Леонид КОРКОДИНОВ. РАССКАЗЫ. Воспоминания о давней солдатской службе в музыкальных войсках (1994-96)

Автор: Леонид КОРКОДИНОВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 158 | Дата: 2017-04-12 | Комментариев: 0

 

Леонид КОРКОДИНОВ, священник   

РАССКАЗЫ

Воспоминания о давней солдатской службе в музыкальных войсках (1994-96)

 

 

Нательный крестик

 

Сегодня Пасха!

В казарме нет приятной суеты к празднику, но он – вокруг. И наполняет собой воздух и проникает в души воинов-музыкантов. 

У многих из них есть нательные кресты и уважительное отношение к христианскому символу. Для одного это память о бабушке или матери, что надела крестик на сына как благословение, для другого – оберег от зла, для третьего – «оружие на диавола»... В любом случае, многие крещёные солдаты не считают его обычной висячей безделушкой. И стало это понятным сегодня же, когда старшина всем приказал крестики снять.

Армия переходила на летнюю форму одежды. У здешнего осеннего призыва то было первое лето «в сапогах». Приказывалось для всех – расстегнуть верхнюю пуговицу кителя (что уже негласно дозволялось только старослужащим) и закатать до локтя рукава. Молодые воины с радостью выполнили новый приказ и заважничали, чувствуя себя повзрослевшими. Да вот незадача: у некоторых ранее незаметные нательные крестики оказались на виду. 

– Армия – светское учреждение, и все ритуальные атрибуты должны быть убраны, – мудрёно выразился старшина, а потом просто добавил перед строем: «Крестики немедленно снять! Чтоб я их больше у вас не видел!».

– Не ты мне его надевал, и не тебе снимать! – выкрикнул из строя Лёха Пьянзин. Это было неожиданно. Солдат барабанщик даже немного позавидовал такой храбрости: «вот ведь, и в наши дни бывают духовно смелые люди».

Промолчав, старшина спокойным голосом мирно сказал: «Ребята, перевесьте крестики так, чтобы на груди их не было видно». 

– Разойдись! – тут же яростно скомандовал он. Все разошлись кто куда. Барабанщик отправился в раздевалку, там тихо… Нашёл шнурок подлиннее и, встав возле подоконника, перекрестился, а затем, порвав старую, со множеством узелков верёвочку, снял с шеи свой оловянный крестик. Поцеловал потёртое от времени Распятие.

– Рядовой, ко мне! – услышал он за спиной голос сержанта. Зная особую придирчивость командира к своей персоне, рядовой затылком почувствовал – тут надолго!

– Я сейчас, товарищ сержант, только крестик надену! Не могу без него быть, это важно для меня! Старшина в курсе, его приказ, – говорил барабанщик, замедляя время к выполнению новой команды, и торопливо пытаясь выполнить прежнее приказание, – просунуть в ушко новую верёвочку. От спешки и заминки ничего не получалось. «Ведь нашёл же меня в самый неподходящий момент», – думал он с досадой.

– Бегом, солдат! Сюда иди! – уже с раздражением командовал сержант.

Солдат молчал и не оборачивался. Это являлось одновременно и упрямством, то есть нарушением дисциплины, и в тоже время – нежеланием долго оставаться без креста, то есть исполнением важнейшего. С шестнадцати лет как крестик им был надет осознанно, так больше и не снимался, и барабанщик чувствовал, что без оного: «я уже не совсем я».

Сержант Соколов сам подошёл к рядовому и попробовал выхватить святыню из его рук. Барабанщик молниеносно сжал крестик в правой руке, резко развернулся и, забывая себя, схватил ворот кителя сержанта левой рукой и с силой надавил тому на горло. К своему удивлению, он без особого усилия повалил сержанта в солдатские шинели, висевшие рядом, и резко занёс для удара правую руку.

В правой руке тесно лежал крестик, на котором был изображён распятый ради нашего спасения Богочеловек.

Сержант ничего подобного не ожидал! И рядовой не ожидал ничего такого же.

Прошли секунды, удар не наносился. Вглядываясь в окаменевшее, с короткими усиками лицо, рядовой раздумывал: «Бить или не бить?».

На счастье для обоих в раздевалку заглянул старшина. 

– Это что такое?! Солдат бьёт сержанта?! А ну смирно!

Барабанщик с облегчением разжал руку. Сержант выпрямился, резко поправил воротник и с лютой ненавистью посмотрел в лицо неприятеля. Во взгляде, полном суровости, тот прочитал: «Вешайся!».

