Виктор ГОЛУБЕВ. СКИТ С ОКЕАНОМ ВНУТРИ. Роман

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 135 | Дата: 2017-03-08 | Комментариев: 2

 

Виктор ГОЛУБЕВ

СКИТ С ОКЕАНОМ ВНУТРИ

Роман

 

 

Первая верста, как первый снег – нравится.

              И не хочется думать о том, что впереди

длинная дорога или длинная зима…

 

Часть первая

СТОЛ ПОД ВИНОГРАДОМ

 

I.

За окном кабинета бродил седой облезлый эрдельтерьер. Он опускал рыжую морду к кучам мусора, изредка находил в них что-то съедобное, уныло жевал, обливаясь слюной и щуря подслеповатые глаза на солнце. Держать равновесие псу было трудно, он стоял, широко расставив грязные лапы, которые, казалось, вот-вот разъедутся, и от того походил на ручной пулемёт.

Проглотив облепленный мусором ломоть хлеба, эрдельтерьер поднял глаза на окно и встретился взглядом с девушкой за стеклом.

«Голодный…» – подумала девушка. Затем подошла к письменному столу, развернула лежащий на нём пакет, достала бутерброды с сыром и колбасой. Отделив колбасу, вышла на улицу.

Пёс всё ещё стоял, втупив взгляд в оконное стекло. «Старичок, – сказала девушка, отдавая собаке колбасу, – бросили тебя хозяева. Видать, в какую-нибудь Германию укатили, сволочи. Впрочем, и умереть могли…».

Проглотив колбасу, эрдельтерьер ткнулся мордой девушке в ноги, испачкал слюной блестящие красные туфли, развернулся и медленно побрел в направлении видневшегося за коробками серых многоэтажек парка.

– И этот ушёл… – вздохнула девушка.

Проводив собаку взглядом, она вернулась в дом. Войдя в кабинет, уселась за стол с остатками бутербродов на полированной поверхности, положила в рот ломтик сыра, автоматически стала жевать.

На серых папках скоросшивателей лежали два исписанных торопливым мужским почерком тетрадных листа – письмо. Внешний вид послания свидетельствовал о том, что адресатом оно уже прочитано – листы были скомканы, вероятно, в порыве гнева, затем разглажены.

Девушка взяла письмо, прочитала верхнюю строчку «Здравствуй, Ольга…», подумала: «Куда уж дальше здравствовать?»; скомкала листы в правой руке, бросила их на пол. «С этим – ясно. Дура набитая, уши развесила. Что теперь? Ни-че-го! Приехали. Гори оно все синим пламенем…». Взяла чистый лист, достала из ящика стола фломастер, написала большими, ровными, указывающими на твёрдость намерений буквами: «В моей смерти прошу винить всех окружающих меня людей». Затем налила стакан воды из графина и решительно пододвинула к себе лежавшую на краю стола горсть крошечных желтых таблеток, высыпала таблетки на ладонь.

В коридоре послышались шаги. Совсем ещё тихие, они приближались, становились всё громче и громче. Готовая подняться ко рту рука остановилась. Звук шагов замер у входа в кабинет. В дверь постучали.

 

Ольге Натковской исполнилось двадцать шесть лет, из которых три последних года были беспрерывной чёрной полосой. Всё валилось из рук. Любое начатое дело обязательно заканчивалось неудачей. Умирали купленные на птичьем рынке волнистые попугаи. Дохли рыбки в аквариуме. Напоминая о выжженных солнцем прериях, хирели кактусы на окне. Мужчины уходили из её жизни, прихватив деньги из шкатулки на телевизоре и оставив на память, в лучшем случае, пару старых носков. Ольга смотрела на мир широко открытыми огромными глазами, изо всех сил стараясь понять, почему всякое приблизившееся существо непременно гибнет, либо превращается во врага. Отчаявшись от неудач, она с головой окунулась в работу.

Нужно сказать, что преследовавшее Ольгу невезение на техническую часть её работы не распространялось. Натковская трудилась главным бухгалтером солидной фирмы. В отношении финансовых бумаг у руководства претензий к ней не было, и получаемая зарплата позволяла жить, не задумываясь о хлебе насущном. Деньги, хоть и небольшие, но были – хотелось счастья. Отсюда и беда.

Три месяца назад, когда первое в этом году по-настоящему тёплое апрельское солнце играло лучами на улицах умытой дождями Москвы, в её жизни появился Алик. Он говорил: «Любимая, я ухожу лишь для того, чтобы вернуться», и не обманывал, действительно уходил и возвращался. Он дарил цветы и драгоценности, угадывал желания, сгорал от страсти и обещал положить мир к Ольгиным ногам. Сжимая её плечо изуродованной рэкетирской мясорубкой рукой, требовал клятв вечной любви. И чуть не умер от горя, когда его отношения с прокуратурой испортились до полной невозможности дальнейшего сосуществования с ней в одном государстве. Выбирать ему не приходилось, и любимый мужчина Ольги Натковской, коммерсант Альберт Шемушевич, использовав фальшивые документы, покинул границы России и обосновался в Германии. Ольгино горе не поддавалось описанию. Знакомые предсказывали конец романа, но Алик вернулся и в этот раз.

Как выяснилось позже, приезжал он не из-за Ольги – причиной были дела коммерческие, хотя и её вниманием не обошёл. Как бы там ни было, из шести нелегально прожитых в Москве суток четыре ночи Шемушевич провел у Натковской. Они почти не спали; Алик любил говорить, Ольга умела слушать. За окном неистовствовал май, потолок в спальне к утру становился прозрачным, и за ним Ольге виделись неведомые страны, которые, как обещал Альберт, скоро станут частью её новой жизни.

После отъезда Шемушевича на столе Ольги появились русско-немецкий разговорник и подробная карта Германии. Чемоданное настроение довело до полного безразличия к работе и вскоре директор сказал, что в фирме она работает до первой ошибки. Ольгу не уволили, ушел на пенсию директор. Но Натковской было плевать на всё: на работу, на директора, на сломавшийся в кухне водопроводный кран, на опустившуюся на город в начале июня немилосердную жару, на полное одиночество и продолжающуюся вот уже третий год черную полосу в жизни. Мыслями она была уже там, в стране пива и сосисок.

Вот тут-то и пришло письмо. Оно не понравилось ещё запечатанным: Алик никогда не писал писем. Взяв конверт в руки, Ольга подумала, что люди чаще всего пишут то, что не в силах сказать вслух. Смысл письма был прост, словно удар молотка: «…любимая, у меня жена и двое детей… её не люблю, но дети… в свой приезд я тебя не обманывал – в то время отношения с семьёй были прерваны… сейчас они приехали… прости…».

Прочитав письмо восемь раз, Ольга думала двое суток и, доведя себя размышлениями до нервного истощения, наконец, решилась…

 

В дверь кабинета стучали. «Умереть спокойно не дают…» – с досадой подумала Ольга и одним движением руки смела в ящик стола таблетки и записку на стандартном листе. Открыла дверь. Тяжело дыша, на пороге стоял завхоз фирмы, его галстук был сбит набок.

– Это не выход! – прокричал он.

Трудно представить более своевременные слова.

– Что?! – изумилась девушка.

– Как можно за оставшееся время найти, а главное, купить?! Арендовать недопустимо, обещана квартира к приезду!

 Тут Ольга вспомнила, что к вечеру должен прибыть новый руководитель, и вопрос жилья для него всё ещё не решен.

 Ольга вытолкала завхоза, заперла дверь и снова уселась за стол. В голове стояла звенящая пустота. Так продолжалось минут пять. Затем в пустоте начало происходить еле уловимое движение и возник голос. Сначала он нёс какую-то тарабарщину, однако постепенно неясные звуки стали складываться в слова: «Натковская, не с ума ли ты сошла? Ведь туда всегда успеешь. Дай себе шанс! Не может быть, чтобы этот человек случайно появился именно в этот момент. Вспомни, что он сказал: «Это не выход». Думаешь, совпадение? Плюнь на всё! Продай квартиру. За цену московского жилья в другом городе можно полностью устроить свою жизнь. Смени город, а может и страну. Начни сначала. Не получится – тогда уйдешь. Или тебе земля исключительно на вашем городском кладбище дорога? Перенеси свою затею на самый крайний случай…».

Выслушав резонные слова, Ольга подняла глаза на висящие на стене большие часы – она сидела за столом уже долго. «Другого шанса не выпадет, позже ты не решишься, так и будешь здесь чужие бумаги до старости перебирать», – в последний раз прозвучал в голове голос. «Ну что ж, не получается по-человечески, станет, как придется», – решительно сказала Ольга и подняла телефонную трубку.

– Моя квартира подойдёт? Да… Ты не помнишь, где я живу?! Да… По доверенности, деньги немедленно! С мебелью! С посудой! С одеждой, черт подери, и рыбками! Алло, что-то со связью… Давай сюда нотариуса.

 

Через час она уложила деньги в полиэтиленовый пакет, добавила к ним увесистый сверток документов и быстро, как это бывает у внезапно решившихся на Поступок людей, вылезла на июньскую улицу почему-то через окно.

Уходя пустырём, заметила всё ещё бродившего в поисках еды седого эрдельтерьера. «Всё-таки у меня перед ним есть неоспоримое преимущество – это молодость», – подумала она.

 

Ольга цвела. Окружающий мир звенел музыкой. Звонки трамваев, голоса людей, шум ветра, рокот автомобильных двигателей складывались в единую городскую симфонию, и по дороге на железнодорожный вокзал она пела вместе с городом. Постоянно давивший на её плечи груз за окно кабинета не проник, и в новую жизнь Натковская вошла налегке. Разом освободившись от проблем, она радовалась удивительной лёгкости на душе. В эти первые минуты полной свободы о будущем она не думала, в голове для него не оставалось места. Все существо молодой женщины было заполнено радостью избавления от прошлого.

А какие встречались люди! Добрый шофёр такси, отзывчивая кассирша билетных касс на вокзале, милый проводник вагона СВ с удивительно наполненной смыслом надписью «Москва – Адлер» на зеленом боку, и, наконец, стройный красавец морской офицер – сосед по купе. За всю прежнюю жизнь Ольга не встречала столько хороших людей, как за эти несколько часов, отделяющих окно кабинета от купе поезда.

– Капитан второго ранга Николаев! Очень рад нашему знакомству, – громко отрапортовал офицер, когда, держа в левой руке пакет с деньгами, Ольга вошла в купе. И добавил уже нормальным голосом: – Называть можно Иваном, такое вот у меня имя. Извините, что ору, по полгода в море – одичал…

– Ольга, – протянула руку лодочкой Натковская. – Кричите, криком вы мне не мешаете, лишь бы не молчали. В мире нет ничего хуже тишины.

– Правильно, Ольга, но откуда это знаете вы?

– Да уж, знаю.

Душевное состояние Ольги, вероятно, читалось на её лице, потому что капитан второго ранга, с приятно звучащим для русского человека именем Иван, улыбнулся и спросил:

– У вас, наверное, праздник какой-то?

– Да, – ответила она. – Именно праздник! Иначе и не назовешь. День рождения…

 

Поезд остановился. Из тамбура пахнуло морем. Металлический голос из вокзальных громкоговорителей объявил: «К первому пути первой платформы прибыл скорый поезд номер двадцать три «Москва – Адлер». Проводник прошел по вагону, несколько раз сонно повторив фразу: «Конечная станция, Адлер». Ольга открыла глаза. После волнений вчерашнего дня она спала, не видя снов, и проснулась в том же положении, что и уснула. Морской офицер, вероятно, сошёл раньше. Сунула руку под подушку – достать пакет и ужаснулась: под подушкой ничего не было. Ещё не веря, вдруг вечером положила в другое место, перерыла купе, и надежды не осталось – деньги и документы исчезли. Бессильно опустилась на постель: «О, Господи, что же теперь?!». Вспомнив о том, что с пакетом пропали не все рубли – несколько тысяч она переложила в карман платья – лихорадочно проверила. Хотя бы эта жалкая в сравнении с испарившимся богатством сумма оказалась на месте.

Дальнейшее происходило, словно во сне. Ольга шла улицами курортного, живущего полнокровной жизнью города, кого-то спрашивала, где можно снять комнату, ей что-то отвечали, но она не запоминала что, и снова спрашивала. Наконец, комната всё-таки была найдена. Заплатив, Ольга некоторое время лежала на потертой кушетке. Затем встала, покинула комнату, миновала чистый асфальтированный двор, столкнулась в калитке со здоровенным седым мужчиной, вышла на улочку. Услышала звук прибоя и направилась к нему.

Через десять минут Натковская сидела на парапете набережной. В нескольких метрах от её ног грохотало Чёрное море.

 

II.

В пять часов утра визжала свинья. Визжала, точно её резали. Пронзительный захлёбывающийся визг исходил из хлева крайней к лесу избы и летел к центру деревни: его притягивали точно такие же из соседних усадеб. Ближе к центру они сливались в мощный звуковой поток. Поток плыл над деревней, заглушая остальные утренние звуки, и уходил в лес, огибающий сельские избы почти правильным кольцом. Постепенно просыпающиеся селяне выплеснутыми в склизкие корыта помоями вырывали участников потока одного за другим, и он рвался на части, теряя силу. К половине шестого поток иссяк полностью, и над деревней носился лишь один визг из хлева самой крайней избы. К тому времени он окреп, вдвое набрал мощности, казалось, возьми свинья на пол-октавы выше и летальный исход будет неотвратим.

На подворье шла ежеутренняя схватка человека со скотиной, которая изо дня в день заканчивалась победой существа неразумного: не выдерживая визга, человек выбирался из постели, брал приготовленное с вечера ведро, надевал на босые ноги кирзовые сапоги и, как был, – в черных семейных трусах до колен – шел заливать свиную пасть помоями. Но этим утром человек с ведром из избы не выходил, и свинье оставалось одно – визжать на всю деревню.

 

Человек – это был стодвадцатикилограммовый, высокий седой мужчина шестидесяти двух лет, – лёжа на железной с никелированными набалдашниками кровати, проснувшись и открыв глаза, не мигая, смотрел в потолок, слушая пронзительный визг свиньи. Его мозг сверлила мысль: «Десять лет! Боже мой, десять лет. И кто? – Я!!!».

