку окончились безрезультатно, но ещё почти три месяца шли ожесточенные бои по её ликвидации. Во второй половине января части 21-й армии генерала Чистякова заканчивали освобождение Сталинграда от упорно сопротивлявшихся немцев.

28 января группа красноармейцев зашла во двор огромной тюрьмы, построенной ещё в середине прошлого века и расположенной на берегу реки Царицы. Окна, как в любой другой тюрьме, были закрыты решётками, а сам двор забит разбитой  техникой. Помещение тюрьмы было загажено до неузнаваемости. Двери камер были распахнуты настежь, и в одной из них сержант Бессуднов и рядовой Жумашев увидели двух немцев, сидящих на груде сырых одеял. Третий немец – грязный, с забинтованной шеей, в порванной шинели и валенках, перевязанных верёвкой, пытался клочками сена разжечь железную печурку. Когда они зашли в камеру, немцы встали, и Бессуднов обратил внимание на фуражку с позументами на голове одного из них. Это был высокий человек с бледным лицом и застывшим взглядом. Впалые небритые щёки, завшивленные волосы, торчащие из-под фуражки, на шее шерстяной шарф со следами крови.

– Генерал? – неожиданно для себя спросил Виктор.

– General von Shoeffler, Kommandeur der 376. Infanteriedivision, und der Oberst Kluge und meine ordentlich, Korporal Radke. (Нем.: Генерал фон Шоффлер, командир 376-й пехотной дивизии, а это полковник Клюге и мой ординарец, ефрейтор Радке.)

– Понятно, – растерянно сказал Бессуднов и добавил фразу, которую уж слишком часто повторяли русские солдаты за последнее время: – А ну-ка, хенде хох, господа хорошие, – и демонстративно поднял ствол автомата.

Немцы послушно подняли руки, сержант по-быстрому обшарил их, лишь на секунду задержавшись, обыскивая генерала, от которого нестерпимо воняло запахом немытого тела и одеколона.

– На, держи, – крикнул Бессуднов, бросил Жумашеву парабеллум полковника, жестом показал на дверь и повёл пленных на пункт сбора, расположенный неподалёку в каком-то полуразрушенном здании. По дороге, встретив  бойцов своей роты, они остановились, чтобы прикурить и, похвалившись, что «поймали важную птицу», двинули дальше.

Когда старшина, распоряжавшийся на сборном пункте, узнал, что в плен захвачен немецкий генерал, он быстренько позвонил по полевому телефону куда-то наверх, и уже минут через десять из штаба армии примчался «виллис» с двумя особистами. Они отделили генерала от его спутников, посадили его и сержанта Бессуднова в машину и тут же рванули в штаб 21-й армии.

В подвальном помещении, куда их привели, было на удивление тепло и чисто – свежепобеленные стены и потолки, дощатый свежеструганный пол, телефонные провода змеились по коридорам и уползали куда-то вглубь. Бессуднова привели в какое-то помещение, где, по-видимому, находились шофера, и велели ждать. Он осведомился у присутствующих, можно ли закурить, и, получив отрицательный ответ, поглубже засунул кисет в карман ватника. Бессуднов сидел и думал, а вдруг командиры наградят его орденом, ведь всё-таки не каждый день немецкие генералы попадают в плен, а к ордену ещё бы не помешал десятидневный краткосрочный отпуск домой. С этими мыслями он незаметно заснул, и только когда его энергично потрясли за плечо, очнулся и вспомнил, где находится.

– Сержант Бессуднов?

– Так точно.

– Следуйте за мной.

Его ввели в большую подвальную комнату. На нескольких столах лежали карты, в углу стоял столик с телефонами. Было накурено, но дым был приятный, как от дорогих папирос, не то что от махорки. Посередине комнаты стоял стул, на котором сидел немецкий генерал, в кителе и фуражке. К генералу обратился капитан, по-видимому, переводчик.

– Herr General, wiederholen Sie, bitte, was Sie gesagt uber Ihre Armbanduhr haben. (Господин генерал, повторите, пожалуйста, что вы говорили о ваших наручных часах.)

– Ihr soldat nahm meine Armbanduhr weg. Ich fordere dieses Ding zuruckzukehren und die Schuldigen zu bestrafen (Ваш солдат забрал у меня ручные часы. Я требую вернуть мне эту вещь и наказать виновного), – спокойно, как у себя в штабе, проговорил немец.

– Что скажешь, солдат? – спросил человек в меховой безрукавке, накинутой поверх гимнастёрки, так что петлиц и наград на ней не было видно. Это был командующий 21-й армией Иван Михайлович Чистяков, которому только десять дней назад было присвоено звание генерал-лейтенанта.

– Как есть, врёт фашист, – вскочив и поедая начальство глазами, заявил Бессуднов.

