Виктор ДОБРОСОЦКИЙ. РАССКАЗЫ: "Папа Ганс", "Жора", "Миллионерша"

Автор: Виктор ДОБРОСОЦКИЙ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 184 | Дата: 2017-05-05 | Комментариев: 0

 

Виктор ДОБРОСОЦКИЙ

РАССКАЗЫ

 

ПАПА ГАНС

 

Это был ничем не примечательный осенний день. Москва галдела шумом спешащих автомобилей. Я шёл по привычке на работу, и неожиданно в моём воображении возник облик моего немецкого друга, нет, не друга – человека без определенного формального циркуляра, придуманного людьми. Это был просто Папа Ганс. Почему-то в памяти всплыла картина, когда много лет назад в лихие голодные восьмидесятые-девяностые, когда я приезжал к нему в гости, он тайком от Мамы Волтраут давал мне пятьдесят марок с просьбой не говорить ей об этом. Мама Волтраут, в свою очередь, через полчаса подходила ко мне, давала мне пятьдесят марок и просила не говорить об этом Папе Гансу.

Папа Ганс часто повторял мне: «Ты будешь великим человеком, я это знаю, я верю в тебя, и когда ты им станешь, не возвращай нам эти деньги, а купи Маме Волтраут золотые сережки». Он говорил это очень трогательно, показывая для убедительности на свои уши, боясь, что я не пойму его немецкого...

Вечером, придя домой, я почему-то снова вспомнил эту сцену из прошлого, и у меня в сознании вновь возник образ Папы Ганса. Необъяснимое чувство заставило меня принять решение: ехать срочно в Берлин, увидеть стариков и исполнить свой долг. На следующий день я купил серёжки с бриллиантами и срочно вылетел в Берлин.

Папа Ганс встречал меня на своей машине с Мамой Волтраут и сразу повёз в ресторан. Щедрости в угощениях не было предела. Это были и знаменитые немецкие рульки, шнапс и, конечно же, смальц с хлебом. Папа Ганс совсем не ел. Он смотрел на меня очень странным, таинственным взглядом, то улыбаясь, то задумываясь о чём-то своем, совсем не относящемся к теме нашего разговора. Именно в ресторане я передал ему мою научную монографию с автографом.

Мама Волтраут по секрету сказала, что Папа Ганс накануне плакал, узнав, что я стал доктором и сенатором.

Я чувствовал, как он, перелистывая непонятные страницы, сжимал с гордостью и любовью мою научную книгу и с трепетом пытался вчитаться в непонятный ему язык...
 

Познакомились мы случайно на вокзале в 1985 году, когда я, как руководитель комсомольской делегации, приехал с группой молодёжи в Берлин на празднование Нового года. Это было незабываемое время перестройки, когда нам казалось, что рушатся границы и Европа заключила нас в свои дружеские объятия.

Мы прибыли на центральный вокзал Берлина поздно вечером, но никто нас почему-то не встретил. Я растерянно стоял с тридцатью туристами из России на промозглом перроне, под мокрым снегом и ветром уже полчаса, когда к нам подбежала приятной наружности девушка и быстро сказала с сильным акцентом, нараспев:

– Меня зовут Корнелия. Я ваш гид. Извините.

Я очень обрадовался, что нашёлся сопровождающий, и сразу простил Корнелии её опоздание.

Мы сели на электричку и помчались в направлении нашей гостиницы на окраину Берлина. Корнелия была, как мне показалось, очень скромной и молчаливой девушкой. Мне же, напротив, хотелось подробно обсудить программу нашего пребывания в Берлине.

– Расскажите мне о программе на завтра, – предложил я, после того как мы устроились в удобных креслах вагона.

– Я бы...ла в Ленин...граде, – пропела Корнелия.

В этот момент я понял, что мой гид не молчалив, а просто не знает русского языка.

 

Тем не менее десять дней новогодних праздников пролетели весело, и язык молодости и восторга жизни стал для меня и Корнелии общим языком.