 

Витольд Аристархович Симанович-Винский всю трудовую жизнь творил образ Ленина. Вследствие длительной практики улыбчивый лик вождя он мог писать маслом, думая на отвлечённые темы, разговаривая по телефону, при надобности даже с закрытыми глазами. Если сложить всех вышедших из-под кисти Витольда Аристарховича близнецов-Ильичей в одну большую картину, она накрыла бы город. Ко второй половине жизни Симановича-Винского стали преследовать профессиональные побочные эффекты: Ленин снился ему ночами – он приходил во сны и, как честный человек, корил за приспособленчество и измену истинному искусству. После таких снов пристыженный, кающийся художник некоторое время писал сверкающие лазурью пейзажи. Но лишённые идейного смысла полотна не продавались. Ленина же госорганизациям не купить было просто нельзя. Деньги таяли, как маргарин на сковороде, потому, проклиная судьбу живописца в Государстве, Витольд Аристархович брал кисть, смешивал краски и уверенными, отработанными мазками возвращался к прозе жизни. Однако свой путь в живописи он проклинал не всегда: после семисот граммов водки – это была средняя для Симановича-Винского доза – имел обыкновение кричать: «Мы корнями от Андрея Рублёва идём! Богомазы! Иконописцы! Лики являем!». Свои произведения Витольд Аристархович подписывал претенциозным псевдонимом «Аристарх Врубель», исходя из того, что, если двух Врубелей святое искусство уже приняло, то и третьему, Бог даст, место найдется. В худфонде Симановича-Винского никто Витольдом Аристарховичем не называл, отталкиваясь от псевдонима, он шел по жизни Врубелем.

 

В деревне Новая Выставка Врубель появился десять лет назад. К развалу Союза основной предмет его творчества потерял товарную ценность, и в жизни художника наступил перелом: «Вот теперь я наконец-то отдам себя искусству!». Но сделать это было не просто: в студии областного худфонда витал образ никому уже ненужного вождя, и Витольд Аристархович понял, что в этих, пропитанных заразой заказничества, стенах Васнецова из него не получится. Да и с деньгами стало совсем скверно.

Промаявшись таким образом два года, мучимый бессонницей и болезнью печени, пятидесятидвухлетний художник отважился на решительный поступок: он продал всё, что принадлежало ему и можно было продать, и, купив в деревне дом, переехал на постоянное место жительства подальше, в самое сердце русской глубинки. «Туда, где соловьи росу клюют, где озёра в камышах, где косари в рубахах с мокрыми спинами, – к живой природе, к России исконной, есенинской. Уж там-то мой талант раскроется! Буду писать лес на рассвете, и пить счастье из родников. Оставлю след на земле. Потомки будут помнить имя Аристарха Врубеля!» – размышлял художник.

Куда ехать, решил спонтанно. Взяв карту Тверской области, Витольд Аристархович нашел крохотную точку, обозначающую деревню с удивительно соответствующим его мыслям названием «Новая Выставка», расположенную в Сандовских лесах, и, навсегда простившись с родным городом, переехал туда на жительство.

В деревне было всё. От рассветных петухов до церковки в окружении берёзок и лип. По счастливой случайности, Витольду Аристарховичу удалось купить дом именно в том месте, о котором мечталось – крайнюю к лесу избу, огородом в пруд. Привезя со станции вещи и сложив их нераспакованными посреди двора, он распрямился во весь свой богатырский рост и глубоко вдохнул пахнущий сосной воздух: вот она – Россия! Густая грива, тогда ещё не совсем седых волос развевалась на ветру, хотелось сейчас же, не притрагиваясь к чемоданам, достать мольберт и выплеснуть на чистоту холста рвущиеся из покрытой густой растительностью груди чувства. Писать, писать…

Утренние свиньи концерты он тогда как-то не заметил. Не обратил на них внимания, упустил из виду.

Проза настигла сразу. Спустя две недели деревенской жизни Витольд Аристархович узнал, что творог добывают не из вареников. Открытие это его не обескуражило – он считал себя готовым к нему. Расспросив соседей об особенностях ведения домашнего хозяйства и твердо решив кормиться исключительно трудом своих, ранее не знавших мозолей рук, Симанович-Винский купил двух розовых поросят, тёлку, славящейся высокими удоями породы, три десятка цыплят, трёх, достигнувших окотного возраста, овец-мериносов. Дворового пса соседи ему отдали бесплатно. И это был конец…

Поначалу Витольд Аристархович изредка ещё брался за кисть. С трудом выкроив свободную от забот по хозяйству минуту, он брал мольберт с треногой и шёл к лесу. Но ревела тёлка, визжали свиньи, лезли в чужие огороды куры… Художник бежал к подворью. Возвратившись, подолгу, застыв, стоял над начатой картиной – вдохновение ушло. Вспоминая слова Михайлы Ломоносова – «Вдохновение такая девка, которую завсегда снасильничать можно», принуждал себя писать, надеясь, что оно придёт в процессе. Тут со двора раздавался очередной крик, и всё повторялось…

Нельзя сказать, что он отступил легко. В первые годы трудился, как мог. Но, пересматривая законченные полотна, приходилось признать, что пасторальные пейзажи не говорят, в глазах портретов не читается мысль, созданное отдает промышленным примитивизмом и банальностью. Пытался расписать свою избу. К середине работы, взглянув на огромные цветы и двух молодцеватых петухов на стене, запил надолго. Самым ужасным было то, что соседи хвалили его произведения. Вспомнив одинаковых оленей на бархатных обойчиках в деревенских домах, художник окончательно сдался. Всё, что имело отношение к живописи, он запер в чулане, забыл о нём, и утонул в заботах нелегкого деревенского бытия.

Летело время, грубели руки, седели волосы, тёлка превратилась во взрослую, а затем и престарелую корову. С каждой зимой менялись поколения свиней в хлеву и кур в курятнике. Витольд Аристархович Симанович-Винский, творивший под псевдонимом Аристарх Врубель, превратившись в обыкновенного русского мужика-крестьянина, спиваясь и тупея, ждал собственной смерти и тихо ненавидел вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, погубившего в нём художника. Но старческое благоразумие, к счастью, ещё не настигло его.

 

«Десять лет! Боже мой, десять лет. И кто? – Я! Будь проклято мгновение, когда я решился на переезд. Разверзнись твердь земная и поглоти ненавистную деревню, вместе с её свиньями! Неужели же здесь, на поросшем бузиной и лопухами погосте уготовано последнее пристанище Аристарха Врубеля? – и задрипанные козы будут щипать траву, выросшую из моей груди?» – Витольд Аристархович имел обыкновение употреблять патетические, вычурные фразы. К старости он стал использовать их даже в разговоре с самим собой: «Так не бывать же этому! Ещё способен я на поступки. Мой прах примет достойная его земля столицы!».

Симанович-Винский встал с постели и, не обращая внимания на визг бесновавшейся в хлеву свиньи, стал быстро одеваться. Он достал из комода выходной, не ношенный уже несколько лет, костюм. С великим трудом впихнул своё большое тело под кровать и вытащил лакированные, почти новые туфли. Разыскал носки, рубашку и галстук.

Одевшись, всё же взял ведро помоев и отнёс его в хлев. Свинья мгновенно умолкла. Вместо визга из-за загородки стали раздаваться чавканье и хрюканье. «Насыщайся, чудовище, пришел твой смертный час!»

 

Вечером он в одиночестве сидел за столом, под приютившейся в углу двора яблоней. На столе стояла опустошенная на три четверти литровая бутылка водки, и горкой лежали смятые рубли. Великий реформатор гордо смотрел на пьяного Врубеля, призывая к действию. Живности на подворье не было: за прошедшие с момента пробуждения художника двенадцать часов всё живое со двора было погружено на принадлежащий соседу колёсный трактор и вывезено в цех по изготовлению колбасных изделий, благо тот находился неподалеку от деревни.

Витольд Аристархович вылил оставшуюся водку в зелёную полулитровую кружку и выпил залпом. Закусил. Поднялся из-за стола: «Вступите литавры и барабаны! Больше света, рампа. Последний акт!». Он ушёл в сарай и вернулся с двадцатилитровой канистрой керосина в руках. Стараясь ничего не пропустить, стал методично поливать коричневой жидкостью постройки усадьбы. Затем смастерил факел, сунул его в остатки керосина, поджёг, и твёрдыми торжественными шагами пошёл по двору, предавая огню всё, что попадало под руку. Когда пламя охватило усадьбу, он вернулся к столу, сгрёб деньги, в последний раз взглянул на деревню и, не оборачиваясь, ушел по грунтовой дороге, вьющейся через лес к железнодорожной станции.

Сбежавшиеся на зарево бывшие односельчане ещё долго видели его огромную, освещенную закатом фигуру. Мужик в серой рубахе и разлезшихся кроссовках, обращаясь к соседям, сказал ему вслед: «Вот уж, действительно, русский человек – после литра водки идёт, как трезвый», – и указал на пустую бутылку, венчающую не сгоревший в пламени пожара, сбитый из струганных досок, некрашеный, отполированный рукавами до глянцевого блеска стол.

 

Поезд – главный в человеческой жизни вид транспорта. Недаром в детской задачке из пункта «А» в пункт «Б» идёт именно он. Заметьте, не автомобиль, не самолёт, даже не пароход. В поезде мы не только едем, в поезде мы живём. Живём мы и на пароходе, но там – опасность подневольной жизни: пароход по своему желанию не остановишь. С поезда же можно сойти, не дожидаясь назначенной кем-то, считающим себя вправе, станции: есть для того величайшее изобретение человечества – стоп-кран. Им не обязательно пользоваться, важно знать, что он существует. Способностью к действию стоп-кран утверждает свободу выбора. Глядя на него, человек должен чувствовать себя вершителем судеб. Потому срывать стоп-краны могут лишь самые смелые из нас, хотя хочется многим… И опять же, установлены стоп-краны в одних только поездах.

 

В вагоне-ресторане мчащегося на юг скорого поезда клубился табачный дым. В первой, ближней к буфету половине салона, за привинченными к полу столиками сидели немногочисленные посетители. Вторая половина, заканчивающаяся дверью в тамбур, была занята шумной – как всегда в поездах – разношерстой компанией. Гуляющие с самого начала люди успели опьянеть, пришедшие недавно – усиленно старались наверстать упущенное. В укрывающих бифштексы жареных яйцах торчали столбики потушенных о них окурков. Поверхности столов и пол под ногами залились сладким марочным вином и липли к рукавам и подошвам. На оконном стекле алела выполненная губной помадой надпись, и желтеющие хлеба за окном для присутствующих бежали с красным титром «Любовь всегда права».

В центре компании, в окружении слушающих его речь мужчин и женщин, сидел Витольд Аристархович Симанович-Винский. Его раскрасневшееся от выпитого вина лицо, обрамленное ореолом ниспадающих на плечи белоснежных волос, возносилось над слушателями. Витольд Аристархович вещал:

– Человеки, не от вина я пьян! Я опьянел от свободы. Так слушайте же мою тайну: перед вами, люди, сидит отпущенный на свободу раб свиньи. Бежавший илот…

Прерывая речь художника, подошел официант.

– Заказывать ещё что-нибудь будете? Извините, заведение несет убытки – вы занимаете зал.

– Запомни, торговец, в кабаках прибылью правит дьявол! Бог ведает убытками. Неси красное вино – кровь Христову. Для всех!

– Желательно бы деньги вперед получить…

Витольд Аристархович достал деньги и высоко поднял их над головой:

– Кому не веришь, кровопийца? Аристарху Врубелю?! Вот они – десять лет моей жизни. Вся её стоимость. Как видишь, не много. – Тут Симанович-Винский отделил купюру и отдал её официанту. – Видишь монумент на бумажке? Сейчас там должен быть не Император России, а облепленное отбросами свиное рыло. Налей же всем вина! И себе налей… Помянем душу раба Божьего Витольда! Сейчас, торговец, на эти деньги я в Сочи дам последний бал. Затем моё тело своим ходом проследует на Ваганьковское кладбище, где найдет пристанище и обретет вечный покой.

 

Через двое суток Витольд Аристархович стоял на украшенном пирамидами кипарисов Адлерском железнодорожном вокзале. Из вырученных за продажу скотины денег уцелели несколько тысяч, остальные поглотил вагон-ресторан. Голова гудела от трехдневного пьянства, художнику хотелось лишь одного – найти кровать и немедленно уснуть. Он подошел к стоянке такси. Буркнул водителю: «Найди мне, сынок, комнату», и грузно сел на сиденье автомобиля, от чего «Волга», заскрипев подвеской, опустилась к земле.

Полчаса спустя Симанович-Винский входил в чистый асфальтированный двор усадьбы, расположенной на ведущей к Черному морю улице. В калитке он столкнулся с худенькой девушкой лет двадцати пяти, с огромными печальными глазами. Не поздоровавшись, девушка ушла в сторону моря. Художник, договорившись с хозяйкой, заплатил деньги, равнодушно осмотрел свое новое жилище и рухнул на кровать. Через мгновение он спал.

 

III.

В большой, не изобилующей мебелью комнате адлерского квартирного бюро благообразные старушки глядели в окно, всматриваясь в прохожих, и старались угадать в толпе потенциальных квартиросъемщиков. Каждого вошедшего в распахнутую дверь курортника они подвергали немедленному перекрестному допросу на предмет выяснения важных подробностей: наличия малолетних детей, количества планируемых для съема комнаты суток, отношения к спиртным напиткам. Новоявленные отдыхающие старались понравиться старушкам, потому правду говорили не всегда. Старушки были строги, соискатели жилья, напротив, – предупредительны и улыбчивы. Достигнув договоренности, очередная бабулька, гордо подняв голову, уводила за собой журавлиный клин получивших статус жильца мужчин, женщин и детей.

За окном появился молодой человек. Он обратил на себя внимание старушек тем, что был странно одет для полуденного часа разгара сезона в курортном городе. На нём были черный вечерний, слегка помятый костюм, бежевая рубашка не первой свежести, синий галстук-бабочка в мелкую ярко-желтую крапинку и совсем не летние, ужасно жаркие темные туфли. Туфли покрывала многодневная пыль. Его черноволосая голова оставалась непокрытой.

– Не, это не наш клиент, – констатировала одна из старушек.

– Посмотрим, – не согласилась с ней вторая.

Развить мысль молодой человек ей не дал. Поравнявшись с входом в бюро, он шагнул через порог, оглядел комнату и, выказывая хорошее умение вести переговоры, выдержал паузу. Умудренные общением с курортниками старушки тоже молчали. Не дожидаясь приглашения, молодой человек уселся на стоящий возле входа стул и, наконец, заговорил:

– Здравствуйте, барышни.

– Здрасте, – дружно отозвались те, кого он назвал этим старомодным словом.

– Как обстоят дела на ниве курортного бизнеса? Всех ли находящихся на заслуженном отдыхе тружеников обеспечили жильем?

– Да, слава Богу, всяких обеспечиваем! Вам комнату или койку? – поинтересовалась старушка, которая чуть раньше сказала «посмотрим».

– Это, как положено – три комнаты в одном дворе, по четыре койко-места каждая, сроком на два месяца. Предупреждаю заранее, народ у вас будет жить легкоранимый, можно сказать, трепетный, так что подглядывать, подслушивать, паче того, лезть с советами и визитами квартиросдатчикам строжайше запрещено. Вопросы имеются?

Старушки заметно повеселели.

– А как же, – отозвалась всё та же бабулька. – Что за публика ожидается?

– Бандитская группировка из Казани. Собираемся отвоёвывать берег у местных.

– Ну?!

