Людмила ШАМЕНКОВА. ЕЩЁ БЛЕСТЯТ ТВОИ ГЛАЗА ХРУСТАЛЬНО… Стихи

Автор: Людмила ШАМЕНКОВА | Рубрика: ПОЭЗИЯ | Просмотров: 65 | Дата: 2017-03-15 | Комментариев: 0

 

Людмила ШАМЕНКОВА

ЕЩЁ БЛЕСТЯТ ТВОИ ГЛАЗА ХРУСТАЛЬНО…


ПЕЧАЛЬНО
Все те же сырые бурьяны.
Травы пожелтелая желчь.
Кусты обнимаются пьяно.
Шатается бранная речь.
Поля набегают, как слезы
Вдовы, потерявшей детей.
Но кормится пахарь извозом
На утлой машине своей.

Он крутит баранку, нахмурясь,
И чует усталым горбом
Погоню – как детскую руку,
Хватавшую мамкин подол.
Над ним, как гудящие шершни,
Витали укусы вины.

Не гладит никто против шерсти.
Молчи и себя не кляни.
Замри в своей жалкой карете.
Очки нацепи потемней.
Нет горестней боли на свете,
Чем вид помертвелых полей.

* * *
Разлетелись дружеские чувства,
Будто перья сбитого птенца.
Вот взяла я перышко и с грустью

Поднесла упавшее к губам,
А закат с сиреневым отливом
Прошептал мне, что терять нельзя
То, что было, было да уплыло,
Бросив наземь перышко птенца.

ОТГОЛОСКИ ПЕСЧАНОЙ БУРИ
Печаль, как неземная пыль,
Огнем объята.
С собою принесла стрельбы
Чужой раскаты.
Ты не должна стрелять, печаль,
Ведь это странно:
Преодолев такую даль,
Рассеять плавно
Горячий невесомый слой
Небесной сини,
Песок, руины, жаркий бой –
Мираж пустыни.
Я не была в твоих краях,
Где зной, верблюды,
Но вижу ненависть в глазах
И кровь людскую.
И это всё горит во мне,
Снарядом воя.
И пропадает в тишине
Виденье боя.

Сентябрь 2016г.

* * *
Истребитель банальностей,
Нервный и злой,
Презирающий пошлость толпы,
Укротитель всегда непокорной строфы,
Он сегодня уходит в запой.
На стакан он взирает с мольбою в глазах:
Пробуди мой огонь, чуть живой.
Уведи от меня унизительный страх –
Оказаться побитым судьбой.
Эта тварь изучила меня назубок.
То взметнет, то повалит ничком.
На арене борьбы я жестокий игрок,
Но за сценой боюсь новичков.
Эта поросль хранит под одеждой картечь.
Ей раз плюнуть расправиться с нами.
Что с того, что берег я исконную речь, –
Нынче бьют её в грудь кулаками.
Обескровлено хваткой паучьих сетей,
Драгоценное слово простерто,
Как больной с переломом височных костей,
На лежанке для бедных и мертвых.
Мне плевать на держателей модных наград,
Торжествующих снова и снова.
Дай мне силы, стакан, раскартечить отряд,
Поражающий намертво СЛОВО.

ТАК ОБМАНУТЬСЯ!
Он видел то, чего не стало:
Лицо прелестное, устало
Склоненное на кисть руки,
И странный холодок тоски
Закрался в душу стихотворца,
Хоть и не знал он о притворстве
Портрета, – ведь на нем была
Совсем не та отражена.
А ведь поэту знать бы надо:
Секреты женские просты.
Когда лицо себе не радо,
Используй давние черты,
Сиявшие на снимке давнем
Далеким светом красоты.