Поздно вечером мы уезжали из Берлина. Практически все ребята купили себе долгожданные подарки – недоступную в СССР аудиотехнику – и на перроне со счастливыми возгласами наперебой рассказывали друг другу о своих драгоценных приобретениях.

Корнелия на вокзал пришла зачем-то со своими родителями. Это были Папа Ганс и Мама Волтраут. Так они мне представились, и так я их называл всю жизнь.

Отправление поезда по погодным условиям задержали на два часа, и мы стояли на перроне и о чём-то говорили и говорили. Неожиданно Папа Ганс спросил:

– А вы не приедете к нам в гости?

Я ответил:

– Конечно, приеду, если вы вышлете приглашение.

 

Я вернулся в Волгоград и быстро, в суете важных и неважных дел, позабыл об этой встрече, но ровно через две недели мне пришло приглашение приехать в Берлин в гости к Папе Гансу. Так началась долгая и очень странная дружба между двадцатипятилетним парнем и шестидесятипятилетними пожилыми людьми.

Это была первая, но одна из многих моих частных поездок в Берлин. Папа Ганс и Мама Волтраут приезжали, в свою очередь, в Волгоград. Вселенская боль и вина за преступления нацистов не покидали Папу Ганса. Он ненавидел фашизм и все время вспоминал доктора Татьяну, которая после медобследования в одном из немецких лагерей для пленных отпустила его по состоянию здоровья. Папа Ганс шёл домой несколько дней, голодный, изнурённый болезнями и молил только об одном – о здоровье доктора Татьяны. Он не был на передовой, он был заправщиком самолётов, попал в армию насильно, искренне ненавидел войну и передал любовь к русским своим детям.

Наша странная дружба крепла с каждым годом. Папа Ганс высылал из Германии гуманитарную помощь в обнищавшую от развала СССР Россию. Он подарил мне свой маленький «Тарабант», о чём написала тогда вся местная волжская пресса. Ещё в Германии он учил меня водить «Тарабант» и чинить его, если вдруг поломается. Он делал всё, чтобы я был счастлив, и, главное, всегда по-отцовски гордился мной.
 

После ресторана мы поехали домой. Это был традиционный, самый любимый момент наших встреч – момент раздачи подарков. Приехала к родителям и дочь Корнелия с мужем и маленьким сыном.

Я начал подношение своего подарка издалека, рассказал всем о своём обещании Папе Гансу подарить Маме Волтраут серёжки и закончил свою речь словами:

– Вот такая история.

Папа Ганс прослезился.

– Хорошая история, но я её не помню. Я, видимо, тогда шутил.

– А я не шутил, я привёз эти чудесные сережки в подарок Маме Волтраут.

Я быстро достал завёрнутые в подарочную упаковку серёжки и передал их маме Волтраут.

Я в тот момент был самым счастливым человеком в мире. Старики смотрели на блистающие яркими переливами драгоценные камни, и мне казалось, что их слёзы сверкают ярче бриллиантов, потому что это были слёзы бесконечного счастья.

После обмена подарками началось восторженное веселье с вином. Корнелия с мамой примеряли серёжки по очереди с разными нарядами, а Папа Ганс держал меня за руку и сжимал её то ли от благодарности, то ли от воспоминаний, внезапно нахлынувших на него.

Уходя, мы все вместе сфотографировались на память, и я почему-то спросил Папу Ганса:

– Как самочувствие?

– Бывало лучше, – очень грустно ответил старик, и мне показалось, что голос его задрожал.

Наутро я выехал во Францию, и в этот день Папы Ганса не стало. Он умер спокойно, попрощавшись со всеми. Пригласил нотариуса и изменил завещание. В завещании он выделил деньги для перевода моей научной монографии на немецкий язык.

– Он любил тебя, как сына, – сказала по телефону Корнелия. – Он должен был умереть давно, но ждал твоего приезда, чтобы проститься.

Она заплакала, и я почувствовал щемящую боль в груди и искреннюю скорбь от потери очень дорогого в моей жизни человека – Папы Ганса.