– До конца сезона могут дожить не все, поэтому деньги платим вперёд. Кроме того, потребуется сарай для хранения оружия. Желательно, чтобы квартира находилась рядом с больницей – удобно для раненых. В случае порчи принадлежащего вам имущества – ну, там подрыв сарая или выбитое пулями окно – мы обязуемся полностью возместить убытки в имеющих хождение на территории страны денежных знаках, либо – золотом.

Произнеся страшный монолог, молодой человек замолчал и, напуская жути, строго посмотрел на старушек. Те ошарашено притихли.

– Да что вы его слушаете! – засмеялась разговорчивая бабуля. – Не видите, шутит человек. – Повернулась к нему: – Говори толком, что нужно, ишь юморист выискался…

– Если без шуток, то действительно требуется жилье на двенадцать человек, сроком на два месяца. Вернее, на тринадцать: я себя не посчитал. Деньги платим вперёд, нужно будет только арендный договор составить, это нам для отчётности.

– И кто же вы такие будете?

– Подожди, Семёновна, – остановила разговор серьезная бабка из тех, что молчали, – очередь-то моя. Пошли, сынок, на месте договоримся.

Войдя в асфальтированный чистый двор, они первым делом услышали могучий храп, казалось, что в комнате за окном заводят трактор.

– Что за зверь затаился в этих мирных стенах? – изумленно вопросил молодой человек.

– Это не зверь, – ответила серьезная старушка. – Это художник. – Затем минуту подумала, вспоминая, добавила: – Аристарх Врубель! – и значительно подняла указательный палец.

– Ну, тогда понятно. Так храпеть могут лишь стареющие художники и неизбранные кандидаты в президенты – это у них от невостребованности: расслабившись, выражают чувства. Пора нам, бабуля, познакомиться.

Он достал из бокового кармана пиджака красное удостоверение, раскрыл его и предъявил старушке, не давая, однако, прочесть полностью.

– Ян Карлович Шубин, администратор Елецкого театра драмы и музыкальной комедии имени Жана-Батиста Мольера.

– Вот оно что, – понимающе кивнула старушка. – То-то я смотрю, что вы необычный...

– Это, мать, от голода. Два дня в пути, перекладными добирался со многими опасностями, отощал.

– Так вас же накормить нужно!

– Настоящий артист от еды никогда не отказывается. Вас, мамаша, как зовут?..

– Называй – баба Люда.

Кормить постояльцев баба Люда обыкновения не имела, однако заказ манил кругленькой суммой, и она пошла против правил.

– Получается, теперь у меня артисты жить будут? – спросила баба Люда, когда, оторвавшись от борща, Ян Шубин вновь обрёл способность к общению.

– Исключительно. Техперсонал разместим в другом месте. Но это только через неделю. Пока, баба Люда, я здесь буду один.

– А деньги?

– В первый день по приезду труппы. Кстати, можно договориться и о питании. У вас, я вижу, недюжинный талант к борщам.

– Продукты ваши?

– Наши деньги. Закупки будете производить собственноручно. Согласны?

Баба Люда была согласна.

– Значит, с этой минуты считаю себя на полном пансионе. Позже включим в счет. Отдельно готовить не стоит, буду есть то же, что и вы. Неприхотлив, знаете ли. Сейчас ухожу: нужно встретиться с дирекцией санатория «Рыбак Заполярья», там у нас первый спектакль. Буду к вечеру. Изжарьте на ужин курицу. Вообще, на еде можете не экономить – окупится с лихвой.

Выйдя на улицу, Ян секунду постоял в раздумье и направился в противоположную от моря сторону – к городу. Подойдя к мосту, долго рассматривал надпись, на указателе – «Река Мзымта». Посмотрел вниз. Там виднелись гладкие, отшлифованные водой камни и среди них узкий, в двадцатую часть площади, ручеек. Сказал: «Хорошее название для каменного потока», перешел реку и пошел к центру Адлера.

 

Фотограф Исаак Борисович Вайсбант летом отдыхал душой и телом. Он сутками сидел в прохладном зале фотосалона «Момент истины», где вся его работа заключалась в том, чтобы вечером принять у пяти нанятых на репортёрский труд студентов отснятые на пляжах города фотоплёнки и перенести их через дорогу в магазин «Океан» – там, за прилавками со ставридками и осётрами, затаился фотоавтомат «Фуджи». Тем не менее, после выплаты полученных с отдыхающих денег работникам «Фуджи» и студентам, что делал далеко не всегда, две трети прибыли оставались лично Исааку Борисовичу, что позволяло ему складывать в потайной домашний сейф уже четвёртый десяток тысяч долларов и плакаться на каждом углу о том, что бедному еврею жить в этой проклятой стране стало совсем невмоготу.

Фотограф сидел в кресле салона, сложив короткие худые ручки и свесив крючковатый нос к лежащему на тощих коленях огромному животу, где для удобства и вентиляции были расстегнуты две пуговицы дешевой, но чистой белой безрукавки. В образовавшийся проём вывалились складки жира. Со стороны он походил на большого паука со вспоротым брюхом. Исаак Борисович думал о смысле жизни. После тщательного анализа деталей бытия выходило, что жить всё же стоит.

Двери салона вздрогнули и, открываясь, пустили в зал несколько солнечных бликов. Вслед за бликами вошел черноволосый молодой человек. Увидев Вайсбанта, он обрадовался ему, как родному и, мельком взглянув на табличку с фамилией, именем и отчеством мастера, принялся трясти его руку. Лицо молодого человека озарилось счастливой улыбкой.

– Здравствуйте, любезнейший Исаак Борисович! Какое счастье, что я повстречал именно вас. Всегда говорил – не все уехали. Нет, не все! Есть еще настоящие люди в этой забытой Богом стране!

Исаак Борисович открыл было рот, чтобы ответить, но весёлый молодой человек отвечать не позволил:

– Нет, нет, молчите. И не думайте возражать! Я знаю, что вы скажете. Согласен. Конечно, лучшие из нас уже там, не буду спорить. Но и здесь еще остались люди с большой буквы. Возьмите хотя бы нашего худрука Марка Ильича Левенталя – милейший человек, на нём весь театр держится. И что же? – дети с внуками в Хайфе, а он считает, что прах предков покидать нельзя, даже ради Земли Обетованной, и живёт в захудалом Ельце, где и синагоги-то путной нет. Это ли не ответ на все вопросы?! Так-то, почтеннейший Исаак Борисович. Да, совсем забыл представиться. – Молодой человек правой рукой поправил галстук-бабочку и театрально склонил голову: – Ян Карлович Шубин, администратор Елецкого театра драмы и музыкальной комедии имени Мольера.

Вайсбант, не достав носом трёх сантиметров до груди, кивнул головой в ответ и снова открыл рот, но Ян говорил со скоростью, не предполагающей вме­шательства извне:

– Думаете, театр начинается с вешалки? Глупость! Как работник искусства – работнику искусства скажу вам, что в первую очередь театр начинается с администратора. И еще с хороших декораций, без них нечего и браться! А декорации-то у меня как раз и не готовы. Не хватает мелочи – видов вечернего Сочи. Исаак Борисович, поверьте, если я на сутки возьму у вас широкоформатный фотоаппарат, никто не скажет, что это сионистский заговор. Разве два еврея не могут просто договориться между собой? А я вам – пару контрамарочек. У нас и дома аншлаги, о курортах говорить нечего, вмиг раскупят… – На этих словах взгляд Шубина упал на стоящий за прилавком фотоаппарат: – А вот же! «Киев-6 С» – то, что нужно! На нем и остановимся. Беру на сутки. В залог оставляю удостоверение. И не думайте возражать! Как же без залога? Вдруг за углом под трамвай попаду? Залог обязателен. Завтра утром будьте на месте – занесу контрамарочки. Счастья вам и здоровья! Всегда к вашим услугам. Если что, звоните в любое время суток. – И, не сказав куда звонить, разговорчивый визитёр молниеносно покинул салон с фотоаппаратом в руках. Исаак Борисович остался сидеть, держа в руках потрёпанную красную книжицу. За всё время пребывания Яна Шубина в салоне он так и не произнёс ни единого звука. За долгую жизнь фотограф слышал многое, но в Шубине было нечто особенное, ему хотелось верить.

 

Покинув «Момент истины» и быстро свернув за угол, Ян на ходу покрутил в руках фотоаппарат, открыл его, убеждаясь, что плёнка отсутствует, примерил к глазу, несколько раз щелкнул затвором. Затем достал из кармана квитанционную книжку, на лицевом листе которой высохшей штемпельной краской чернела над­пись «Первый чугуевский частный мясокомбинат имени тридцатилетия основания Красной книги», завернул лист и сунул книжку в наружный карман пиджака; добавил к ней синюю шариковую ручку. Завершив подготовку, вновь перешел каменную реку «Мзымта» и по узкой улочке спустился к пляжу.

Выйдя на прибрежный песок, окинул взором изнывающих под солнцем курортников. Опытным глазом выбрал пару лежащих молодых людей – совершенно не загоревших, не вписывающихся в общую картину пляжа парня и девушку лет двадцати. Высоко поднимая ноги, стараясь не набрать в туфли песка, подошел к ним и радостно вскричал:

– Ну, наконец-то! Добрый день, счастливые молодожены!

– Здравствуйте… – ответили парень и девушка, удивлённо посмотрели на него и уселись на песке.

– Молодые люди, прошу вас немедленно встать и помочь мне в очень важном деле, – повесив фотоаппарат на шею, протянул к ним обе руки, ладонями вверх, помогая подняться.

Молодожены встали.

– Чем собственно… – начал было спрашивать парень.

– Это не отнимет много времени. Прошу вас позировать для художественной выставки «Город-курорт третьего тысячелетия». По замыслу в этом кадре должны быть нетронутые солнцем молодые люди противоположного пола. Вы подходите, как нельзя удачно! Пойдёмте ближе к воде.

Взяв молодоженов за руки, словно детей, Ян привел их к морю и, крепко прижав друг к другу, оставил стоять у края мирно плещущейся воды. Сам отошел метров на пять и прицелился объективом фотоаппарата.

– Внимание, выше головы! Молодой человек, ровнее спину! Девушка, посмотрите на меня полным любви и надежды взглядом… Снимаю! – Нажал кнопку, аппарат сухо щелкнул шторкой. В тот же миг Ян, подняв голову, посмотрел в море за спинами, старательно позирующих молодоженов и крикнул: – Боже мой, вот это удача! – подбежав к берегу, заговорил возбужденным голосом. – Положительно, сегодня мой день. Огромнейшее спасибо, мои юные друзья! У меня всё. Можете вернуть тела солнцу. Захотите увидеть себя в экспозиции, заходите через неделю в Сочинский центральный выставочный зал. Нет, сегодня точно ещё что-нибудь случится, если уж везёт, то везёт до конца!

– Это с нами вам так повезло? – с сомнением спросила девушка.

– Конечно. Ах да, вы же не видели! Представляете, в момент съемки за вашими спинами из воды выпрыгнул дельфин и полностью попал в кадр! На снимке вы будете запечатлены на фоне взлетевшего над водой примата моря. Это ли не удача для художника? Фон и свет – основное в художественной фотосъемке! Благодарю вас. Всего доброго.

Ян развернулся с явным намерением уйти.

– Господин фотограф… – остановила его девушка.

– Прошу называть меня фотохудожником, – гордо произнес Шубин, оставаясь в том же положении.

– Нельзя ли и для нас сделать фотографии? Мы заплатим.

– Отчего же. Мы – живые люди, ничто человеческое нам не чуждо! Если позволите, буду считать в валюте, тут иностранцы. Три доллара первый отпечаток, по полтора – остальные, и заказывайте в любом количестве. Платить сейчас. Заказ можем выслать по вашему домашнему адресу или получите его в адлерском фотосалоне «Момент истины» у Исаака Вайсбанта через четыре дня в полдень, – это в центре города. Сколько будете заказывать?

Отойдя в сторонку, молодожены с минуту пошептались, затем парень ушел к оставленным на песке вещам за бумажником. Девушка вернулась к Шубину:

– Пожалуйста, пять фотографий.

– Заказывайте семь. Поверьте опыту – к любому числу двух всегда не хватает.

– Тогда – семь.

Ян вытащил из кармана приготовленные квитанционную книжку и ручку и неразборчивым докторским почерком быстро выписал квитанцию.

– С вас двенадцать долларов. Можно в любой валюте, вплоть до молдавских лей.

 

IV.

Гибким фиолетовым котом в Адлер вползает ночь. Тонут во мраке рыбацкие лодки на горизонте. Чуть слышный в городе днем шум прибоя нарастает и вместе с темнотой приходит на притихшие, пахнущие морем улицы.

На стволе виноградной лозы горит стосвечовая электрическая лампа. Вокруг неё вьются обманутые светом мошки. Под лампой стоит длинный, накрытый клеёнчатой скатертью стол. За одним его концом сидит Ольга Натковская. Перед ней исходит паром стакан чая и горкой лежит печенье. Маленькими глотками отпивая напиток, она смотрит в одну точку прямо перед собой.

На другом конце стола, подперев кулаком огромную седую голову, полулежит Витольд Аристархович Симанович-Винский. Его взгляд уперся в две бутылки с надписью «кефир обезжиренный» на этикетках. Одна бутылка пустая, вторая – открыта, но не начата.

Девушка и художник хранят молчание.

Со стороны улицы раздаются приближающиеся шаги, и во двор входит Ян Шубин. Пыль на его туфлях сменила цвет, теперь это не землистый прах сухопутных дорог – на туфлях театрального администратора и фотохудожника осело золото пляжных песков. В его левой руке полиэтиленовый пакет со свёртками и бутылками, правая – держит фотоаппарат. Ян подходит к столу, минуту смотрит, переводя взгляд с девушки на художника, которые никак не реагируют на его появление, садится посередине и весёлым атаманским голосом говорит:

– Здорово, станичники!

– Добрый вечер, – мяукает в ответ Натковская.

– Здорово, – соглашается Симанович-Винский.

– Насколько я понимаю, вы мои новые соседи. Разрешите представиться – командир кайластуйской четвертой сотни казачьего войска Забайкальского, хорунжий – Ян Карлович Шубин.

– Ольга, – впервые взглянула на него Натковская.

– Витольд Аристархович, – чуть приподнялся со стула Симанович-Винский.

– Так вы и есть тот самый художник Аристарх Врубель, могучий храп которого я слышал сегодня днём? Надеюсь, не сюрреалист?

– Нет, – почему-то смутился Витольд Аристархович.

– Это хорошо! Не терплю сюрреалистов. Они в быту необоснованно претендуют на оригинальность – очень утомляет. Догадываюсь, что Аристарх Врубель ваш псевдоним?

– Да.

– Разрешите в дальнейшем вас так и называть, звучит весьма впечатляюще. И всё-таки, картины какого плана выходят из-под кисти Аристарха Врубеля?

Витольд Аристархович хотел было выговорить «портреты», но, вспомнив Ленина, сказал:

– Живописую природу.

– Это меняет дело. Очень рад! Творить пейзажи в наше время – дело неблагодарное, требует активной гражданской позиции и немалого мужества. Что будем пить?