В ЗАБЕГАЛОВКЕ
Сидел на стуле человек,
Обросший, грязный, страшный,
Не стиранный, как черный снег
В лохмотьях сажи.
Он заскорузлой пятерней
Держал гранёнку,
И губы под стерней седой
Тряслись в чечетке.
Он вспоминал курортный зал
И сад магнолий.
И женщину, что отдалась
Ему с любовью.
Он говорил о ней, стыдясь
Своей коросты.
Но чувство билось в нем, светясь
Сильней, чем россыпь
Тех бриллиантов под стеклом
Вон там, за рамой.
И вдруг повеяло теплом
От речи бранной.
Он встал, неловкий, как на грех,
Ни с кем не споря.
Он вырос на глазах у всех
Скалой у моря.

СКЕРЦО №2 ШОПЕНА
Плащ накину, выйду за порог.
Мне сейчас же нужно поделиться
Этим громом – он ещё не смолк, –
Хоть с ольхой, что глупо так кривится,
Хоть с забором, падающим вбок,
Хоть с сугробом, весело искристым,
Иль с вороной, севшей на сучок.
Там-таратам-тара – свист свинца,
Там-тара-там-тара – битва клавиш,
Стук судьбы. Предчувствие конца.
И взлетают в небо камни башен.
Мир таранит барабанный войлок.
Груды гор заваливают путь.
Да уймите ж завыванье волка!
Замедляется сердечный пульс.
Стук велит упасть и умереть.
Хватит тут бессмысленно вертеться!
И совсем не важно – уцелеть
В буре чувств шопеновского Скерцо.

ЭМИГРАЦИЯ
След велосипеда в рубчик
Посреди аллеи.
Там стоял плетеный стульчик
И цветы алели.

В ряд – столовые приборы
С барской гравировкой.
Даже если были ссоры,
То с улыбкой кроткой.

Этот мир казался стойким,
Прочным навсегда.
Но разрушила жестоко
Всю семью беда.

Вещи сложены в парадном.
Не забыть пенсне!
Вилки с грузом аккуратным
Взяты, как НЗ.

Впереди – чужбины ужас,
Тени вместо лиц.
Эмигрантской жизни стужа.
Замкнутость границ.

Мать на иждивенье чехов.
Сын, судьбу кляня.
Ищет, как степной кочевник,
Угол для жилья.

И томит воспоминанье,
Слабо сердце грея:
Стул плетеный, расставанье,
Хвойный дух аллеи.

АКТРИСА
С кожи сорвать сладострастные взгляды.
Руки от потных пожатий отмыть.
Бросить подальше циничные платья,
И весь этот ужас забыть.
Разве расскажешь кому-нибудь честно,
Что шумный успех – мишура.
Да, на поверхности все интересно,
Только в душе – дыра.
Рюмку наполнить из белой бутыли.
Рухнуть в постель ни с кем, как всегда.
Вытянуть руку, коснуться могилы, –
Той, что зовется – «одна».
Счастье навалится плеском оваций
И тут же уйдет, как уходит вода.
Закрутится хаос ролей, номинаций.
А рядом – глухая стена.
А завтра опять заблистает на сцене,
И стекла биноклей блеснут огоньком.
Счастливая! Как хороша, драгоценна!
И стаи ладоней встрепещут дождем.

НЕ НАДО!
У многих в глубине сидит
Синдром повиновенья.
И водкой от него разит,
И страхом заключенья.
Не вырвать этот гвоздь никак,
Когда по воле рока
Живут колонии в сетях
Электротока.
Наследство гибельных кровей
Идет этапом.
Все так же слышен звон ключей
В руке солдата.
Все так же тянутся года
За кражу шмотки.
И жалко светится звезда
Через решетку.
Но те, кто занял хлебный чин
(Их много тысяч),
За так не отдадут ключи,
Не свалят вышек.
Доколе же существовать
Тюремным срокам
И невиновным погибать
С клеймом подонка.
О, Русь! О, бедная моя,
Твои страданья
Не превозмочь
Судьбу кляня,
Тупым молчаньем.

ДЕКАБРИСТКА

Сменить шелка на грубую овчину
Ещё не значит – изменить себе.
Но почему поется про лучину
В чужой, давно не топленой избе?