 

 

ЖОРА

 

«Кинотавр» набирал силу. Сила эта была не в качестве фильмов, а в общем нарастающем восторге всех представителей развлекательной индустрии кино от Моря, Солнца, Сочи. Я был на этом празднике впервые и не в полной мере понимал чувства хозяев праздника. Для меня это была однодневная, в большей мере познавательная поездка. Я видел много знакомых лиц, много знакомых глаз, которые ранее встречались на моём пути, но уже растворились в памяти силуэтами мелькающего железнодорожного перрона жизни.

Очередной фильм о смысле жизни в России уже после пятнадцати минут просмотра вызвал у меня желание покинуть кинотеатр и отправиться в бар. Я не понимал, зачем я пошёл не на море, а именно в бар – видимо, по генетической привычке русского человека обдумывать с бокалом вина новые смыслы, которых на самом деле никогда не было и не будет.

Неожиданно я услышал знакомый голос. Обернувшись, я увидел известного продюсера Серегу в компании популярных актёров. Мы обнялись и из соображений утоления голода прошли из бара в ресторан.

Прямо на входе нас встретила приятной наружности девушка не более двадцати пяти лет на вид, в фирменной одежде официанта, пошитой из тонкой голубой вискозы. Платье девушки было удивительно в тон и морю, и её небольшим голубым глазам. Черты лица были некрупными и представляли собой смесь славянской и азиатской цивилизации: высокий лоб, зачёсанные в пучок русые волосы, явно выраженный приплюснутый маленький нос и аккуратные пухлые губы.

Девушка устало улыбнулась, застенчиво показав нам белые неровные маленькие зубы и слегка виднеющиеся десны.

Я посмотрел на её бэйдж и с улыбкой спросил:

– Вика, вы нас не желаете вкусно покормить?

Она с грустной улыбкой кивнула и повела через зал к большому столику. Неожиданно за небольшой декоративной пальмой нашим взорам открылась прекрасная панорама Чёрного моря. Нас невольно охватил восторг от ярких красок радостного пейзажа пальм и моря.

«Мяу! Мяу!» – услышали мы очень странного тембра, надрывистый, с хрипотцой кошачий крик и невольно обернулись.

Прямо за пальмой в тени стояла большая клетка с огромным попугаем. Это был настоящий сказочный говорящий попугай из детства: с зелёным одеянием, украшенным красным галстуком, и синими штанами из перьев.

Официантка заметила наш интерес и с нескрываемой любовью сказала:

– Это Жора – наша гордость. Но он больше любит, когда его зовут Георгием.

– А можно мы купим Георгия и увезём в Москву? Он грустный у вас такой... – пошутил я.

Вика посмотрела на меня с явной обидой и совершенно искренне произнесла:

– Но как же мы здесь без Георгия?! – Затем ее тон стал сухим и официальным: – Вот ваш столик и меню. Знакомьтесь, через пять минут я подойду.

Мы сели и, будучи с утра голодными, быстро сделали традиционный заказ города Сочи – жареные барабульки.

Попугай вёл себя очень нервно, то мяукая, то гавкая, то выкрикивая: «Больно, дурак? Больно, дурак?».

Перед подачей десерта я спросил Вику:

– А почему Георгий кричит с таким надрывом такую странную фразу: «Больно, дурак, больно?».

– Люди злые, обижают его, тычут в него палками, чтобы он с ними говорил, то есть повторял всякую глупость. Но Георгий наш только доброту понимает, он не терпит зла, замыкается и молчит. А они тычут и тычут его палкой, приговаривая: «Говори, дурак! Больно, дурак?». А сейчас он жалуется вам. Чувствует, что люди вы добрые.

От трогательной речи официантки у меня защемило сердце, и я совершенно искренне сказал:

– Давай мы заберём Георгия в Москву. Его не будут там обижать. Он будет летом жить у меня на лужайке рядом с прудом и будет счастлив.