После трёхдневного запоя спиртного Витольду Аристарховичу не хотелось, однако не желая решительно отказывать напористому хорунжему, он буркнул:

– Разве что пиво.

– Врубель, не разочаровывайте меня! Мы – боевые казачьи офицеры, бываем неудержимы в гневе. Истинный художник, мало того – пейзажист, должен пить хорошо очищенную русскую водку. Притом, из граненого стакана по двести граммов, под корочку ржаного хлеба и со слезой. Или я ничего не смыслю в искусстве! Где-то в кухне нашего бунгало сейчас должен лежать мой первый в этом городе казачий трофей, добытый в неравном бою с превосходящими силами местных феодалиц, – жареная курица. Сейчас её вынос ознаменует начало ужина. Ольга, утопите печенье в чае, оно навевает скуку. Девушка вашей комплекции и возраста просто обязана щебетать без умолку. Берите провиант, – Ян положил на стол пакет, – и выкладывайте его на скатерть. С этой минуты я зачисляю вас в свою кайластуйскую сотню трубачом! Будете стараться – переведу в пулемётчицы.

Через два часа Ян сидел под мышкой у художника. Напротив них клевала носом Ольга. Все трое были пьяны до безобразия. От выпитой водки Витольд Аристархович вновь обрёл способность к мировосприятию.

– Ян, скажите главное, в вашей Даурии свиньи водятся?

– Вепри?..

– Причем тут вепри?! – рассердился Врубель. – Вепрь – зверь ненавязчивый, он жить не мешает. Настоящие свиньи, свирепые, домашние…

– Ах, эти! Не, этих нет. Последнюю расстреляли на сходке казачьего круга в девяносто шестом году.

– Хорошая страна! Заберите меня к себе. Я у вас церковь распишу.

– А я в Германию чуть не уехала… – пискнула пьяненькая Ольга. И еще у меня деньги украли.

– Воры?! – громогласно возмутился художник.

– Нет. Морской офицер, капитан второго ранга…

– Это бывает. На то они и военные.

– Согласна, – кивнула Натковская.

Шубин молчал, на него водка имела обратное действие: трезвым говорил без умолку, пьяным же умел обходиться без слов.

Рано утром вышедшая из дома баба Люда застала во дворе под виноградом странную картину: сидя за столом, спали все её постояльцы. Художник и во сне не отпускал Шубина – его огромная рука покоилась на плечах Яна. Изящная головка Ольги, через стол, прислонилась к голове Витольда Аристарховича. Сложившаяся из двух голов картина напоминала старинный двухколёсный велосипед: переднее колесо большое, заднее – маленькое.

После пробуждения у Натковской и Симановича-Винского наступила сильнейшая депрессия. С приходом не полной еще трезвости навалилась реальность, от которой не спасали ни утренний моцион, ни крепкий черный кофе. Уходя из дома, Шубин внимательно посмотрел на них и сказал:

– Вижу, дело совсем плохо. Значит так: Ольга, переживать нечего – вчера вы были навечно зачислены в мою непобедимую кайластуйскую сотню – это решает все вопросы. Оставляю вас за себя. Врубеля до моего прихода считать вольноопределяющимся и держать в строгости. Приказываю, скорым походным маршем выйти к морю и дислоцироваться в районе пляжа. В случае появлении неприятеля никаких действий не предпринимать – ждать меня. Услышите что-нибудь о коннице с фланга – запомнить и доложить! Где должен быть командир?

– Впереди на лихом коне, – тоненьким, но все же командным голоском доложила Натковская.

– Правильно, – одобрил Ян и, напевая «Когда мы были на войне…», неосторожно зацепившись фотоаппаратом за калитку, вышел на улицу.

 

Следующим вечером морские волны омывали три пары ног. Маленькие узкие с ровными пальчиками стопы Ольги не держались на поверхности, тонули в песке и рядом с гориллоподобными лапами Витольда Аристарховича, стоящего посредине, казались совсем уж детскими. По другую сторону от лап художника нацелились в море мужественные, загорелые, с черными волосками на сильных пальцах стопы Яна Шубина.

Забайкальский хорунжий смотрел на медленно тонущее в зеленовато-красной воде солнце. Ольга рассматривала катающиеся под волнами камешки. Симанович-Винский наблюдал за идущей к берегу одинокой лодкой. Все молчали.

Наконец, последняя краюха солнца пропала под водой, морские дали стали постепенно размазываться по горизонту, и через двадцать минут на Черное море опустилась тьма.

– Аристарх, почему бы вам не стать маринистом? Посмотрите, сколько всего в этом вечере. Где-то во мраке сейчас из пучины выходят первые неприкаянные души погибших пиратов. Они продолжают охотиться за душами убиенных ими когда-то путешественников и торговцев. Там, – Ян указал на горизонт, – идет борьба и в ней рождаются штормы. Может быть, именно в эту минуту тысячи утопленников-запорожцев смотрят горящими глазами на стены Зонгулдака и турки на берегу принимают скрежет их зубов за крики чаек? Расскажите об этом людям!

– Поздно мне становиться кем бы то ни было. Моё время вышло. Я его растратил по пустякам. Остается одно – ждать смерти…

– Ага, уже теплее! – с видом ставящего диагноз врача, сказал Ян. – Давайте, казаки, сядем.

Они вышли из воды и уселись на оставленном кем-то на ночь пляжном лежаке.

– Аристарх, – начал Ян, – у нас много времени – вся ночь впереди, да и днем вы, я вижу, не слишком заняты – поведайте-ка нам с Ольгой свою тайну. Поверьте, вы будете иметь благодарных слушателей.

– Да мне и скрывать-то нечего. Слушайте. Во всем виноваты свиньи, – тут Витольд Аристархович замолчал, задумавшись.

– Начало интригующее, – подбодрил Ян.

– Нет, пожалуй, не свиньи, – продолжил художник. – Виноват вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин. Да. Он, и только он…

В начале своего повествования Симанович-Винский говорил тихим неэмоциональным голосом, но постепенно его интонации набирали силу, голос креп и загорались глаза. К моменту, когда подошел к описанию пылающего подворья, он уже почти кричал. Гневные слова, потревожив засыпающих на берегу бакланов, уносились в ночное море.

Ольга сидела, схватив его обеими руками за кисть, как бы стараясь удержать от какого-то страшного действия. Ян слушал молча.

– И вот я здесь, в курортном городе, и впереди у меня пустота, – закончил Витольд Аристархович.

– Спешу вас успокоить, страдалец от искусства, – чётко выговорил Шубин, – еще не всё потеряно. Далеко не всё! Стариком вас назвать еще рано. Это я говорю, как человек семь раз в жизни выдававший себя за психиатра. Насколько мне известно, стариками зовут потерявших всякую способность к действию мужчин в возрасте. За последние дни вы доказали миру, что способны на многое. Поверьте, у человека, который в одночасье предал огню всё, что считал неправильным, есть будущее! Но сегодня не ночь аналитиков, сегодня – ночь слушателей. Сейчас давайте выслушаем нашего трубача. Ольга, тоска в ваших глазах не от потерянных денег, она намного глубже. Пробил час невысказанных слов, расскажите обо всём.

Натковская надолго задумалась.

– Не сомневайтесь, тут поймут, – помог ей Шубин. – Гляньте на Врубеля, перед нами сидит совсем другой человек. Делов-то! – озвучил свои мысли, а каков результат?! Беду нельзя держать в себе – она разрушает тело. Часто люди гибнут лишь от того, что рядом не оказалось слушателя.

Ольга вздохнула и согласилась:

– Ладно, терять мне нечего…

Она рассказала обо всём. Даже крошечные желтые таблетки не обошла вниманием. Слушая её тоненький детский голосок, Витольд Аристархович несколько раз вскакивал с лежака и пугал бакланов воплем: «Проклятое человечество!». Ян, оставаясь в неподвижности, возбужденно пророчествовал: «Быть вам пулемётчицей!».

– Все ясно, – констатировал Шубин, когда Натковская умолкла. – Объяснения и резолюции будут позже. Сейчас я вам, Ольга, скажу лишь одно – не переживайте, в ближайшее время всё устроится. Не пройдет и года, как будете смеяться над сегодняшними невзгодами смехом счастливого человека. Аристарх, вас я зачисляю в славную кайластуйскую сотню коновязом. Извините, большего сделать пока не могу: с вашей слабостью к прикладной философии в бой идти нельзя – философы погибают первыми, война любит дураков. Так что будете присматривать за ахалтекинцами до изменения личности, что я вам обещаю уже вскорости.

 

Витольд Аристархович и Ольга возвращались с пляжа. Выжженный солнцем город вокруг них к полудню опустел: полуголая толпа копошилась у моря и состояла из одних курортников, местные жители предпочитали на солнцепёк не высовываться. При разговоре Ольге приходилось задирать голову, ростом она была вдвое ниже художника.

Прошедшие со времени знакомства несколько дней сблизили их, как это часто бывает между одинокими людьми на курорте. Кроме того, объединяло и полное отсутствие каких бы то ни было видов на будущее. Для девушки и художника завтрашнего дня не существовало.

В руках Натковская несла купленную в киоске на набережной книгу Дейла Карнеги «Как перестать беспокоиться и начать жить».

– Знаете, Витольд Аристархович, дома жилось тяжело, но как-то проще. Там я хоть была на крайности способна. Сейчас же чувствую, что не смогу. Что может быть глупее смерти в этом залитом солнцем городе?

– Вам ли, Ольга, говорить о смерти? В вашем-то возрасте? Тут я согласен с Яном – не пройдет и года, как будете смеяться над сегодняшней трагедией. Конечно, ситуация, в которую вы попали, весьма серьезная, однако мир устроен так, что за большим минусом всегда идет большой плюс. Говорю банальности, но жизнь как раз из них и состоит. Вот и получается, чем больше беда, тем еще больше идущая за ней радость. Хуже всего рутинное существование серых человечков. Я десятилетиями жил таким вот человечком. Сейчас вспоминаю, из чего складывались мои радости – был почти счастлив, когда за очередного Ленина платили на пятьдесят рублей больше. Дал бы Бог хоть каплю характера, ушел бы из худфонда, несколько месяцев, а то и лет, жил бы на воде и хлебе и, может быть, всё-таки создал ту, настоящую, Свою картину. Творчество – плод процесса, главное в нем – сделать первый удачный шаг. Увидеть, что способен на успех, поверить в собственные силы. Дальше – пойдет. Кем бы я был сейчас? Но ведь не смог же. Что не дало? Тихая размеренная жизнь, благополучие серых человечков. Можно сказать и по-другому – идиотская уверенность в завтрашнем дне. Уверенность свиньи в том, что завтра ей обязательно принесут ведро помоев. Сейчас вы, кажется, жалеете о её утрате. Поверьте, Ольга, нет предела моей печали о том, что ваша сегодняшняя беда не пришла ко мне в мои двадцать шесть лет. Вот так!

Произнося свой эмоциональный монолог, Витольд Аристархович запыхался, достал носовой платок и вытер вспотевшее лицо,

– Так-то оно так, – подняла голову Ольга, – но что мне прикажете делать через пару дней, когда истечет срок проживания у бабы Люды? Куда идти? В кармане осталась какая-то мелочь. В теории оно звучит, а на практике? Ведь нужно же что-то предпринимать! Вы мне скажете – что?

– Нет, Ольга, не скажу. Да и никто не скажет. Остается только уповать на случай.

– На случай можно уповать, когда есть место, где это делать. А мне где? На вокзале? Спустившись в люк теплотрассы? Говорю сразу, на панель, в любом случае, не пойду!

– В люках теплотрассы счастливые случаи не происходят, – мысль Симановича-Винского зашла в тупик. – Не знаю, Ольга… Не знаю, и всё тут! Давайте пока держаться вместе, коль уж так судьба свела. Хоть у меня и денег не больше вашего, и положение не лучше.

Художник на миг задумался, затем спросил:

– Как вы думаете, что за человек Ян Шубин?

– Кто его знает? Кажется, – хороший.

– И я так считаю. Есть в нём нечто очень привлекательное. Казачий офицер с бабочкой в желтую крапинку… Хотел бы я написать его портрет.

– Так напишите.

– Нельзя мне. В деревне пытался. Стыдно признаться, все портреты получались похожими на Владимира Ильича, зайцев в азиатских мультфильмах видели? Кстати, Ольга, Шубин проявлял к вам чисто мужской интерес?

– Никогда. Я бы заметила.

– Вообще не понятно…

На этой фразе они поравнялись с калиткой и вошли во двор.

 

За столом сидел Ян Шубин. На клеёнке перед ним лежали нарезанный хлеб и развёрнутая пачка сливочного масла, рядом стояла открытая стограммовая банка черной паюсной икры. Хорунжий намазывал масло на хлеб. Сверху, толстым слоем, укладывал икру.

– Вот и мои заблудшие души, – увидев девушку и художника, сказал он. – А я решил перекусить. Люблю икру, знаете ли. Когда её ем, остро ощущаю себя хищником. Диву даюсь, сколько жизней нужно было погубить, чтобы человек – даже не насытился – всего лишь перекусил. Какое счастье, что на этой Земле мы – последняя инстанция. Повернись по-другому, мог бы и я в обществе тысяч соседей стать чьим-то завтраком. – Ян откусил кусок бутерброда. – Нет, только не это! Желаю обхватить руками смертоносный зуб в гордом одиночестве. Присаживайтесь и берите икру. Спешите пользоваться маленькими земными радостями, не так часто они приходят к нам.

Натковская и Симанович-Винский уселись за стол и принялись делать бутерброды.

– Ян, – спросила Ольга, – как вам удаётся сохранять свой постоянный оптимизм?

– Опыт. Нельзя относиться к этой жизни серьезно – обязательно спятишь. К примеру, вы оба из-за своей серьезности очень близки к сумасшествию. Удивляюсь, как вам до сих пор удается оставаться в здравом уме.

– Положим, этому и я удивляюсь, – согласилась девушка.

– Знаете что, друзья мои, – Ян доел бутерброд и вытер губы салфеткой, – кажется, пришла пора нам поговорить серьезно. А то вы, и впрямь, от ваших дум с ума сойдете.

– Если есть о чём, то – конечно, – с надеждой в голосе произнес Симанович-Винский.

– Говорить мне всегда есть о чём. Пойдёмте-ка в дом.

Они вошли в большую, предназначенную для обитания пяти из ожидаемых бабой Людой артистов Елецкого драмтеатра, комнату Шубина. Расселись на деревянных, застеленных коричневыми покрывалами, кроватях. Симанович-Винский грузно откинулся на стену. Натковская сидела, ссутулившись и сложив руки на коленях.

– Ну, казаки, как жить дальше собираемся? – с ухмылкой спросил Ян.

Ответа не последовало.