– Ну-ка, расскажи поподробней, как ты генерала в плен брал, – неожиданно вмешался начальник особого отдела Сорокин со скромными двумя шпалами в петлицах, что соответствовало званию майора, хотя по другому ведомству он, возможно, числился и не так. Бессуднов буквально поминутно доложил всё, начиная от камеры в тюрьме, где они с Жумаевым нашли немцев, до прибытия в штаб армии.

 Возникла пауза, которую поспешил заполнить член военного совета армии генерал-майор Богдан Спиридонович Тыкин, бывший до войны вторым секретарём обкома КПСС Запорожской области, толстый, краснолицый человек в кителе-сталинке, еле застёгнутом у него на животе. Трескучий демагог, не умея ничего организовать, не разбираясь в штабной работе и хозяйственной деятельности, он постоянно бомбардировал военный совет фронта донесениями, а по сути дела доносами «о негативных фактах, имеющих место быть в 21-й армии», и сидел у командующего армией как заноза в заднице.

– Я так думаю, надо провести дознание, а солдата арестовать и в трибунал.

– Предлагаю обсудить всё в узком кругу, а пока, капитан, – обратился Чистяков к ординарцу, – отведи солдата в караульное помещение, отбери у него оружие и пусть за ним присмотрят. Слушай, заодно убери отсюда немца, пусть его покормят что ли, а то уже в кабинете пахнет хуже, чем в солдатской казарме после ночного сна. Кстати, назначь к немцу двух, а лучше трёх караульных, пока за ним от Рокоссовского не приехали.

В кабинете командующего, кроме него самого, остались Тыкин, Сорокин и начальник штаба генерал-майор Жеребин, который вместе с Чистяковым воевал ещё в Гражданскую войну.

– Прошу высказываться, – обратился к присутствующим Чистяков.

– Партия всегда уделяет самоё серьёзное внимание моральному состоянию доблестных бойцов Красной Армии, завёл свою шарманку Тыкин. – В то время, как лучшие сыны нашей Родины отдают свои жизни, находятся отщепенцы, которые фактами мародёрства и грабежа позорят высокое звание защитника страны.

– Но факт кражи, или, как говорит уважаемый член военного совета, мародёрства надо ещё доказать, пока что это облыжное обвинение, – вмешался Жеребин, у которого от этой трескотни сводило скулы.

И тут Тыкин изрёк фразу, которая спасла сержанта Бессуднова от штрафбата, а может быть и от высшей меры,

– Я уверен, что этот рыжий у немца часы увёл, уж больно у него рожа хитрая. Да вы что, наших братьев-славян не знаете? Где что плохо лежит, они тут же попятят. Вот третьего дня на складе 171-й дивизии…

– Постой, постой, значит член военного совета, генерал-майор, коммунист Богдан Спиридонович Тыкин считает, что наши бойцы не освободители советского народа и всего прогрессивного человечества от немецко-фашистских захватчиков, а жалкая кучка хапуг, воров и жуликов, – начал громить Чистяков незадачливого политработника его же оружием. Как всякий трус и просто неумный человек, Тыкин начал оправдываться, чем поставил себя в ещё более глупое положение и, как говорят шахматисты, «позицию полностью проср…л».

 По предложению Жеребина сержанта Бессуднова досмотрели, обшарили его вещмешок, конечно же, ничего не нашли и отправили обратно в полк, а уж награду за немецкого генерала получили совсем другие люди.

За обедом довольный Чистяков – ещё бы, ведь на его участке фронта взяли в плен генерала, позволил себе лишнюю рюмку и обратился к приглашённому на обед Жеребину:

– Иван, я всё-таки думаю, что этот рыжий сержант часы у немца спёр, ну и правильно сделал. Наш толстомордый горлопан, который и пороху-то не нюхал, а только бумагу за бумагой на меня начальству строчит, никогда не поймёт разницу между военным трофеем и добычей мародёра. Ну расстреляли бы солдатика перед строем за поганые немецкие часы, а в атаку вместо него Тыкин, что ли, пойдёт? Я тебе так скажу – почти два года на передовой, да ранение – такого солдата ещё поискать надо. Ну, давай, ещё по одной и хватит, а то впереди делов немеряно.

Вернувшись в полк, Бессуднов первым делом нашёл старшего сержанта Сашку Казёнова, с которым они вместе выходили из окружения под Харьковым и прошагали сотни горьких километров отступления, пока не упёрлись в Сталинград. Казёнов вернул ему часы, которые Бессуднов, как учил его Клин, успел «сбросить», пока, конвоируя немцев, прикуривал.

Всезнающий Лёвка Либерман из соседней роты внимательно осмотрел, как он выразился, «заграничный экземпляр» и поставил диагноз – «чистая Швейцария, фирма ОМЕГА, корпус платина, но это мало кто понимает – будут думать, что стальные, лучше их не засвечивай, а то уведут».