– А зимой мы будем переносить его в мой шикарный зимний сад с другими птицами. У меня большой красивый зимний сад, – неожиданно вступил в разговор Сергей.

– Но как же так! Мы все будем скучать по Георгию! Мы его любим! – наивно, по-детски воскликнула девушка.

– Мы установим видеосвязь с рестораном, и вы в любую минуту сможете поговорить с ним.

– Правильно, правильно, – внезапно подтвердил попугай.

Мы от неожиданности обернулись на Георгия.

– Вот он какой умный у нас. Умнее, чем многие люди, – с гордостью заметила девушка и улыбнулась.

– Представляете, вы включаете связь, а там ваш Георгий сидит, развалившись, около пруда. В одной лапе у него сигара, в другой бокал «Хеннесси». И он говорит вам: «Я счастлив! Я счастлив…» – начал фантазировать я и неожиданно увидел вселенскую грусть и тоску в Викиных глазах с яркими набегающими слезами, в которых отражалось море.

Я невольно прервал свои фантазии, и за столом возникла странная тишина. Все мы, поражённые, смотрели на трагический, сейчас почти иконоподобный лик девушки, думающей о чём-то очень важном в её жизни.

Пауза длилась не меньше минуты; наконец Вика пришла в себя и тихо, с поразительной искренностью и детской прямолинейностью произнесла:

– Может быть, вы кого-нибудь из нас возьмёте с собой?

С этой минуты каждый из нас по-другому увидел эмоциональный ряд «Море, Солнце, Сочи». Без счастья они выглядели грустно.

 

 

МИЛЛИОНЕРША

 

Я летел в Киргизию впервые и, к моему удовольствию, не работать, а  путешествовать. Киргизия в моём сознании смешивалась романтическими образами из путеводителя путешественника: загадочное по красоте и шестое в мире по глубине озеро Иссык-Куль, древний красавец Бишкек, величественная Ферганская долина, недосягаемые горные массивы Тянь-Шаня, Памира и самый северный семитысячник на земле Пик Победы. Да, и ещё плантации нежного хлопка, исцеляющий кумыс и – особо подкупающее дружелюбием – государственный русский язык.

Приземлившись в комфортабельное кресло в первом классе «Аэрофлота» и ожидая начало полета, я блаженно размышлял о приятной встрече с неизвестной романтической страной. Неожиданно мои фантазии прервала красивая киргизская женщина лет тридцати пяти. Она стремительно вошла в салон, дежурно поздоровалась сначала со стюардами, а затем, заметив мой любопытный взгляд, улыбнулась мне, слегка обнажив свои красивые ровные и белые как жемчуг зубы. Положив свою модную сумку из коллекции «Шанель» на багажную полку, незнакомка села со мной рядом и пристегнула ремень.

– Здравствуйте. Чуть не опоздала на рейс – пробки. Меня зовут Гульнара, – улыбнувшись, произнесла она.

– Красивое имя! – сделал я дежурный комплимент.

– Да, красивое. С персидского это «цветок гранатового дерева», – пояснила красавица и снова – как мне показалось, слегка кокетливо – улыбнулась.

– Теперь я знаю, как прекрасен цветок гранатового дерева, – искренне восхищаясь красотой женщины, произнес я.

Гульнара действительно была прекрасна. Несмотря на свой невысокий рост, она имела стройную и очень привлекательную фигуру: длинная шея, украшенная ожерельем из голубых топазов, которые спускались ручейком к её высокой изящной груди; идеальная осанка и длинные ровные ноги,  подчёркнутые чёрным с кружевами платьем. Восточный эталон  красавицы не допускал ни одного изъяна на её лице: большие карие глаза, аккуратный кокетливый носик, страстные губы и, конечно, редкие для славян чёрные, блестящие густые волосы, собранные в толстый сноп.

Я представил себе, как выглядит эта женщина с распущенными волосами, но в этот момент стюард подал нам шампанское, и мы, улыбнувшись друг другу, выпили за знакомство.

Сразу после взлёта, видимо, от выпитого романтического напитка  женщина заметно оживилась и неожиданно произнесла:

– А вы мне сразу понравились.