– Значит – никак. Топиться будем, али в петлю полезем? Сейчас модно сжигать себя перед зданием городской администрации. На бензин денег еще хватит? Бензин нынче дорог. Врубель, привычный вам керосин тут не годится – вмиг потушат. Да и похоронят ведь здесь, в столицу не повезут. На проезд до Москвы – как мечталось – денег, надо полагать, тоже нет?

– Нет, – тихим басом грустно подтвердил художник.

– Выходит, впереди у вас обоих полный тупик?

– Да, – чуть не плача, созналась Ольга.

– Понятно, горемыки. А все потому, что к жизни относитесь слишком уж всерьез.

– Не все же шутить, – вздохнула Ольга. – Случаются ситуации, которые в шутку, при всем желании, не обернёшь.

– Никогда! В любой ситуации можно отыскать что-то веселое. Кроме смерти, конечно. Лишь она одна требует серьёзности. Как я понимаю, у вас никто не умер?

– Нет…

– Значит, нужно срочно и кардинально менять точку зрения на окружающий мир. Вам, Ольга, я вообще удивляюсь. Ещё как-то можно понять грусть Врубеля – у него хоть возраст почти критический. Вам-то чего слёзы лить? Ну уехал мужчина в Германию, делов-то! Скажите спасибо, что он вас дома оставил, ведь мог к немцам завезти, а там уж и бросить. Или, того хуже – продал бы в публичный дом.

– Нет, Алик на такое не способен!

– Сутенеры своим жертвам поначалу всегда кажутся влюблёнными порядочными людьми.

– Перестаньте! – возмутилась Натковская.

– Всё, всё, не буду… Идём дальше. Следующий элемент трагедии – случилось так, что возвращаться вам некуда. Это уже, на все сто процентов, к лучшему. На Москве свет клином не сошелся. Сидеть в ней до пенсии и смерти – перспектива не очень привлекательная. Прямо скажем, страшная перспектива. Но была бы сейчас возможность туда вернуться, поехали бы, глазом не моргнув. Ведь так?

Ольга, минуту поразмыслив, согласилась:

– Пожалуй…

– Между тем, совсем недавно вы готовы были там таблетками обедать. Не логично! Получается, что создавшаяся ситуация не позволяет вам вернуться к обстановке, которая практически довела вас до самоубийства. Верно?

– Да…

– На что же сетовать? Радоваться нужно случаю, который навечно отрезал путь в ваше тихое болото! Какого лешего хнычете? Пред вами раскрыл объятия мир! Сияющие дали говорят: «Ольга, окунись в нас!». Начинается новая жизнь и она будет такой, какой вы её построите. А строить нужно с улыбкой на устах. Хрустальные замки возводили весёлые люди. У неврастеников получаются лишь тюрьмы, хрущевские пятиэтажки и памятники тиранам, которые потом равняют с землёй новые неврастеники. – Увлёкшись, Шубин, размахивая руками, расхаживал взад-вперед по комнате. – И последнее. Похоже, вы сожалеете об украденных деньгах?

– Как же без них? – развела руками Натковская. – Без денег новую жизнь не построишь…

– Кто вам сказал такую глупость? Плюньте в лицо этому человеку! Наоборот. Настоящую, интересную, достойную жизнь – в вашем случае – с деньгами построить невозможно. Не так давно один умный иностранец сказал: «Все, что можно уладить с помощью денег, обходится дёшево». Хотите, чтобы новая жизнь обошлась вам дёшево? То-то и оно! Ко всему прочему, сейчас вы ещё и не умеете строить её правильно. Скорее всего, не знаете, как это делается. Начиная с нуля, к вам будут постепенно приходить и деньги, и опыт. Говоря иными словами – учась добывать деньги по-новому, вы научитесь по-новому жить. Спасибо скажите капитану второго ранга! Если бы не он, вы бы сейчас купили где-нибудь квартиру, документы и всё такое прочее, и сидели бы как мышь в этой конуре, опять же, дожидаясь смерти. И нового Алика нашли бы на свою голову – люди имеют склонность к повторению собственных ошибок. Вы просто перенесли бы унылое действо из одного города в другой. В жизни нужно обязательно найти цель. Сейчас, когда нет денег, вашей временной целью будет их поиск. А там, глядишь, и настоящая цель объявится!

Ольга вскочила с кровати.

– Снова одна голая теория! Полчаса назад Витольд Аристархович говорил примерно то же самое. Как вы не поймете, что не осознаю я первый шаг! Куда идти? Чем себя занять? Это вы мне можете сказать?!

Шубин сделал удивлённое лицо:

– Ну разумеется! Иначе, зачем бы я половину своего словарного запаса истратил? Временно, пока не надоест, будете бродить по свету со мной. Как оно уж там обернется – не знаю. Но весёлое настроение я вам точно гарантирую. И Врубеля прихватим с собой. Согласитесь, его на дороге бросать нельзя. Аристарх, что молчите, согласны вы идти с нами в люди или нет?

Они посмотрели на Симановича-Винского. Художник мирно спал. Откинувшись на стенку и закрыв глаза, он чему-то улыбался во сне.

– Ну вот, пожалуйста! – возмутился Шубин. – Мы тут судьбы вершим, а этот самородок из Новой Выставки спит мёртвым сном и глупо улыбается. Ольга, разбудите пейзажиста или я за себя не ручаюсь!

Натковская подошла к художнику и тронула его за плечо.

– Витольд Аристархович, проснитесь…

Тот замурлыкал, не открывая глаз.

– Проснитесь, нас обокрали! – гаркнул Шубин.

– А? Что?! – Витольд Аристархович резко выпрямился, сидя на кровати. – Надо же, уснул… Знаете, что приснилось? Дорога… Длинная, уходящая за горизонт, ровная дорога меж спелых хлебов. И я стою в её начале. Но не в теперешнем моём возрасте – совсем еще мальчиком. Стою и радуюсь, зная, что это верный путь…

– Мистика, – изумилась Ольга.

– Причем тут мистика?! – рассердился Ян. – Суровая жизненная правда! Аристарх, согласны ли вы некоторый отрезок вашей жизни провести вместе со мной и Ольгой? Что будет дальше, пока точно не скажу, однако Ваганьковского кладбища достичь сможете. Мало того, обещаю добыть там для вас замечательное место. Впрочем, я намерен отодвинуть срок вашего захоронения, как минимум, лет на десять. Думаю, вдохновившись новыми впечатлениями, вы всё-таки напишете свою картину. Исходя из вашего сна, назовём её «Дорога», но это рабочее название – нельзя принимать окончательные решения заранее. Согласны?

– Да, – не задумываясь, ответил художник.

– Учитесь, Ольга, вот пример среднерусской решительности!

– Скажите, Ян, – начала Натковская, – кто вы на самом деле? Что-то я сомневаюсь в существовании кайластуйской сотни…

– Напрасно! Конечно, если быть до конца точным, в списках казачьего войска Забайкальского в данное время фамилии Шубин нет. Но это вовсе не означает, что я не являюсь действительным командиром славной кайластуйской сотни. Любому, кто усомнится в этом, я немедленно отрублю его наглую голову. Просто мне иногда приходится из бравого хорунжего перевоплощаться в разных, не всегда симпатичных, личностей. К примеру, в последние дни мне довелось быть театральным администратором, фотохудожником и, наконец, евреем. Поверьте, это очень скучно – быть евреем не всю жизнь, а всего лишь время от времени. Лично мне больше нравится именовать себя венгром или чехом. Помню, в Москве я был чешским пивоваром Вацлавом Пихуничкой – золотое время! А сколько нужно иметь жизнелюбия, чтобы на покосившейся избе прибить вывеску «Первый частный чугуевский мясокомбинат имени тридцатилетия основания «Красной книги»» и прогнать по бумаге стада коров с печальными и умными глазами? Врубель, вы никогда не были покорителем Арктики?

– Как-то не приходилось…

– А я был! В Ашхабаде. Видели бы вы, сколько ужаса я нагнал на робких туркменов рассказами о пятидесяти трех градусах ниже ноля. Это притом, что они и обычного-то снега боятся. Ах, не буду бередить себя воспоминаниями! Да и время зовёт… Сейчас, станичники, вы станете свидетелями того, как дискуссионно настроенные горожане обсуждают таинство проявления изображения на бромосеребряных фотобумагах с дорогим моему сердцу Исааком Вайсбантом! Собирайтесь. Мы навсегда покидаем сии гостеприимные стены. Вижу, у бабы Люды скоро начнут возникать вопросы, на которые, в силу врождённой застенчивости, я отвечать не люблю.

 

VI.

Через полчаса они вышли со двора. Первым из калитки на улицу вышел Ян Шубин, на его груди, ниже галстука-бабочки, болтался фотоаппарат. Следом за ним плелись, не очень весёлые, Натковская и Симанович-Винский. Ольга с книгой Дейла Карнеги, художник с пустыми руками. Дом бабы Люды постояльцы покидали налегке.

– Сто раз собирался официально войти в состав родного войска Забайкальского, – сказал Ян, – и не получается.

– Не берут? – вяло поинтересовался Витольд Аристархович.

– Врубель, что значит «не берут»?! Куда бы они делись! Убеждения не позволяют. Ваш покорный слуга принципиально не согласен командовать даже миллионами, если для этого нужно подчиняться хотя бы одному человеку. Я второй такой в роду Шубиных. Первым был прадед. Тот, едва достигнув совершеннолетия, подался за тридевять земель на шахты, счастья искать. Что с ним стало, не знаю – для родни он сгинул. Но пару лет назад случилось мне забрести в Донбасс. Нужно было добиться от шахтёров преимущественного права на поставки отработки из терриконов в Японию. Для изготовления компьютеров шестого поколения. Что вы думаете – оказалось в Донбассе каким-то Шубиным до сих пор детей пугают – он там числится в шахтных привидениях. Даже пиво в его честь назвали. Лично я не сомневаюсь – прадед! Больше некому. Думаю, пошутить хотел, да шахтёры не поняли. Весёлый был человек! Говорят, я весь в него. Так, станичники, глядеть осторожно – мы у цели. Недавно мне встретились два студента – пешим ходом возвращались домой, – они в этом салоне с майских праздников «за спасибо» работали, даже на билеты, подлец, не дал…

Площадь перед фотосалоном «Момент истины» кишела народом. Пять десятков мужчин и женщин осаждали цитадель Исаака Вайсбанта. Из толпы раздавались крики с требованием выдать фотоснимки. Побледневший Исаак отважно стоял в двух шагах за порогом салона. Он всё уже понял, однако объяснить орущей толпе не мог: дальше фразы «фотографий нет и не будет» дискуссия не шла – поднимался гвалт и под орлиный с крючком нос совались десятки квитанций из мясокомбинатовской книжки, где черным по белому было указано «Салон "Момент истины", фотохудожник Исаак Вайсбант».

– Разве вы не видите, что фотографировал не я?! – дискантом старался воспарить над шумом фотограф.

– Хоть деньги верни, проходимец! – не унималась толпа.

– Какое мне дело до ваших денег?

– Что его слушать, нужно милицию вызывать! – кричали самые благодушные из граждан.

– Вот, вот, вызывайте, она разберётся, – соглашался Вайсбант.

В толпе были не одни лишь добрые люди, Нет, нет, да и пробивались из её центра радикально настроенные голоса: «Да тут целая шайка орудует, бить гада нужно». Угроза была реальной и, совсем уже растерявшийся, «гад» маленькими шажками, не поворачиваясь к толпе спиной, начал отступать к дверям.

– Неприятель уходит от возмездия, – сказал Ян Ольге и художнику, наблюдая из-за угла картину штурма салона. – Этого мы не допустим. Сдаётся мне, есть в «Истину» ход со двора. Стойте здесь, потом расскажете, чем кончилось. Встретимся вечером на вокзале.

Натковская и Симанович-Винский вышли из-за угла и, уже не таясь, стали наблюдать за толпой. Ян исчез за домами.

Через пять минут, когда страсти у входа накалились до предела, двери в салон тихо закрылись за спиной Вайсбанта. В толпе на это никто не обратил внимания. В окне показалась черноволосая голова Шубина.

– Изя, – рявкнул он на всю площадь, – закругляйся. Вечером выезжаем!

Узнав Яна, толпа взревела. Дальнейшего развития событий Шубин дожидаться не стал.

 

Трасса проходила по находящемуся в нескольких метрах от железной дороги виадуку и в ночном небе за вокзальной площадью летали автомобили. Огни фар, возникнув из мрака, проносились в вышине. Казалось, невидимые исполины, став по обе стороны Адлерского вокзала, швыряют друг в друга молнии.

Ольга спала, лёжа на зелёной лавке, положив голову на ноги сидящего спиной к дороге Витольда Аристарховича. Ян, сидя напротив, смотрел на летающие «мерседесы» и «запорожцы».

Влажная субтропическая ночь обнимала их мягкими лапами. Пели сверчки. Застывшие в безветрии пирамиды кипарисов адмиралтейскими иглами уходили в небо, где в ореоле подсветки городских огней таяли багровые летом звёзды. Всё это – летящие огни, сверчки, ночь и зори за кипарисами – создавало атмосферу умиротворенности, спать не хотелось, тянуло размышлять о вечном.

– Знаете, Ян, – задумчиво произнес Симанович-Винский – к старости всё чаще задумываюсь о том, есть ли загробный мир. Очень хочется, чтобы всё-таки был. Иначе зачем всё? Зачем я прожил эти бессмысленные шестьдесят два года? Где правда – в церкви, в реинкарнации или в куче перегноя, который останется от моего, переработанного червями, тела? Большинство мудрецов древности всю жизнь делали умный вид, а к последнему дню признавали, что ничего об этом так и не узнали. Но самое главное – звёзды. Взгляните на небо! Как человеку понять, где они начинаются или заканчиваются? Подумайте об этом хотя бы десять минут.

Шубин пребывал в том же настроении, потому ответил серьезно:

– Человеку не дано понять бесконечность. Мы глядим в Космос, стараясь найти ответ там, в миллионах парсеков неизвестности, в череде Козерогов и Водолеев. Размышляя о конце Вселенной и силясь представить его, только и всего, что сходим с ума. Моё мнение, всё это – Земля и Космос, от серого русского воробья до Туманности Андромеды – не существенно. Кажется, на Земле мы для того, чтобы выращивать некие энергетические субстанции, которые принято называть душами. Мы — гусеницы. Потому, над такими пустяками, как бесконечность и смысл жизни ломать голову не стоит: придет время – узнаем. Гусенице не дано мыслить, как бабочке, её дело лопать листья, бояться смерти и надеяться на что-то непонятное в будущем. Да что там мыслить, даже узнать себя в пролетевшем на головой мотыльке не дадут!

Симанович-Винский выразил сожаление.

– Надо мной они вообще не летают.

– Кто?

– Мотыльки из будущего.

– Мы о чем сейчас говорим?

– О жизни.

– Забудьте. Изучайте диаграмму Герцшпрунга-Рассела. Смотрите на небо и думайте, что же все-таки там? – за последней звездой, может, без мозгов останетесь. Вы хоть в Бога-то веруете?

– Как вам сказать...                                                                    

– Попытайтесь ответить на вопрос: является ли конец света началом тьмы?