Через несколько минут старшина отправил барабанщика в наряд «вне очереди». Возможно, в наказание, хотя скорее всего для избавления от иных неминуемых последствий. Идти следовало в солдатскую столовую.

Барабанщик шёл по части, сильно размахивая руками. Весенний воздух теплом обдавал открытую грудь. Крестик непривычно касался кожи в области солнечного сплетения. «Ничего, привыкну, главное, со мной – значит, ничего не страшно!» – улыбаясь, думал солдат.

...Сегодня Пасха! Христос Воскрес и смерти нет!

Испытания велики, когда их малюет собственное самолюбивое воображение, но очень важны, если находим поддержку свыше. «С Божьей помощью прорвёмся!» – укрепила пришедшая на сердце уверенность, и солдат зашагал быстрей.

 

В казарму он вернулся перед самым отбоем. Навстречу сослуживец-одногодка:

– Тебя старики зовут на разговор.

Барабанщик перекрестился и зашёл в бытовку.

Возле накрытого стола сидели кружком трое: сержант и ещё двое старослужащих.

– А, борзый пришёл! – заговорил один. – Тебя, слоняра, не учили в школе вежливости? Папа с мамой не объясняли, что старших надо слушаться? – он растягивал слова, в промежутках затягиваясь сигаретой.

– Я выполнял приказ старшины, – виновный старался говорить спокойно, но внутренности его самовольно и неприятно сжимались.

– Подойди ближе, – попросил дед, закусывая фильтр сигареты в зубах.

Тот подошёл и тут же получил сильный удар в грудь. Чтоб удержать равновесие, пришлось сделать несколько шагов назад.

– Спасибо, дедушка, как дома побывал, – ответил он традиционной для подобных случаев фразой, чему был научен с первых дней службы.

– Соколов, скажешь чего? – обратился дед к сержанту.

– У тебя, салага, залёт сегодня по полной. Из нарядов ты у меня вылезать не будешь. Тебе ясно?

– Так точно.

– Короче, сейчас на тумбочке сменишь дневального. Ночку подежуришь. А завтра с утреца у тебя личное ПХД, солдат: взлётка, оркестровая, кабинет начальника. Чтоб всё блестело! Всё, солдат, иди теперь.

Выйдя из бытовки, барабанщик видел столпившихся у тумбочки своих ребят-одногодков.

– Сильно били? – спросил кто-то.

Он молча прошёл мимо них прямо в раздевалку, размышляя в душе: «Слава Тебе, Господи!».

 

Посреди ночи он услышал, что кто-то идёт по взлётке.

В голубых офицерских кальсонах и с голым торсом шёл по коридору, шаркая тапочками, командир-гонитель. На его шее в серебряной цепочке качался нательный крестик.

Приложив руку к виску, внеочередной дневальный начал рапортовать:

– Товарищ сержант, за время моего дежурства…

– Да тише ты, – остановил его сержант. – Спят же все.

Он приблизился.

– Ты, паря, помалкивай о том, что случилось между нами. Был неправ… Я, вот видишь, тоже крест ношу. Мать надела… И всё же слушаться меня надо.

– Я понял! Сам от себя не ожидал. Простите.

Сержант прищурил глаз:

– Как там говорится, Христос воскрес?!

– Воистину воскрес! – ответил барабанщик и улыбнулся.

– Ну, вот и договорились! Завтра всё, как велел. Моё слово для вас, салаги, закон!

Сержант хлопнул его по плечу, достал из пачки сигарету и пошёл в курилку.

 

 

Стёпа

 

Игорёк Сабодаж призвался в армию с третьего курса музыкального училища.

Человеком был он мягким, молчаливым и немного странным. Когда у него что-нибудь спрашивали, говорил невпопад, чем всех забавлял. Я не помню, когда к нему пристало прозвище «Стёпа», но кто-то из ребят сказал однажды: «ну, ты Стёпа!», с чем согласились все окружающие. Игорь пришёл в оркестр, как кларнетист. Правда, за два года службы никто ни разу не слышал, чтобы он играл на своём инструменте. Вот такой загадочный был музыкант.

  Стёпа-Игорёк был скромного поведения, хотя в строю не заметить его было сложно. Просто, когда нам новобранцам выдавали форму, ему вместо зелёной «афганки» досталась серая. Со временем, после неоднократных стирок, она стала почти белая. Представьте, идёт строй солдат, и на общем зелёном фоне белая гимнастёрка и белые штаны маячат. Прямо-таки «белая ворона»! Единственное – сапоги у него были общевойскового вида.

  С самых первых дней службы Стёпа не расставался со своим кларнетом. По распорядку дня в оркестре отведено время для личных занятий. Каждый обязан брать свой инструмент, ноты, и заниматься назначенное время.