– Это почему же? – удивился я.

– У вас животик такой красивый, большой в смысле. Видно сразу: настоящий красивый, благополучный мужчина.

Я не знал, что и сказать, кроме как пошутить:

– Вы определяете красоту мужчины по животу?

– Да, – невозмутимо произнесла красавица, – то есть не только, но это главное. У вас красивое лицо; но без живота, у нас считается, мужчина не может быть красивым. Без живота – это бедняк или больной злой язвенник, завистник. В нашем народе живот у мужчины – это знак его удачливости, богатства, да и главный признак того, что жена у него хорошая. А хорошая жена – это тоже большая заслуга мужчины. У моего мужа живот тоже большой. Он у меня тоже красивый, но не богатый. Зато я миллионерша, я богатая. Значит, и он живёт хорошо при хорошей жене. Жена должна жить ради мужа.

– Вы бизнесмен? – удивился я.

– Нет, что вы, что вы! Какая я бизнесвумен, – поправила мою глупую оговорку Гульнара. – Посмотрите на меня. Я ничего не понимаю в бизнесе. Я просто миллионерша.

– Это как – «просто миллионерша»? – изумился я.

– Это интересная история. Вы хороший человек, и я вам её расскажу, – произнесла загадочным голосом красавица. Она своими по-детски пухлыми губками, сложенными в розочку, сделала маленький глоток белого вина, поданного приветливым стюардом к обеду, и о чём-то задумалась, видимо вспоминая, с чего начать.

– Я хороший человек: у меня хороший и добрый живот, – пошутил я, чтобы заполнить образовавшуюся паузу.

Гульнара приняла на секунду кокетливо-обиженный вид, а затем  серьёзно заговорила:

– Вы зря смеётесь. У вас добрые глаза, но живот – это тоже признак доброты. Значит, вы не жадный, не экономите на пище, а следовательно, угощаете своих друзей. Это и есть доброта. Народные приметы имеют большие философские корни. Они проверены поколениями наших предков. Так вам интересно узнать, как я стала миллионершей, или весь полёт будем восхвалять ваш живот? – не дожидаясь ответа, Гульнара сделала маленький глоток вина и начала рассказ.

Читателю известно, что самое сокровенное можно рассказать только незнакомым людям в поездах и самолётах в надежде и уверенности, что больше ты их никогда не увидишь и откровения растворятся в земном эфире вместе с твоими случайными попутчиками.

 

– Мы с братом родились в среде партийной элиты Киргизской Советской Социалистической Республики. Наш отец был до мозга костей коммунист, отдающий все свои силы ради светлого коммунистического будущего. Мы редко видели его дома. Всеми вопросами занималась мама, а папа постоянно строил коммунизм. И вот в одно мгновение вся благополучная жизнь нашей семьи дала трещину из-за той чудовищной, как тогда казалось, катастрофы, которая не умещалась в обыденном сознании людей в Киргизии: прекратил существование Советский Союз. Наша бедная республика осталась один на один с этим огромным миром лжи и насилия, где нам предстояло самим выживать и строить новую жизнь. Мой отец был вторым секретарём горкома партии…

– Я вспомнил анекдот про второго секретаря, – перебил я рассказ Гульнары, чтобы как-то погасить её серьёзный настрой: – Приходит второй секретарь райкома партии поздно ночью. Ложится под бочок своей жене и причитает жалобно: «Надоело! Как за границу ехать, так едет первый. Как пленум готовить, так это второй. Как в Москву на пленум ехать, так это первый. Как выговоры за всякую ерунду, так это второму. Надоело. Все второй и второй». Жена, зевая, сквозь сон говорит: «Будешь приходить раньше – будешь первым».

Я засмеялся над своим анекдотом один: моя знакомая только вскользь заметила:

– Мама не изменяла отцу. Этот анекдот не про него.