– Игра слов.

– Наша беда в том, что яблоко, которое сорвал Адам, было с большой червоточиной. Вот и лезем теперь своими куцыми мозгами куда не попадя… Один полудурок рассказывает свой бред десяти дуракам, после этого они называют себя посвященными и очень гордятся этим. Ложь при десятом повторении считается правдой.

– И все-таки, что всё это? – Симанович-Винский снова развел руками, стараясь охватить небо и землю.

– Апостолы так верили в близость Царствия Небесного, потому что рядом с ними постоянно находился вочеловечившийся Бог. – Ян минуту помолчал. – Рядом с нами нет никаких подсказок, значит, это всё называется испытанием: хочешь в бабочки – готовься к кокону: бабочки, они тоже разные бывают.

– Испытание. Нашли же вы, хорунжий, слово для определения мира. Так и жить не захочешь.

– Согласен, звучит не очень. Ладно, не испытание. Назовём инкубатором. Так подойдет?

– Хрен редьки не слаще.

– Аристарх, старайтесь говорить своими словами. Не ленитесь рождать мысль. Мудрость народная годится для Новой Выставки. Убейте в себе свинопроизводителя, будьте художником! Не согласны с инкубатором? Тогда остаётся считать последнюю черту действительно последней. Так лучше?

Витольд Аристархович глубоко вздохнул.

– Допустим, тот свет всё же существует. Какой он? Хоть краешек бы нам показали…

– Ну и какое тогда испытание? Тогда вся человеческая толкотня окончательно потеряет смысл, просто-напросто будем ждать переезда, и инкубатор прекратит осуществлять свои избирательные функции. Никогда не задумывались над утверждением: «в аду тьма кромешная»? Кажется под словосочетанием «тьма кромешная» подразумевается не отсутствие света, а полное отсутствие информации. Это мучение – не знать, а всего лишь догадываться, но смысл испытания как раз в том и состоит, что люди не знают истиной цены своим поступкам. Впрочем, краешек может быть показывают – неизвестно откуда появляются слова, которые я сейчас произношу или пишет кто-то. Не исключено, что они и есть тот самый, как вы говорите, «краешек». И ещё мне кажется, что в состоянии дорогого русскому человеку заболевания под названием «белая горячка» открывается дверь в не самую лучшую сторону иного мира. Есть и другие примеры.

– Может быть, – согласился художник. – Удивляюсь, вы говорите так, будто долгое время думали об этом. При вашем-то кочевом образе жизни…

– Не удивляйтесь, Врубель, так оно и есть. В силу жизненной необходимости я – идущий навстречу судьбе, не знающий пощады к неприятелю казачий офицер, сильно интересующийся особенностями атаки боевыми слонами в лоб, но в свободное время, когда выпадает длинный путь или минута отдыха, ваш новый друг и художественный руководитель – философ по образу мыслей и художник по состоянию души. Но довольно об этом. Сейчас не привал. Покоем наше пребывание на этой скамье, – Ян указал на лавочку облюбованную художником и спящей девушкой, – назвать нельзя. Сейчас мы даже не идём – мы бежим, и горе несчастным, которые рискнут оказаться на нашем пути. Вернемся к повседневности

По трассе пролетел огромный сверкающий огнями автопоезд, Ольга зашевелилась и открыла глаза.

– Друзья мои, – сказал Шубин, – я оставлю вас на несколько минут.

Вернулся он с географической картой бывшего СССР в руках. Не доходя до девушки и художника пяти метров, расстелил карту на асфальте.

– Ольга, у вас легкая рука, вы молоды и не успели заметно нагрешить, доверим судьбу вам. Бросьте камень в очередной раз погибшее Государство. Не бойтесь, хуже ему уже не будет. Пусть Провидение укажет путь, я склонен доверять ему.

Натковская взяла камешек, левой рукой бросила его на карту. Шубин нагнулся и прочёл название города в том месте, где он упал:

– Сообщаю конечный пункт нашего первого переезда – город Балуйск. Странно, ранее я в нём не бывал. Радует, что это север средней полосы России, там народ попроще. Решено! Иду за билетами. Графиня, будьте готовы: лошадей запрягли в карету, прислуга прощается с родней; предчувствуя разлуку, воют верные псы и вянут цветы в оранжереях. Завтрашние дуэли в этом городе будут уже не из-за вас. Не берите бальных платьев – впереди будни.

 

 

Часть вторая

БАЛУЙСК

 

I.

Нога неприятеля шесть веков не ступала на землю Балуйска. Седые вражеские генералы не склоняли голов над его картами бессонными ночами. Военные конюхи не холили парадных белых лошадей для триумфального въезда в поверженный город. Юные прапорщики не отдавали последних вздохов неприступным балуйским стенам. Даже шпион за всю историю здесь был изобличён всего лишь один, да и тот – пугачёвский.

Многовековая неприступность объяснялась просто: губернский, а затем областной город был совершенно никому не нужен. Через Балуйск не проходил путь из варяг в греки, и его недра были пусты, как амбары местных крестьян после посевной.

В городе существовали две сомнительные ценности – земля и люди, однако ни то ни другое потенциальных захватчиков не интересовало: за две тысячи вёрст от ближайшей границы чернозёмы сильно теряли в цене, население же формировалось путём естественного отбора, причем оставались худшие. Лишь только в жителе Балуйска пробивались первые ростки таланта, он укладывал сухари, соль и сменные порты в котомку и покидал родное захолустье, отправляясь в места более цивилизованные.

И стоял нетронутый врагами Балуйск, утопая межсезоньем в непролазной грязи и покрываясь пылью в жару. И паслись привязанные бечевками козы на его пустырях. И мирно уживались на изрытых улицах мечтательные коровы с постаревшими автомашинами. И не спасали его стаи шипящих на чужаков гусей… Двухсоттысячный провинциальный русский город, и этим сказано всё.

 

Вздохнув пневматической тормозной системой, идущий из Адлера на север пассажирский поезд остановился у перрона балуйского вокзала. Несколько загоревших на юге балуйцев, выйдя из вагонов, угодили в объятья встречающих родственников.

Транзитные пассажиры, ощутив под ногами земную твердь, разделились на две группы. Первая – важно прохаживалась вдоль состава, заглядывая в окна вагонов, время от времени посматривая на часы. Молодежь из этой группы развлекалась написанием пальцами разного рода слов по засохшей грязи зеленых вагонных боков, отчего на вагоне-ресторане появилась двухметровая надпись «Казино "Судорога"». Вторая группа, с сумками и пакетами наперевес, стремительно взяв барьеры вокзальных ограждений и перемахнув три ступени лестницы, в мгновенье ока рассеялась по привокзальной площади.

Последними из поезда на балуйскую землю ступили Шубин, Натковская и Симанович-Винский. Сделав несколько шагов в сторону вокзала, Ян остановился, расправил плечи и медленно окинул взглядом первые дома города. Галстук-бабочка в ярко-желтую крапинку привычно акцентировал внимание прохожих на верхней части его груди. В полуметре за хорунжим замерли девушка и художник. Витольд Аристархович, возведя очи над головами и крышами, смотрел в российскую небесную синеву, его взор томила тоска. Ольга всё проведённое в пути время отдала Дейлу Карнеги и сейчас, обогатившись заокеанским опытом, изо всех сил старалась, не думая о будущем, жить сегодняшним днем. Молчали минут десять.

– А что, станичники, хороший город – наконец заговорил Ян. – Признаться, не ожидал… Меня всегда радует присутствие древесно-бревенчатых деталей в архитектурном ансамбле. Живя за брёвнами, люди ежедневно едят блины и не стесняются выражать избыток чувств ненормативной лексикой в присутствии женщин и детей: там русский дух, там Русью пахнет. Скажите, Аристарх!

– Оно, конечно... – загудел басом Симанович-Винский.

Шубин, повернув голову, взглянул на художника.

– Дорогой наш российский живописец, откройте святую тайну – мы пишем от того, что мучаемся, или мучаемся от того, что пишем?

– Это, как сказать, одно без другого не бывает.

– Неправильно. Кажется, по-настоящему мы страдаем лишь тогда, когда не творим. Вы думали об этом?

Витольд Аристархович промолчал, однако тоска медленно ушла из его глаз. Он оторвал взор от неба и стал рассматривать город, людей, облупленный допотопный красный трамвай, милиционера на углу. Никак не касающиеся прибытия в Балуйск, слова Шубина вернули его к повседневности.

Ян посмотрел на Натковскую.

– Дайте мне это, – сказал он, ставя ударение на слове «это», и указал на книгу. – Данная ахинея о счастье закончилось тем, что автор покончил с собой в момент приступа депрессии.

 Та молча протянула её.

– Ждите, – уходя, обронил Шубин.

Через минуту на куче мусора в урне появилась тиснённая надпись «Как перестать беспокоиться и начать жить». Заметив бесхозную книгу, к урне начал подкрадываться оборванный бродяга из вокзальных.

Шубин вернулся к друзьям.

– Завтра утром произведение Дейла Карнеги появится на местном книжном рынке. Думаю, очереди не будет. Назовём это извечным спиралеобразным течением философской мысли. Однако пора нам подумать о крыше над головой.

С внешней стороны вокзальных дверей стояли балуйцы с табличками «сдам комнату» и «сдам квартиру» в поднятых выше пояса руках.

– Обратимся к бабушкам? – поинтересовалась Ольга.

– Ни за что, – отрезал Ян, – бабульки отстрадали своё в Адлере. В Балуйске будем строиться по-другому, тут нужен одинокий мужчина.

В стороне от группы сдающих жилье людей стоял гражданин предпенсионного возраста. В его правой руке также была табличка, но к груди он её не поднимал, держал опущенной вертикально к асфальту.

– Лето в этом году не в пример, – подойдя к нему, сказал Ян.

– Согласен, – коротко ответил мужчина.

– Народ мельчает, погубили страну революциями.

– Точно.

– Вы, я вижу, интересный собеседник.

– Смотря о чем.

– Комнату сдаёте в квартире? – перешел к делу Шубин.

– Частный дом.

– Потрясающая лаконичность. Риторику изучали?

– А нужно было богословие?

– Понял, – ударил себя ладонью по лбу Ян. – Конечно же! Отставник?

– Точно, – посмотрел на него мужчина.

– Народа в доме много?

– Я один.

– Исчерпывающий ответ. На том и сойдемся. Детали обговорим на месте. Кайластуйцы, – позвал Ян Натковскую и Симановича-Винского, – познакомьтесь.

– Фёдор Михайлович Супонин, – вычеканил слова отставной офицер.

 

Ольга спала. Всё прошедшее от пробуждения в поезде время она находилась в состоянии сна. Во сне менялись места событий, действующие лица, времена суток, погода; во сне же плескалось у её ног Черное море и мелькала Россия за окном вагона. Главным было то, что с появлением Шубина Ольгин сон начал медленно менять цвет – под напором его действий и слов тёмные краски стали рассеиваться, в них проявились окна голубого и розового. Впереди всё ещё стояла пустота, однако повседневность уже не пугала. С приходом Яна в жизни Ольги возникла, если не цель, то, по крайней мере, возможность следовать за кем-то – тоже немало. Как поступили бы большинство людей, Натковская обрадовалась случаю предоставить кому-то решать за себя; конечно, не отдавая себе в том отчета. Жить таким образом было удобно, – находясь в полуметре за спиной Яна, спящая Ольга шла навстречу совершенно неведомому будущему и постепенно начинала верить, что оно всё-таки есть. Удивляло поведение Шубина – по отношению к ней в нем напрочь отсутствовал мужской интерес. Лишь однажды на вечернем адлерском пляже Ян подошел и положил руку ей на плечи. Витольда Аристарховича рядом не было. «Вот оно…», – подумала Ольга в ту минуту. Её плечам нравилась тяжесть его руки. Но продолжения не последовало.

«Так гладят кошек или птиц…».

Ко времени выхода на перрон вокзала случилась перемена – ступив на балуйскую землю, Ольга пребывала в хорошем настроении. По обыкновению последних недель она оставалась молчаливой и сосредоточенной, однако постоянно сжимающие сердце клещи вдруг исчезли, дышать стало легко. Вначале Натковская не заметила их отсутствия, затем, когда обнаружила пропажу, это удивило ее, даже плечами пошевелила, стараясь проверить – вдруг показалось. И по дороге к обиталищу Супонина, на заднем сидении такси, она, наконец, постигла суть перемены: ей начала нравиться жизнь без сколько-нибудь спланированного будущего. Ольга поняла, что человеку должно быть очень приятно каждое утро открывать новую дверь и, замирая от нетерпения, заглядывать за неё, стараясь угадать – что там сегодня? «Хватит спать!» – велела она себе. Оказалось, что говорит вслух.

– Я не сплю, – ответил начинавший дремать Симанович-Винский и, выпрямившись на сидении, стал сосредоточенно смотреть вперед на исчезающую под колесами машины дорогу.

А дорога стелилась под автомобиль. Она извивалась поворотами, рвалась перекрёстками, казалось, заканчивалась на пустырях и возникала вновь с появлением первых бордюров. «Странно, – подумал Витольд Аристархович, – дорога остаётся дорогой лишь тогда, когда её с двух сторон сковывают ограждениями. Почему же мы – люди – постоянно стараемся их убрать со своего жизненного пути? Неужели для того, чтобы исчезнуть?..».

Художник тосковал. Он пытался определить начальную точку своей трагедии, но сделать этого не мог. Вначале она была поставлена на пепелище подворья в деревне Новая Выставка. Позже, после долгих раздумий, поджог был признан действием правильным – отправная точка передвинулась на момент выезда из города. Но в этом случае приходилось признать работу над многократным созданием образа Ленина делом нужным. Это художник отверг решительно, и точка переместилась дальше в юность. Затем – еще. Через некоторое время начало конца соединилось с днем его рождения и наступила продолжительная непрекращающаяся тоска: жизнь не то что потеряла смысл – она казалась бессмысленной изначально. Жить с таким открытием художнику стало трудно, почти невозможно…

 

II.

Когда родители зачинали майора Супонина, их заботило не КОГО, а ЧТО они делают, потому получилось красиво, но бестолково.

Отставной политработник обладал внешностью стареющего героя-любовника. Всё в нем – от безупречно чистых полуботинок до уложенной волосок к волоску причёски – говорило о том, что Федор Михайлович умеет не только ценить свой внешний вид, но и следить за ним. Врожденная немногословность выгодно подчёркивала суровую мужскую красоту. В незнакомых компаниях он привлекал к своей особе завистливые, восхищенные, зовущие и всякие другие чужие взгляды, с молчаливым достоинством принимая внимание, как должное. До первого слова… Лишь только приходилось открывать рот, становилось ясно – Фёдор Михайлович глуп до неприличия. Видимо, Природа все предназначенные для создания Супонина силы опрометчиво истратила на его внешность, и на умственные способности их уже не хватило.