Где-то спустя полгода часы пропали, причём в самой простой ситуации. Их батальон стоял на переформировании километрах в тридцати от передовой. Ночевали в какой-то избе, утром гурьбой побежали на речку помыться, и Виктор оставил часы в вещмешке. Когда после завтрака бойцы вернулись в избу, часов в вещмешке не оказалось. Пополнение в батальон ещё не прибыло, все были свои, неоднократно побывавшие в боях, проверенные порохом и кровью, и не на кого было грешить. Бессуднов погоревал и, утешившись пословицей «Бог дал – Бог взял», решил больше не горевать, хотя обидно было до слёз.

В январе 1944 года при освобождении Кировограда их полк наткнулся на ожесточенное сопротивление немецкой пехоты. Во время внезапной контратаки фашистские танки прорвались в расположение штаба полка, в результате чего их отделение попало под фланговый огонь танкового пулемёта, и трое бойцов, включая лучшего друга Бессуднова Васю Песню, были убиты. Хлопец из Краснодара, весёлый, щедрый, всегда готовый выручить в трудную минуту, неутомимый любитель слабого пола был душой их подразделения. Фамилия Песня удивительно подходила этому красивому парню. Выпив, он мечтал, как после войны друзья соберутся у него дома, в саду под вишнями, и будут гулять всю ночь до утра, а самые красивые девушки будут их любить.

Перед тем как похоронить друга, Виктор расстегнул на нём гимнастёрку, чтобы достать солдатский медальон, и с удивлением обнаружил на шее убитого, помимо пластмассового пенальчика с личными данными, холщёвый, довольно увесистый мешочек, который он машинально засунул в карман ватника. Вечером, когда бойцы уже уснули, а он всё сидел и курил, Виктор вспомнил о находке и достал мешочек с туго затянутым узлом. Ещё не открывая его, он понял, что там находится, расстелил на снарядном ящике, который заменял стол, чистую портянку, финкой разрезал узел, высыпал содержимое и остолбенел. На портянке, помимо разных золотых колец и зубных коронок при свете коптилки тускло мерцали его часы. На всякий случай, он поднёс часы поближе к глазам и прочитал на циферблате номер, который помнил наизусть – 1453. Внезапно Бессуднова охватила дрожь, как семь лет тому назад, когда Клин объявил, что они убили человека. Он посидел, немного успокоился и, подцепив мизинцем скромное колечко с заманчиво сверкающим прозрачным камушком величиной с фасолинку, убрал его вместе с часами в карман своей гимнастёрки.

Затем свернул «козью ножку» потолще, не пожалев махорки, вышел на воздух и закурил. Он думал о том, что слаб человек, что сам он недостаточно хорошо разбирается в людях, если не смог разглядеть в лучшем друге сидевшую в нём червоточину, и как это в одном человеке может быть одновременно плохое и хорошее.

Наутро Бессуднов, ничего не объясняя, раздал товарищам содержимое мешочка, а на вопрос Казёнова «откуда взялись часы?» посмотрел так, что тот предпочёл заткнуться.

Когда через тридцать лет к Бессудновым в гости пришёл жених дочери Ирины со своими родителями, чтобы познакомиться, глазастая будущая свекровь не удержалась и спросила у будущей тёщи:

– Зинаида Николаевна, откуда у вас такое замечательное колечко? Мне кажется, что в этом брюлике карата полтора, не меньше.

Зинаида выразительно посмотрела на мужа, и тот сказал:

– Вы знаете, это длинная история, пойдёмте лучше за стол, а то водка согреется.

Войну старшина Бессуднов закончил под Берлином, а домой попал только через полгода. Дед Кривошеин уже два года как покоился на Кунцевском кладбище, Егоровна, на которой держалось всё хозяйство, похоронив его, переехала в Рублёво, дома было тоскливо и неприкаянно. Пока Витька был на фронте, Сашка женился, привёл молодую в дом, но та оказалась такой же неумехой, как и его мать. У них уже родились двое детей и, вроде бы, намечался третий. Мишка, как дед и ожидал, пошёл в гору. После службы в Управлении Тыла Красной Армии, его перевели в Наркомат Финансов СССР, и он получил комнату в Москве, на Арбате.

 Витька осмотрелся, проведал соседей, сходил к деду на кладбище. Могила с покосившимся сосновым крестом была неухожена. Была зима, и внук решил привести могилу в порядок ближе к лету, а пока заняться крестом. Сначала он разыскал дедов инструмент, привёл его в порядок, а затем из дубовых плах, которые хранились много лет на чердаке, изготовил православный крест, отвёз его на кладбище и установил на могиле. На кресте кладбищенский гравёр за две банки тушёнки и махорку нанёс надпись золотом – «Русский матрос Виктор Кривошеин 1868 – 1943».