А затем с тем же задумчивым видом продолжила:

– Отец неожиданно из ярого коммуниста-интернационалиста превратился в махрового националиста. Он стал создавать новую националистическую партию. Мне было тогда семнадцать лет, и я не могла, как и мой брат, отказаться от русского языка, от русской культуры, которую мы впитали вместе с молоком матери. Это был ужасный период жизни нашей ранее дружной семьи, период, полный постоянных скандалов с отцом. Очередной конфликт закончился ультиматумом папы: или мы с братом вступаем в его партию и предаем забвению всё русское, или он выгоняет нас из дома. Мне тогда только исполнилось восемнадцать, а брату – двадцать, и мы сделали свой выбор: ушли из отчего дома. К чести отца, он подарил мне двухкомнатную квартиру в центре Бишкека, а брату – однокомнатную, в хорошем новом жилом массиве города.

К тому времени я была обручена с сыном крупного партийного вождя, который тоже, как и отец, быстро перекрасился в другие цвета флагов и стал общественным деятелем – депутатом новой республики. К слову, все партийные функционеры с лёгкостью, как меняют галстуки, поменяли тогда свои убеждения и ловко пристроились при новой власти, держа на всякий случай в сейфах свои партийные билеты членов КПСС.

У нас в стране девушки рано выходят замуж, и в девятнадцать мы сыграли свадьбу. Мой муж, прожив всё своё детство в достатке, не был приспособлен к борьбе за выживание. Он, окончив университет, пытался работать журналистом, чиновником, даже строителем и всё бросал, бросал, бросал. Он очень у меня талантлив, очень умён, очень красив. Посмотришь на него – и сразу видна порода. Благородства у него на сто современных мужчин хватит, а гордости на тысячу. Одним словом, искал он себя в бизнесе, науке, власти и нигде не нашёл. Одни разочарования. Везде ему казалось, что его не ценят, не понимают. Весь мир не понимал его, кроме меня. Он играл на рояле концерты Рахманинова, наизусть читал целые поэмы Пушкина. Я очень любила и сейчас люблю его. Так вот, он окончательно бросил работу, и наш семейный корабль погрузился в пучину безденежья и жуткого ожидания краха. Всё, что у нас было, – это моя двухкомнатная квартира, его однокомнатная и наша большая любовь.

Мой муж опустил руки и ушёл в религию. Мы же мусульмане-сунниты и все свои неудачи, как правило, связываем не с собой, а с внешними врагами. Ну, это обычно для слабых людей. Я искала работу, но, будучи студенткой, могла подрабатывать или официанткой, или уборщицей. Это давало деньги только на хлеб. И вот однажды вечером, сидя на кухне и изучая предложения, где можно быстро заработать много денег, я наткнулась на объявление. Русская девушка Марина из самой Москвы искала в Киргизии  партнёра для организации бизнеса по продаже наших ковров и других предметов народного творчества. Она просила инвестировать пятнадцать тысяч долларов и за них давала пятьдесят процентов бизнеса. Я часами смотрела на фотографию Марины в интернете и любовалась её открытым добрым лицом. Сначала я хотела поехать в Москву познакомиться с ней, но денег на поездку у меня не было, и тогда я втайне от мужа продала свою двухкомнатную квартиру за пятнадцать тысяч долларов и выслала их по реквизитам незнакомки Марины.

– И вы никогда не разговаривали с Мариной, не видели её? Просто так послали деньги по реквизитам в интернете? – изумился я.

– Да, именно так. Вам кажется это сумасшедшим поступком; наверное, вы правы, но я была в отчаянье. Мне нужно было менять свою жизнь. Я не могла больше бороться одна. А Марина предстала передо мной как реальный шанс изменить жизнь. Да и отец говорил: выбирай людей по лицам и глазам. В глазах живёт Бог – не ошибёшься.

– И что дальше произошло с деньгами? – нетерпеливо произнес я.

– Через две недели Марина позвонила мне, поблагодарила за доверие, выслала мне учредительные документы, и мы создали совместную компанию. Марина оказалась одной из самых успешных бизнесвумен в России и создала целую империю, а я таким образом стала миллионершей и самой богатой женщиной Киргизии. Приезжайте ко мне в гости. Мой муж и дети будут вам рады.