 Бывало, в такие часы старшина обходил кабинеты, проверяя старательность солдат. 

– Игорь, чем занимаешься? – строгим голосом спросит он Сабодажа. Тот вынет изо рта трость* и спокойным голосом ответит:

– Трость размачиваю!

– А, ну хорошо, занимайся, занимайся, – и старшина, закрыв дверь, идёт дальше проверять. 

В другой раз:

– Рядовой Сабодаж, чем занят?

– Кларнет почистил. Вот, сейчас собираю, – спокойно ответит Стёпа.

– Ну, занимайся, занимайся! – успокаивается старшина. 

И ведь впрямь солдат делом занят: то разберёт свой кларнет, то соберёт. На подобные свершения у него могла уйти неделя, а то и больше. Вот только звуки так и не были услышаны.

 

Однажды я приобрёл у сослуживца мини-колонки к радиоприёмнику. Недолго поработав, они замолчали. Я приуныл. Денег на ремонт не было, да и увольнения чаще всего случались в выходные дни, когда мастерские закрыты.

– Что там у тебя, дай гляну, – поинтересовался как-то Стёпа. 

– Да вот, колонки барахлят. А ты чё – разбираешься? – удивился я.

– Надо посмотреть, может, и смогу починить. 

Во взгляде Стёпы я увидел азарт.

– А что за работу возьмёшь, если, конечно, починишь? – спросил его настороженно. 

– Дашь ими пользоваться, когда попрошу?

От Стёпы я не ожидал такой прыти:

– Это что выходит, я их для тебя что ли купил?! А сам когда слушать буду?

– Ну, как хочешь, – Стёпа важно сел на табурет и закинул ногу на ногу, а руки сложил на груди.

Что поделать, колонки совсем новые, и затрат жаль. 

— Лады, делай. Будешь слушать музыку вместе со мной, – мы пожали руки.

 Через пару дней Стёпа позвал меня в спальный кубрик.

– Давай проверим, – он держал в руках мои колонки.

Я достал из тумбочки небольшой приёмничек, и Стёпа вставил штекер колонок в разъём. Включили. На удивление всем, кто был в кубрике в этот момент, колонки заиграли. Стёпа – мастер! 

Так и повелось с этого случая: где у кого что электронно-электрическое сломается – несут Стёпе. Некоторое время спустя раздевалка превратилась в настоящую мастерскую по ремонту бытовой техники. Мы и шинели перенесли в бытовку.

У Стёпы в мастерской постоянно пахло канифолью. Начальство благосклонно посмотрело на увлечение солдата, а старшина и даже некоторые офицеры-связисты понесли мастеру из дома различные приборы: магнитолы, телевизоры, кухонные комбайны, пылесосы, утюги и даже холодильники. Вся комната была завалена аппаратурой и всевозможным электрическим хламом. Стёпа стал часто ходить в увольнения, как он говорил: «за запчастями». Но мы-то знали, что чаще всего запчасти он берёт из самих починяемых им приборов, поломки в которых, по его же собственным словам, уже нельзя исправить. В разряд металлолома он смог определить холодильник, два цветных телевизора и ещё десяток небольших приборов. Оказывалось, что все они для эксплуатации были безнадёжны…

Когда несчастные хозяева теряли последнюю надежду, слыша от мастера приговор любимым вещам, то оставляли их ему в наследство.

 

Незадолго до дембеля произошло следующее. Всё наследство «ненужных вещей», доставшееся мастеру, казалось, поневоле, вдруг умело и скоро было им починено. И вместе с сумками запчастей на отцовской машине было отправлено куда-то к себе домой. Вот так раскрылся талант музыканта.

 А свой любимый кларнет он и сейчас, наверное, с ловкостью разберёт и обратно соберёт: от винтика до винтика, увы, вместо автомата Калашникова. И, наверное, увы, без какой-либо музыки.

____________________________________________________________________

* трость – главная деталь в кларнете, так как именно за счёт её колебания появляется звук. Трости изготавливаются из специально выращенного тростника.

 

Дневальный по оркестру

 

– Дежурство принял, – отдав честь и расписавшись в журнале, солдат прицепил значок дневального себе на грудь гимнастёрки.

Дежурство по оркестру всегда начинается с приёма-сдачи. Заступающий дневальный обходит помещения: проверяет всё ли в порядке, всё ли на месте?! Если замечает где что не так – заставляет исправить. И не принимает наряд до тех пор, пока его абсолютно всё ни устроит. Здесь главное не переусердствовать, а то, в ближайшем будущем, тебе самому придётся сдавать дежурство, да ещё тому же самому сослуживцу, у кого принимаешь сегодня. 