Появившись на свет в семье командира мотострелкового полка Михаила Супонина, маленькому Фёдору выбирать не приходилось: армия вошла в его жизнь прочно и навсегда – от солдатской кокарды на вязаной шапочке в четырехлетнем возрасте до майорских звезд к отставке. «Одно мне, Федя, непонятно, – говорил ему отец, – как ты с такими мозгами в высшее военное пролезешь? Разве что случай поможет. Советую идти в политруки, там таких ценят. Может быть, хоть замполит из тебя получится, коль к другому не годен».

Отец ошибся – в высшее военно-политическое училище Фёдор поступил на удивление легко. Председатель приёмной комиссии, внимательно осмотрев его, сказал: «Этого зачислить! Обратите внимание на внешность – вылитый Леонид Ильич в молодости. Мы его на парадах в первую шеренгу ставить будем. Что глуп – не беда, лишь бы старался, выучим!».

С тех пор прошло много времени, и жизнь Фёдора Супонина разделилась на три этапа: в молодости – просто дурак, в среднем возрасте – армейский дурак с инициативой, к старости – всё тот же дурак, но с претензиями и привычкой учить уму-разуму всех, кто неосторожно окажется на расстоянии брошенного слова.

Войдя в супонинский дом, Витольд Аристархович первым делом отправился осматривать хозяйственные постройки. Он с трепетом открывал каждую дверь, опасаясь обнаружить засевшую за ней свинью. Заглянув в последнюю полуразвалившуюся хибару, художник облегчённо вздохнул – никакой живности на подворье не было.

Ольга, усевшись на диване, стала смотреть в окно на поздно расцветшую черёмуху.

Ян, по-хозяйски обойдя комнаты, подошел к стоящему на столе магнитофону, сказал:

– Интересно, какую музыку слушает отставной защитник Отечества? По этому можно многое узнать о человеке, – и нажал клавишу.

Вместо музыки из динамика раздался искаженный магнитофоном голос Супонина:

– Мир вам. В наше учреждение прибыли братья-христиане. Кто любит Господа Бога, могут придти в клуб. Также приглашаются те, кто его не знает, но желает с ним познакомиться.

Пока Шубин сообразил выключить магнитофон, обращение повторилось трижды.

– Ну и номер! Одно из двух – либо запись сделана две тысячи лет назад, что вряд ли, либо отставной майор еще глупее, чем я думал. Кстати, Ольга, вы не заметили, куда он подевался?

– Зашел к соседям.

– Значит, сейчас появится. Скажите Врубелю, чтобы говорил исключительно на отвлеченные темы. Прошлое и цели приезда не обсуждать! Кстати, это и вас касается. Будет надоедать расспросами, ответите, что мы художники-реставраторы, здесь хотели бы потрудиться на восстановлении памятников древнего зодчества.

– А если он в этом разбирается?

– Супонин?!

– Ну, да…

– Не смешите меня, уж кто-кто, но он точно вообще ни в чем не смыслит.

 

Багровая полная луна сияла, казалось, чуть ли не над чердаком супонинского дома. Чудилось, спустись она немного ниже и заскользят языки пламени по просмоленному рубероиду, сбегутся люди с ведрами и сирены пожарных машин заревут словно голодные ослицы.

– Апофеоз духовного противостояния, – сидя на не обструганной дубовой колоде под черемухой, определил Шубин. – Представляете невероятную картину – дом человека, который днем обещал сослуживцам личную встречу с Сыном Божьим, возгорается от сияния Луны в полнолуние!

Они сидели на бревне и отдыхали. Минувший день пролетел в заботах об устройстве на новом месте. Федор Супонин, переселившись во флигель, оставил квартирантам весь дом. Жилую площадь можно было не экономить и каждому из постояльцев досталось по отдельной комнате.

Витольд Аристархович, откашлявшись, спросил:

– И все-таки, Ян, чем мы будем здесь заниматься?

Шубин внимательно посмотрел на него, затем повернул голову к Натковской:

– Ольга, вас тоже это интересует?

– А как же иначе?

– Дорогие мои кайластуйцы, кто сказал, что вы готовы к планированию завтрашнего дня? Позвольте уберечь вас от забот, хотя бы в начале наших странствий. Можете считать меня рекой. Отдайтесь течению! Обещаю не посадить на мель и вынести к большому, залитому солнцем порту: на берегу в вашу честь будет играть духовой оркестр, седой начальник пристани вставит цветок в петлицу, слезы радости затуманят глаза встречающих, дети в сатиновых шортиках закричат: «Вот они, вот они!» – и укажут на вас своими маленькими пальчиками. Красивые женщины и умные мужчины подбросят вверх шляпки и вы ступите на поросшую диким хмелем землю, для того, чтобы остаться там навсегда.

– Красиво… – мечтательно сказала Ольга.

Витольд Аристархович открыл было рот, однако Шубин удержал его:

– Аристарх, попробуйте только задать свой извечный вопрос! Нельзя судить о будущем по наличию свиней. И вообще, пришло время забыть сельское хозяйство. Запомните, свиньи страшны лишь тем, кто намерен получать от них прибыль. Во всех остальных случаях это совершенно безобидные, можно сказать, даже симпатичные животные.

Художник страдальчески посмотрел на Луну.

– Как хотите, Ян, но жить рядом с ними я не смогу.

– «Гвозди бы делать из этих людей…». Бог с вами, в залитом солнцем порту домашние животные будут попадаться на глаза исключительно тем, кто желает их видеть. Хотелось бы доставить вам радость и убрать их полностью, но не делать же из-за этого город нашей мечты мусульманским.

– Это конечно, – согласился Симанович-Винский, – он должен быть православным.

– Господи, какая глупость! Врубель, не делайте волны – смоет мысль. В истинной вере человеку дается свобода выбора, почему же вы решили отнять ее у соседей? Заметьте, – у тех соседей, которые встречали вас на берегу со слезами радости и духовым оркестром. От религиозного диспута на тему, чья вера более праведна до крестовых походов с миллионами жертв – всего один шаг. Будьте выше этого! Ослепленные какой-либо конкретной верой мрачные фанатики чаще всего следуют не за Богом, а за его служителями. Обратите внимание, наши священники в быту почти всегда веселые, иронично настроенные люди – это оттого, что между ними и Небом нет посредников. Наверное, напрямую все проще. Но вернемся к делам земным. Сейчас нужно допросить развенчанного майора. Своими свиньями вы вселили в меня здоровую спортивную злость, тащите-ка Супонина живым или мертвым!

Витольд Аристархович направился к флигелю, в окнах которого, невзирая на поздний час, горел яркий свет.

Далеко за городом над степью небо осветилось молнией, вслед за ней послышался раскат грома. Замершие в безветрии верхушки деревьев зашевелились от первого, еще неощутимого внизу, порыва ветра. Половина висящей над домом луны скрылась за облаком.

Из-за спины художника донесся внезапно изменившийся, очень тихий голос Шубина:

– Вернитесь, Аристарх, – в голосе слышалась боль.

Ян сидел, держа одну руку на бревне, другой – обняв плечи Ольги. Он жадно хватал ртом уже пропитанный озоном воздух, кровь отхлынула от его лица, оно слилось с белым цветом черемухи, лишь над галстуком-бабочкой двумя яркими огоньками пылали отраженные в расширившихся зрачках и разрубленные черным облаком наискось части луны.

Шубин тяжело поднялся, едва отрывая ноги от земли, подошел к стене супонинской веранды, медленно сполз по почерневшим от ветров и дождей бревнам наземь и, откинув голову на стену, замер, подняв взор к начинающейся грозе. С двух сторон над ним нависли Ольга и Витольд Аристархович.

– Идите в дом … – чуть слышно прохрипел хорунжий.

– Но как же?.. – пропищала испуганная Ольга. – Может неотложку…

– Умоляю, уйдите. Ложитесь спать. Все будет хорошо.

– Как можно! – возразил Симанович-Винский. – Мы вас не оставим.

– Уйдите к чертовой бабушке! – из последних сил заорал Шубин.

Девушка и художник послушно вошли в дом.

– Закройте дверь… – догнал их голос Шубина.

В комнате, не зажигая света, они прижались к оконному стеклу и стали смотреть на все ещё сидящего под стеной хорунжего.

Над головой Яна ударил раскат грома, стекло перед лицами Ольги и Витольда Аристарховича ответило ему дрожью и мелким подхалимским звоном. В Балуйск ударили молнии. Налетевший со всех сторон ветер, хлопнув дверьми не запертых на ночь чердаков, поднял в воздух тысячи сорванных с деревьев зеленых листьев. Шубина с головы до ног осыпало белым цветом черемухи. С востока на город наползла темная громада огромной грозовой тучи, Луна скрылась полностью и, наконец, по земле, крышам, деревьям и обращенному к небу лицу Яна ударили тяжелые, кажущиеся черными, капли. Силуэт хорунжего сначала расплылся по бревнам, затем полностью сгинул во тьме и потоках ливня.

Теперь девушка и художник видели его лишь мгновениями в вырывающих город из мрака сполохах молний. Укрывающий Шубина до наступления дождя цвет черемухи смыло водой. В одной из вспышек Ольга сумела разглядеть его лицо.

– Боже мой, Витольд Аристархович! Присмотритесь – он с кем-то говорит!

Ян кричал во тьму сада. Слова поглощал шум ливня, во вспышках молний из комнаты можно было видеть, как он по-рыбьи разевает рот и указывает на что-то неведомое поднятой к лицу правой рукой.

Так они сидели до рассвета – девушка и художник за стеклом, Ян – прислонившись к стене. Дождь давно закончился. Тучи, уйдя на запад, вернули городу сияющую луну. К тому времени Шубин уже не кричал: не меняя позы, лишь опустив руку, он тихо вдумчиво говорил, обращаясь в темноту к кому-то неизвестному. Изредка речь прерывалась, и хорунжий напряженно смотрел в залитый лунным светом, заполнившийся сотнями теней фруктовый сад, как бы выслушивая ответы. Ольга плакала, уткнувшись лицом в тяжело вздымающуюся грудь художника.

С первыми, оживившими небо на востоке лучами солнца Шубин вошел в дом. На его посиневшем от холода лице выделялись тонкие линии почерневших губ да темные круги под покрасневшими глазами. Огни двух лун в зрачках не погасли, лишь потускнели и сместились в глубь зениц. Девушка и художник кинулись к нему.

– Друзья, – ровным, но очень слабым голосом произнес Ян, – не спрашивайте меня ни о чем сейчас. Помогите раздеться.

Они стянули с него промокшую до нитки одежду. Хорунжий рухнул на кровать и закутался с головой в два ватных одеяла.

– Я буду спать до завтрашнего утра. Пожалуйста, приготовьте много-много хорошей еды, – попросил он, на минуту высунув голову из-под одеяла.

– Что бы вы хотели? – спросила Ольга.

– Гуся в яблоках, – уже в полудреме ответил Шубин и мгновенно уснул.

 

III.

Ольга растерянно посмотрела на Симановича-Винского.

– Где мы добудем гуся?..

Тот недоуменно пожал плечами:

– Купим.

– Ну, а наличность у нас имеется?

– У меня – несколько рублей. Если и есть, то – у Яна.

– Не в карман же лезть?.. – без энтузиазма спросила девушка.

– Думаю, ему бы это не понравилось, – художник посмотрел в окно на лишившуюся белого цвета черемуху.

– То-то и оно.

Ольга надолго задумалась.

– Витольд Аристархович, – сказала она после паузы, – кажется, сейчас мы должны доказать свою пригодность к тому образу жизни, который – даже не знаю, как назвать – либо выбрали мы, либо он сам выбрал нас. Давайте на мгновение представим, что Яна нет. Что бы мы без него здесь, в Балуйске, сделали?

Симанович-Винский отвернулся от черемухи:

– Помнится, в Адлере этот вопрос уже стоял. Там ответа мы не нашли.

– Коновяз, сейчас все проще, – сымитировала голос и интонации Шубина Натковская, – сейчас от ответа зависит не жизнь, а всего лишь завтрак Яна. Без груза ответственности за плечами принимать решения легче. Тем не менее, давайте действовать так, будто от покупки этого несчастного гуся зависит наше будущее. Итак, где мы можем добыть денег?

– На сей тривиальный вопрос, – приняв позу римского патриция, ответил Симанович-Винский, – существует три не менее тривиальных ответа – украсть, выпросить, заработать.

Ольга улыбнулась.

– Два из них отбросим сразу: воровать не будем – достаточно краж; знакомых в городе нет, просить же у незнакомых можно только как милостыню – до этого мы, слава Богу, еще не дошли. Остается третий вариант – заработать. Вопрос, где и как?

– Может, разгрузить что-нибудь? К примеру, на товарной станции.

Ольга развела руками:

– Витольд Аристархович, посмотрите на нас со стороны – хрупкая девушка и огромный, неповоротливый, страдающий одышкой пожилой мужчина. Поверьте на слово, в городе, где половина трудоспособного населения безработные, нашей парочке пытаться конкурировать с таким количеством здоровых людей невозможно. Тут нужно исходить из того, что умеем лишь мы одни. Если не одни мы, то, по крайней мере, незначительное число местных жителей. Нужно учесть, что на все про все времени у нас – максимум до вечера. Значит, моя бухгалтерия отпадает сразу, мгновенных денег там не бывает. Остаются ваши талант и руки. Других вариантов на сей момент не существует.

– Ох, Оленька, – вздохнул художник, – я сильно сомневаюсь, чтобы произведение, которое я создам за несколько часов, можно будет продать. Да и материалов у меня нет.

– Сомневаться будем после того, как изжарим гуся. Зачем вам даны способности, если вы не в состоянии продать какую-то их часть даже за цену одной жалкой птицы? Да и не на столичной же выставке продавать, для балуйцев и лебеди в пруду сойдут, авангард здесь не в моде. Лучше скажите, что потребуется из материалов, чтобы создать хоть подобие картины, лубок, в конце концов.

– Холст, графит, краски, кисти, много чего еще, но без этого уж совсем не обойтись.

– Понятно… – задумалась Ольга. Она осмотрела комнату, затем перешла во вторую, обошла весь дом.

Вернулась, держа в руках загаженную мухами полуметровую репродукцию с картины передвижника Саврасова «Грачи прилетели», в лакированной дубовой раме. Поставила ее перед Симановичем-Винским.

– На обороте писать сможете?

Витольд Аристархович, подняв картину, повертел ее перед собой, осматривая.

– Отчего же. Смогу, конечно.

– Вот вам и холст. Вместо графита подойдет простой карандаш.

– Холст загрязнен.

– Ничего страшного, набросок сделаете. Остаются кисти и краски. Вот уж действительно – проблема…

Ольга секунду подумала.

– Кажется, Супонин еще не ушел. Что-то он там говорил о клубе. Ждите здесь, – велела она и выскочила в двери.

Отставной майор стоял одетым на пороге флигеля.

– Федор Михайлович, – сходу начала Натковская, – одного я не пойму, почему вы – интересный мужчина – и вдруг не женаты? С такими-то внешними данными?