Свети, лучинка, вспоминай столицу,
О будущем своем поворожи.
Потом возьми горбатую вещицу
И в печке уголек повороши.

Тебя разбудит голос спозаранку.
Ты поспешишь с бадейкой к полынье.
Ведь ты теперь – казенная крестьянка
На этом невеселом руднике.

Еще блестят твои глаза хрустально
И тонкие запястья хороши,
А волосы уже покрыты шалью,
Как повелось в заброшенной глуши.

Все тише в голове балов круженье
И реже письма в Петербург, домой.
И в голове не возникает тенью
Полузабытый титул родовой.

Сырой острог не пропускает света.
Хоть в щелочку записку передать.
И не дождавшись злобного запрета,
В узилище жестокое вбежать.

Припасть к груди, потом к ногам кровавым,
Истерзанным под тяжестью оков,
И целовать с неведомой отрадой
И язвы мужа, и тюремное тряпье…

А ночью снова онемеют пальцы.
И за стеной завоет, засвистит…
«О, Боже правый, пощади страдальцев!
Я сына жду. Помилуй и спаси!».

СВЕЖЕСТЬ
Духота, колючая невежа,
Все предметы в доме обожгла.
Он хотел, чтоб утренняя свежесть
Поскорее в комнату вошла.

Позвонил. Услышал легкий голос,
Прозвучавший как через стекло.
В трубке раздавался шумный город.
Там, наверно, точно так пекло.

Он подумал, что набрал недаром.
И по-детски радостно вздохнул.
Свежесть серебристого вокала
Можно было приложить ко лбу.

«Я бы позвонил… Жара несносна». –
«Очень мило, что хватило сил».
«Я не то хотел сказать. Всё очень просто.
Я давно прохладу полюбил».

ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА
Сок калины руки обагрил.
Кто сумел сломать такую глыбу
И, повеселев, о том забыл,
Что к нему применят ту же дыбу.

Не штыком пронзали, не копьем,
Кровь не пролилась и целы зубы.
Хуже пытки – катанье-мытье
И отказ сквозь вежливые губы.

Сиротеет осень без него
И зияют пустотой экраны.
Но летает коршуном перо,
Насыщая землю неустанно
Шуточным, сибирским говорком,
Жалостью к чудным и неимущим,
И мужицким родственным теплом,
Дышит слово –
            будто хлеб насущный.

МОЯ ФАМИЛИЯ
Фамилии своей я не стыжусь.
В её покрое скрыта соль славянства.
Но сколько раз – припомнить не берусь –
Искали в ней таинственность шаманства.
Была кому-то я чужой, и буква «ша»
Вальяжный слух шипеньем раздражала.
Да, есть в ней что-то от колючего ерша,
Кололо «ша» и, будто ёж, шуршало.

Знаток созвучий, спрятав в папку дурь,
Пытался вымарать шаманящие жесты,
И все искал овальный перламутр,
Но натыкался на жужжанье шершней.

Но мне страдать за имя не впервой.
И «ша» лохматое мне нравится, поверьте.
Шуршит кинжальным стеблем над водой,
Шарахаясь от реющего ветра.

Фамилии своей я не стыжусь,
Хотя сквозит в ней что-то от шишиморы.
Ну что ж, от плутовства не отрекусь.
А вот любви во мне – куда кикиморе!
 
КРИЗИС
Творцы проектов и систем
Зашли в тупик.
Торговля тухнет.
И блок финансовых проблем
Того гляди, в банкротство ухнет.
Густеет воздух непогод.
Пустеют нефтяные трубы.
И ропщет про себя народ,
Сжимая недовольно губы.
Шатается страны костяк
И не смягчают путь рессоры.
Законы жмотские костят
Ростовщики и прокуроры.

Раздумья искажают лбы.
Что ни проект – то перекосы.
Никто не ждал такой судьбы,
А у нее одни вопросы.

Куда идти, в какую степь,
Как говорилось в водевиле.
За двадцать лет мы профинтили
Что создавалось сотни лет...