В обязанности дневального входит: встречать всех приходящих в подразделение, докладывать о них начальству. Также отвечать на телефонные звонки и фиксировать их в специальных журналах. Надо сразу сказать, что стол с телефонами (тумбочка дневального) находится прямо возле двери каптёрки старшины. 

Вот сидит новый дежурный спокойно себе у стола и по обязанности что-то записывает в журнале. Внезапно за его спиной распахивается металлическая дверь каптёрки и через секунду раздаётся прямо над ухом:

– Ты чего не занимаешься? 

Тот оглядывается. Прапорщик с недовольным видом смотрит на него и нервно подёргивается.

– А разве мне надо, товарищ старшина? Я ведь дневальный! 

– Эка невидаль, дневальный! И что время зря терять? Все вон занимаются. Бери живо инструмент и учи партию! Бегом!

– Есть взять инструмент и учить партию! Разрешите выполнять?

– Валяй! – говорит он довольным голосом и скрывается за дверью.

В армии приказы не обсуждаются. Дежурный берёт в оркестровой комнате свой большой барабан с колотушкой, берёт ноты. Всё это не спеша расставляет возле «тумбочки» и, исполняя приказание старшины, начинает играть «Марш артиллеристов».

В марше главное – ритм. Вся слаженность оркестра зависит от умения барабанщика держать ритм во сто двадцать ударов в минуту, не ускоряя и не замедляя темпа.

Бам-бум, бам-бум, бам-бум, бам-бум. Барабан был старинный, с кожаными мембранами. Огромная войлочная колотушка летала вниз-вверх, вниз-вверх. Звук был низкий и раскатистый. Бам-бум, бам-бум, бам-бум.

Через короткий промежуток времени из каптёрки снова выскочил старшина со страшными глазами: 

– Ты, больной, что ли?!

На этих словах он, резко жестикулируя, постучал себя по лысине. 

– Вы сами приказали. 

– Забери у него немедленно барабан! – прокричал старшина проходившему мимо солдатику. 

После этого случая барабанщика больше никто не заставлял репетировать партии без оркестра.

 

Проводы домой

 

Прошли «сто дней до приказа».

По священному обычаю «старики» последнюю сотню дней масло в столовой не ели. Кто-то из них отдавал жиры молодым солдатам-первогодкам, проявляя доброе покровительство. Каждый благодетель избирал себе любимчика и адресно подкармливал. Кто-то, ничтоже сумняшеся, добавлял отпущенные 20 граммов в собственную кашу, дескать: «я же на хлеб не мажу», а были и такие, что плевали на все традиции и сами лопали пайку запрещённым способом – бутербродным.

На днях перед строем майор зачитал «Приказ министра обороны Российской Федерации об увольнении в запас». Сбывалась мечта, когда звучали слова, которые каждый из срочников мечтал услышать:

– Второе: осуществить в соответствии с Федеральным законом "О воинской обязанности и военной службе" увольнение с военной службы солдат, матросов, сержантов и старшин, срок военной службы по призыву которых истёк! 

Они с упоением выслушали прекрасные слова, озвученные майором, а ночью, как полагается, отметили явное событие за тайным праздничным столом.

Долго же пришлось ждать этого счастливого момента: их осенний призыв 1994 года рассчитан был на восемнадцать месяцев, а служить пришлось два года. Власть справедливо посчитала, что солдаты именно те самые люди, что всегда потерпят, поймут, простят. В конце концов (где и начало начал), воины давали Родине присягу.

И вот конец службы! Появилась возможность узнавать себя среди героев песни: «Уезжают в родные края старики-дембеля, дембеля…». Первыми увольнялись, как полагается, сержанты.

Утром барабанщика разбудил Лёшка: «Пора провожать ребят, у них поезд». Тот взял свой большой барабан и вышел на улицу. Там ждала знакомая компания: труба, туба, малый барабан, баритон, Лёшка с тарелками, и двое своих дембелей сержантов Евгениев. 

Старшина Криворогов, из «сверчков», приложив мундштук трубы к губам, махнул головой, и бойцы музыкальных войск заиграли: «Трам-пам-па-ам, тара-тура-тура-а…».

Они шли по только что подметённому асфальту воинской части, а навстречу попадались с удивлёнными лицами связисты. Все друг другу по очереди жали руки, обнимали, хлопая по спине.

Музыка наполняла осенний утренний свежий воздух медным звоном, грохотом и гулом. Проходя мимо памятника Ленину, немного притормозили, но не притихли. 