Перед уходом в армию Виктор продал своих голубей, а деньги принёс деду, но тот от них отказался и велел отдать Егоровне. Мать писала ему в письмах, что ещё больше года после его ухода на фронт, к ним прилетали голуби, кружились над голубятней, садились на крышу и нагул. И теперь, вернувшись домой, он никак не решался зайти на голубятню, поскольку уж слишком многое было связано с этим местом.

На Крещение прошёл сильный снегопад, а затем подморозило. Двор обильно завалило снегом, так что было трудно пройти. Сияло яркое солнце, и на снегу были видны следы валенок отца и Сашки, которые под утро пробирались на работу в депо. Мать на завтрак разогрела вчерашней картошки с салом, но есть не хотелось, и Виктор решил натощак почистить дорожки от снега – авось разгуляется аппетит. Вначале дело пошло медленно, но потом он втянулся, скинул ватник, оставшись в свитере и нательной рубахе, и разохотившись «погнал» в глубину сада. Опомнился Виктор, только упёршись в дверь голубятни, к двери которой когда-то было прибито чучело ястреба.

Переодевшись в сухое, он с аппетитом позавтракал, перекурил и, взяв ключи, висевшие над притолокой двери на кухню, отправился на голубятню. С трудом открыв оба замка и отгребая снег ногой, зашёл в помещение. Судя по паутине и толстому слою пыли на полу, здесь давно никого не было. Виктор осмотрелся и поднялся на второй этаж. Дверь, ведущая на нагул, была открыта, и яркое солнце освещало всё вокруг. В нагул сквозь сетку нанесло много снега, и он вспомнил, как зимой, когда он завешивал сетку мешковиной, голуби беспокойно хлопали крыльями и громко гулили. Он бросил взгляд на гнездо своей любимой пёстрой голубки Купавы, которую он выходил после того, как на неё напал ястреб, и внезапно заметил там какую-то бумажку, придавленную камнем. Он развернул её и сразу узнал почерк деда. Высокие колючие буквы ровными рядами заполняли бумажное пространство листа, на котором невозможно было обнаружить даже малейшую помарку.

«Витька, слава Богу, ты живой. Я всегда верил, что с большевиками или без, а  германцев мы одолеем, вот только жаль, что столько народу зазря положили.

О главном.

Теперь ты за хозяина, поскольку ни Сергей, ни Антонина, а уж тем более Сашка, к этому делу приспособлены быть не могут.

Перво-наперво убедись в том, что мои «закладки» на месте. Лишнего не трать – только самое необходимое: здоровье, питание, жильё.

Никого не слушай, решай всё своим умом, в интересах семьи.

На работу устройся на Патронный завод по своей слесарской специальности, за деньгами с места на место не прыгай. В начальники не лезь – помни их основной лозунг «Рабочий класс – главный».

После войны народ на радостях язык распустит, мол, мы победители. Вот тут-то и начнут гайки закручивать, да головы сносить, так что помалкивай. Тем более, что стукачей вокруг ещё при царском режиме хватало, а уж сейчас их как грибов после дождя. Запомни – плетью обуха не перешибёшь.

Может это и не моего ума дело, но в расчёт прими. У Егоровны есть внучатая племянница Зинка, может быть, ты её помнишь, она на свадьбу к младшей дочери Акима приезжала? Девка она пригожая и рукодельная, а главное – расчётливая. Помнится, Егоровна говорила, что она хозяйка хорошая, всё в руках горит. Приглядись, да и тебе помощь по дому будет.

За Мишку не беспокойся – этот и с дерьма сметану снимет, так что его в расчёт не бери. Ежели что и попросит – смотри по обстоятельствам, а главных нахлебников я тебе перечислил.

Чуть не забыл. Сашкину жену не обижай, она девка неплохая, правда, неумёха. Боюсь, ей с таким мужем да  детьми и так несладко.

На всякий случай оставляю тебе пару адресов. Люди надёжные, если будут живы, то помогут.

Наш покровитель Святитель Николай Угодник и день его 19 декабря. Я в церковь ходить охотником не был, сам знаешь там кликуши, старухи богомольные, да попы-стукачи. Так вот, в этот день перед Иконой Николая Угодника, что у меня в комнате висит, не забывай свечку зажигать и «Отче Наш» прочесть, вроде как память обо мне будет.

Храни тебя Господь, унтер-офицер 1-й статьи, боцман (и размашистая подпись)

 

     Кривошеинъ Викторъ сынъ Алексеевъ

                                                     марта 1943 года двадцать первое число».

 

Виктор ещё раз перечитал письмо, аккуратно сложил и спрятал в карман. Затем достал папиросу из трофейного немецкого портсигара, закурил и смахнул со щеки слезу, выкатившуюся из глаза, вроде как из-за табачного дыма.