– Почему же рады? Из-за живота? – пошутил я.

– Для нас достойно встретить православного человека – это большая честь.

Заметив на моём лице удивление, красавица продолжила:

– Все очень просто. Мы все православные.

– И муж? Я совсем запутался, простите меня. Вы же только что сказали, что он мусульманин-суннит… – искренне удивился я.

– Да, да, но в прошлом. И он, и я были мусульманами, но последние пять лет мы православная семья. Я расскажу вам правду, как это было.  Двенадцать лет мы с мужем хотели, но не могли иметь детей. У меня обнаружилась неизлечимая болезнь, которая называется врождённое бесплодие. Муж молился Аллаху, ездил в разные страны в паломничество. Я молилась тоже, пыталась лечиться в разных странах мира, включая Израиль, Америку и Германию. Светила мира подтвердили страшный диагноз. И вот однажды мне позвонила та самая Марина, мой компаньон по бизнесу, и сообщила, что в Загорске есть старец, лечащий от бесплодия. Муж меня отговаривал, ссылался на нашу религию, но я так хотела детей!

Женщина прервала свой рассказ, и я увидел на её глазах слёзы. Несколько капель медленно сползли по её щекам, но она, как в забытьи, продолжала говорить и говорить, как будто читала молитву:

– Так я с помощью светлой моей подруги Марины попала к старцу. Он глубоко и пристально посмотрел в мои глаза своими голубыми глазами, и внутри меня что-то стало происходить. Меня бросило в холод, потом в жар, голова закружилась, и казалось, я вот-вот упаду. Старец неожиданно заговорил, назвав меня по имени: «Гульнара, у тебя будет два ребёнка ровно через год. Я буду молиться за тебя. Всё будет хорошо. Иди, дитя моё, с Богом». После этих слов тепло блаженства стало греть всё моё существо. Я хотела жить и летать, как птица, Я была уверена, что рожу, и от радости воскликнула: «Что я должна сделать? Давайте я построю храм. Всё что угодно!» – «Ничего. Бог тебе даст знак, и ты сделаешь, как Он скажет. Всё в руках Бога», – сказал старец, улыбнулся своей добрейшей улыбкой, согревающей душу, и беззвучно исчез за колонной храма. Вот и вся история…

– Как вся история? – изумился я.

– Ах да. Конечно. Простите. Я прилетела домой, и через неделю мне приснился старец. Он сказал, что мне, моему мужу и моим будущим детям нужно стать православными, и тогда наступит долгожданная беременность.

– И что? – спросил я.

– Ничего. Я переговорила с мужем, и мы приняли христианство.

– Так просто? – высказал я своё удивление.

– Любовь – это не просто. После рождения малышей я поехала благодарить старца. Он сказал мне: «Бог помогает тем, кто умеет по-настоящему любить». Вот и весь секрет моего счастья. Вы должны понять, что это не обыкновенная связь, сотканная из похоти и прагматизма. Это жертвенная любовь. У меня лучший муж в мире. Столько лет борьбы за детей! Он меня не бросил, не предал, не изменил. Он верил в нашу любовь, он верил мне, он верил в Бога и жертвенно принял новую веру ради нашей любви и нашего счастья. Кстати, после рождения детей у него с Божьей помощью открылся дар педагога. Он так любит детей, что пошёл учителем в школу. Сейчас он уже директор. У нашего народа учитель выше богатства и чиновничьих почестей. Поэтому он в семье был и остается самым главным, –  так миллионерша завершила свой рассказ, а потом, помолчав, добавила: – Ваш Бог самый лучший.

«Ваш Бог самый лучший» – эти слова милой миллионерши долго звучали в моём сознании, и в воображении вставали герои этого правдивого и наивного рассказа открытой, простодушной киргизки, которая творила свою судьбу с чистотой дыхания гор, обращённых к Всевышнему.