– Ленин, где столовая? – перекрикивая музыку, Женька Чевелев спросил на прощание у вождя пролетариата о сакраментальном для солдата. Владимир Ильич правой бронзовой рукой указывал точное направление в сторону солдатской столовой.

Подошли к КПП. Солдат-связист, дежуривший на пропускном пункте, с трогательной предусмотрительностью открыл механические ворота во всю ширину, и процессия вышла на оживлённую улицу. Стали прощаться. Обещали друг другу, что скоро обязательно увидятся. А как иначе? Два года прожили вместе, неся тяготы музыкально-армейской службы.

Обещали не забывать товарищей, не теряться, навещать на гражданке. 

– Давайте, парни, и вам скорейшего возвращения домой! – крикнул Женька Крашев, когда ворота закрылись, разделяя молодых людей на ещё военных и уже гражданских. 

«Домой» – какое-то хорошее, тёплое какое-то слово…

Частенько солдат мысленно повторял его, представляя себе ту, неведомую после пары лет армейской, новую жизнь, куда вернётся он уже несколько другим человеком. Как теперь домашний мир встретит его?

 

Марш «Прощание славянки» в эти осенние дни стал «хитом номер один» в бригаде связи.

Несмотря на устав жизни связистов: развод ли у них караула, построение или строевые занятия на плацу – всё равно. Музыканты с грохотом шли по улице вдоль казарм, мимо плаца, отгороженного кустами акации, до самых ворот воинской части. 

В их подразделении дата увольнения выпадала каждому своя, в зависимости от времени зачисления в часть, поэтому почти всякий день происходили торжественные проводы. А оркестранты просто не могут провожать своих без музыки! 

«Трам-пам-па-ам, тара-тура-тура-а…». 

Связисты завидуют, злятся, но приходится лишь посочувствовать им.

Всякий точно знает: «Скоро и мне проиграют этот прощальный марш. Марш, который останется в душе на всю оставшуюся жизнь». Ведь это та самая музыка, что сопровождает жизненный путь русского человека.

 

Барабанщик увольнялся последним уже зимой, и опять перед Новым годом.

Исполняя ещё одну давнюю традицию, он перевёл в «черпаки» нескольких ребят, отслуживших по году. Те в благодарность накрыли «поляну», и прощальный вечер прошёл на «ура».

Утром старшина вручил ему военный билет с долгожданной печатью, говорившей, что этот человек свободен и может катиться на все четыре стороны. Но человек знал только одну сторону: родного дома.

До вечернего поезда он собрал свои вещи, уложил в чехол аккордеон (с которым однажды приехал в армию), захватил из оркестрантской колотушку на память о службе. Вот и всё. Вот и прощайте.

Молодые оркестранты, взяв известные инструменты, сыграли для него одного тот же знакомый марш прямо в казарме.

Новый барабанщик искренне и старательно отбивал ритм на большом барабане, сопровождая последнюю армейскую проходку старшего коллеги, чьё дембельское масло он в недавнее время исправно поедал. Но вот их игра смолкла, солдат тут же угнали на ужин.

А уходящий сказал дневальному:

– Бывай! – и, взвалив сумку на плечо, ушёл.

 

Походка человека иногда похожа на музыку. «Трам-пам-па-ам, тара-тура-тура-а…». 

 

------------------------------------------------------------------------------------------------------

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА:

С военным оркестром штаба ПриВО я объехал всю нашу Самарскую область, выступали в Москве, были заграницей, занимали первые места. Кстати, в июле 1995 года во Францию летали с главным военным дирижером России Валерием Халиловым – Царство Небесное!

Он вместе с ансамблем имени Александрова разбился под Сочи 25 декабря 2016 года при падении самолета, направлявшегося в Сирию…

Когда-то я немного знал Валерия Михайловича, он нас, солдат музыкального рода войск, внимательно воспитывал. И не только словами помогал, но примером достойного поведения. В поездках иной раз хочется расслабиться, но смотришь на него: всегда подтянутый, строгий к себе, – и тоже следишь за своим внешним видом, не забываешь: ты не только музыкант, ты – военный! В заграничной поездке нас было всего двое солдат срочной службы, остальные – сверхсрочники, взрослые мужики, профессиональные музыканты. Когда мы прощались с ним в Москве, он напутствовал: «Давай, служи, солдат!».

А потом Валерий Халилов приезжал в Самару на юбилейный концерт в филармонии, дирижировал марш собственного сочинения. А я при этом исполнении был барабанщиком.

Новость о гибели Валерия Халилова и всех летевших с ним в ТУ-154 просто шокировала. Он как родной был…