Она подошла к отставнику почти вплотную и обожгла его взглядом своих огромных глаз.

– Как-то не сложилось, – стараясь дышать в сторону, промямлил Супонин. – Армия, знаете ли, кочевой образ жизни, ночные тревоги, постоянный риск жизни…

– Наверное, не одно женское сердце разбили?

– Случалось…

– Обожаю истории о разбитых сердцах, расскажете вечером? Что ж это я все не о том! Я к вам по делу. Милый Федор Михайлович, где вы сейчас работаете?

– Заведую клубом в одной полувоенной организации.

– Какая удача! Федор Михайлович, мне, на один только денечек, нужен набор масляных красок и кисти. Мы много не израсходуем. Срочная потребность отправить в Москву выполненный маслом эскиз одного из местных памятников древнего зодчества. Если там одобрят, примемся за реставрацию. Дело неотложное, а наш багаж прибудет лишь послезавтра. Умоляю, спасите!

Супонин понял, глядя в эти прекрасные молящие глаза, отказать невозможно.

– Только для вас.

– Далеко ваше учреждение?

– Пять минут ходьбы.

– Так что же мы стоим?! Пойдемте! По дороге расскажете мне что-нибудь военное, – Ольга заговорщицки толкнула майора своим маленьким плечом в грудь.

Через двадцать минут Симанович-Винский, сидящий рядом со спящим Яном, увидел в окне возвращающуюся Ольгу. Он подскочил в кресле и выбежал ей навстречу. Натковская шла, нагруженная аксессуарами живописца.

– Вот, – поставила свой груз к ногам художника, – мольберт со всем необходимым и тренога, а это, – указала на домотканый мешок, – не что иное, как полностью готовый, загрунтованный холст в раме. «Грачи» не понадобятся, все уже готово. Старайтесь, аккуратнее по краям. У Супонина в клубе солдатики евангельские сцены рисуют, спасибо им, не отказали бедным реставраторам. Вы готовы?

– Готов. Осталось лишь найти сюжет картины.

– Витольд Аристархович, оставьте изыскания, сейчас не до них! Ваше дело – техническая часть. Искать буду я. – И добавила: – Время действовать. Хватит спать!

Умытая ночным ливнем улица начиналась у ног девушки и художника и легким изгибом уходила в сторону центра Балуйска. Сложенные из бревен дома, сады, цветники, в меру злые, повторяющие характер хозяев цепные псы, штакетные заборы с воротами и калитками, телевизионные антенны на крышах. Во дворах по-разному: где-то – чище, с бетонированными дорожками к сараям и колодцами; где-то – грязнее, без бетона, со следами коровьих ратиц на невысохшей земле; а где – и вовсе запустение – лопухи под немытые окна с оторванными ставнями да пустые винные бутылки россыпью по двору. Улица как улица, в Балуйске все такие.

Посреди улицы в гармоничном чередовании деревянных домов наблюдался разрыв – несколько дворов смело ветром перемен и на образовавшемся месте выросла усадьба из стекла и железобетона. Строительный замысел, видимо, созрел во взбудораженной большими деньгами, но от того не менее бесшабашной балуйской голове – низ строения повторял архитектуру местных детских садиков, верх же состоял из средневековых замковых башен с бойницами и зубцами. Усадьбу спасала зелень – сады некогда стоявших на её месте дворов были сохранены.

Дойдя до усадьбы Ольга ткнула треногой, которую несла на плече, в землю:

– То, что нужно. Всё, Витольд Аристархович, нашли! Будете писать этот дом.

– Не-бу-ду! – в негодовании отчеканил художник.

– Хотелось бы узнать причину вашей категоричности?

– Извините, Ольга, это же не дом. Это черт знает, что такое! Бред сумасшедшего. Архитектурный нонсенс! Его стиль – если только это вообще можно называть стилем – говорит о разбогатевшем за чужой счет мещанстве. Я не могу себя заставить плюнуть сумасбродными линиями данного сооружения в чистоту с таким трудом добытого нами холста. Прошу, не принуждайте!

– Перестаньте, Витольд Аристархович, другого выхода у нас нет. Да и цена будущей картине – всего-то гусь. Подумайте о том, что она здесь же и останется. Нелепое полотно будет жить в нелепом доме.

Симанович-Винский, обреченно вздохнув, махнул рукой:

– Ладно, однако за результат я не ручаюсь.

– Так не годится, – запротестовала Ольга, – будущая картина должна иметь продажную ценность. Нужно постараться! Вы жили в деревне, выходит, знаете, что здесь любят – побольше ярких красок, залейте лазурью небо, не жалейте сочную зелень на сад и траву во дворе…

– Эх, жизнь моя пропащая… Быть по-вашему. Однако ставлю два непременных условия: во время работы не глядеть на холст из-за моей спины, и немедленно принести пиво.

– Причем тут пиво? – удивилась Натковская.

– Без пива писать не могу – давнишний рефлекс, еще из худфонда. У нас есть немного денег, Ольга, так что ищите магазин!

Небо над заканчивающим работу художником начало темнеть. Днем ему сопутствовала удача – погода стояла ясная и прохожих на улице было немного. Принеся пиво, Ольга села на лавочку под сиренью и до самого вечера не проронила ни слова. Из дверей дома несколько раз выходила по-домашнему одетая женщина с грустными глазами. Более никого видно не было.

– Ольга, подойдите, я завершил, – гордо возгласил Витольд Аристархович.

Девушка подошла к художнику и критически посмотрела на холст.

На картине была изображена прошедшая ночь. Вернее, тот её момент, когда черное облако разорвало луну пополам, когда первый порыв ветра хлестнул по верхушкам деревьев, когда черемуха лишилась своего цвета, и с востока на Балуйск наступала тьма. Различалось одно – под начинающейся грозой ждал ливня не супонинский дом, а ненавистное художнику строение с замковыми башнями. На его стене, в том месте, где должен был сползать по бревнам наземь Ян Шубин, висела тень. Кисть художника игрой света и рисунка стены сделала так, что искушенный зритель, присмотревшись, мог определить в ней контур человека и два пылающих огня на месте его глаз.

– Боже мой! – воскликнула Ольга. – Это же душа Яна. Ой, как здорово, Витольд Аристархович!

– Да уж, постарался. Верите, едва на ногах стою. Если дадут гуся, будете вы, Оленька, жарить его самостоятельно – картина забрала все силы.

– Жаль ее за гуся отдавать…

– Об этом не думайте. Как художник скажу, картина безусловно хороша, но не более. Настоящее за один день не создается. И еще неизвестно, купит ли её хозяин усадьбы?..

– Купит! – с жаром заверила Ольга. – Или я убью его. Впрочем, – возвратилась она к действительности, – хозяина нет, как и нет никакой уверенности, что он появится. Будем ждать и надеяться.

Из глубины улицы возник большой иноземный автомобиль. Доехав до ворот усадьбы, он остановился. Открылась пассажирская дверь и из нее, кряхтя, вылез низенький и толстый краснолицый мужчина с портфелем в руке.

– Коля, завтра не опаздывать, – бросил он водителю.

Затем хлопнул дверью и машина, фыркнув двигателем, умчалась.

– Товарищ, – окликнула Натковская, – подождите!

– Вы меня? – недоуменно оглянулся мужчина.

– Да, да, именно вас!

Ольга подошла к нему, улыбнулась и тихо попросила:

– Не удивляйтесь, пожалуйста.

– Ладно, не буду. Чего вам?

– Мы хотим продать картину.

– Ну, и причем здесь я?

– Получается, что у вас преимущественные права на ее приобретение: на картине изображена ваша усадьба вчерашней ночью.

– Хм, любопытно. Ну-ка поясните. Пока я не совсем понимаю, о чем же идет речь.

«Хорошо говорит для балуйца», – подумала Ольга. Вслух же произнесла:

– Сначала, посмотрите полотно.

– Нет! – закричал Симанович-Винский. – Только не здесь, – и объяснил: – Темнеет. Нужен электрический свет.

– Ну, что ж, – согласился мужчина, – пройдемте в дом. Откровенно говоря, в мои планы не входила покупка картины сегодняшним вечером, но посмотреть можно, от этого не убудет. Прошу извинить за беспорядок – вчера выдал замуж единственную дочь, еще не убрали.

– Молодожены будут жить с вами? – спросила Ольга.

– Нет. У них отдельное жилье.

– Вот им нашу картину и подарите! Пусть она послужит вашей дочери напоминанием о родительском очаге.

– Интересная мысль, – согласился мужчина.

Зайдя в дом, не глядя на картину, он предложил:

– Для начала давайте познакомимся. Иван Иванович Швиридов – председатель Балуйской городской администрации.

«Ого!» – мысленно присвистнула Натковская.

– Ольга, – протянула она руку Швиридову.

– Аристарх Врубель, – с достоинством кивнул Витольд Аристархович.

Из глубины дома появилась уже знакомая девушке и художнику женщина с грустными глазами.

– Моя жена Эллина Леонидовна, дитя столицы, – отрекомендовал ее Иван Иванович.

– И жертва балуйских грязей, – добавила Эллина Леонидовна.

Председатель горадминистрации, положив портфель на стол, обратился к жене:

– Вот, Эля, товарищи художники предлагают нам картину. Странно все это…

– Что здесь странного? Люди зарабатывают ремеслом. Поверь, это намного лучше ваших оплачиваемых заседаний. Не так ли? – она повернулась к гостям. – Весь день я наблюдала за вами из окна. Ну, показывайте. Припоминая, как работал уважаемый Аристарх, могу предположить, что картина должна быть хорошей.

– Прошу сесть, – указал Витольд Аристархович на два кресла в дальнем углу комнаты.

Швиридовы послушно уселись. Художник, несколько раз взглянув на сияющую люстру, выбрал, выгодно освещенное, дальнее к покупателям место и, наконец, установил картину, приспособив для этого обтянутый кожей стул.

– Смотрите! – разрешил он и замер рядом с произведением рук своих.

Супруги с минуту глядели на полотно.

– Прошу извинить за «ремесло», – сказала Швиридова. – Я, разумеется, не специалист, но, кажется, это – подлинное искусство. Покупаем. Извините, я вынуждена вас оставить.

Эллина Леонидовна покинула комнату.

– Ну вот, всегда так, – вздохнул Швиридов, – никакой практичности…

– Не беспокойтесь, – успокоила его Ольга, – слова вашей жены не изменят цену. Вот список всего, что мы просим в счет оплаты.

Она протянула Швиридову сложенный вчетверо листок в клеточку из ученической тетради.

– Собственно, если бы не крайняя нужда именно в этих продуктах, то и картины бы не было. Прошу учесть, что мой старший товарищ – настоящий художник и лишь обстоятельства заставили согласиться с такой оплатой.

На листке был, составленный из семнадцати пунктов, список продуктов. Первым значился – «Гусь – один», заключал список – «Хлеб белый – 2 бух.».

– Одну секунду, – перехватил список Симанович-Винский. Прочитав его, достал авторучку и размашистым почерком решительно внес восемнадцатый пункт – «Икра красная», количество икры художник не указал.

– Теперь все, – протянул листок Швиридову.

 

IV.

Шубин проснулся на рассвете. Он выбрался из-под одеял, свесив босые ноги, сел на кровати и, приходя в себя после долгого сна, осмотрел комнату, посреди которой стоял сервированный по-праздничному стол. Ожидающая его пробуждения еда радовала глаз количеством и качеством – балуйская натуральность продуктов, соединившись с кулинарной цивилизованностью Ольги, дала потрясающий результат. За столом, где можно было разместить не менее десятка гостей, стояло три прибора.

Рядом с двумя бутылками коньяка, положив на скатерть по-домашнему повязанную косынкой голову, спала Ольга. Художника видно не было, из глубины дома доносился его могучий храп.

Висящие на недорогом ковре настенные часы, уперевшись стрелками в цифру «5», звонко щелкнули открывающейся на пружине дверцей, кукушка, склевав очередное мгновение, прервала тишину отсчетом безвозвратно уходящего времени.

От ее кукования Ольга проснулась и, не поднимая головы, посмотрела на Яна.

– Доброе утро, – поздоровался хорунжий. – У нас именинник?

– Не поняла?.. – удивилась, садясь, Натковская.

– Еда, выпивка и все прочее…

– Так вы же сказали!.. – глаза девушки вспыхнули возмущением: поведение Яна сделало все их усилия чем-то совсем маловажным.

– Я?! – Шубин задумался, вспоминая. – Ну да, да, конечно! Вы хоть не все деньги истратили?

– Какие деньги, Ян? Вы совсем ничего не помните?

– Почему же? Помню. Я не успел их выдать. В таком случае, откуда провиант?

Ольга улыбнулась, возмущение исчезло из ее глаз,

– Потрясенное талантом живописца Аристарха Врубеля местное население широко раскрыло перед нами двери своих амбаров.

– Интересно. А поподробнее?..

– Подробнее за пять минут не расскажешь. Одевайтесь, я отвернусь. Дело было так: вы уснули…

Девушка, не торопясь, пересказала события, произошедшие за время шубинской спячки.

– Увидев список, – завершила она рассказ, – Швиридов рассмеялся, заявил, что от наших художеств ожидал куда более внушительных расходов, безропотно открыл кладовую, – там, как вы понимаете, разве что птичьего молока не было, – и даже вызвал свою служебную машину, чтоб столичные художники ножки не били. Когда мы в ней подъехали домой, на всех соседских окнах отодвинулись занавески, а наш Супонин чуть было честь автомобилю главы балуйской администрации не отдал; из кожи лез, помогая носить продукты. Так что кроме взятой с боем добычи мы еще и сильно повысили свой рейтинг в глазах соседей.

Ян надолго задумался.

– Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Прошу, впредь – никакой самодеятельности! Ну, да ладно, разбор полетов отложим до более позднего времени. Сейчас будите Врубеля.

Девушка вышла. Шубин, мгновенно оказавшись у стола, вкинул в рот несколько ломтиков костромского сыра: «Да, голод не тетка. А мои-то, мои! Вот уж никогда бы не подумал. Кажется, провидение на нашей стороне. Трепещи, Балуйск, тебя ждут великие потрясения!».

На пороге комнаты показались девушка и художник. Ольга на вытянутых руках несла большое бело-голубое овальное блюдо с исходящим паром, обложенным по кругу золотистыми яблоками, коричневым жареным гусем. Витольд Аристархович, держа не до конца отмытые от красок руки опущенными, улыбался Шубину. Глаза художника светились восторгом победы.

– Аристарх, продолжаем кормить свиней? – поинтересовался Ян.

Улыбка сошла с лица Симановича-Винского. Неприятие хорунжим величины случившегося было несправедливым до крайности, до крика, до созревающего в душе художника желания взять выстраданного великими трудами гуся и вышвырнуть его на улицу, притом обязательно разбив птицей оконное стекло.

– Все, все! – поднял руку почувствовавший обиду Витольда Аристарховича Шубин. – Не буду. Поздравляю с первым, полноценно прожитым днем! Позвольте спросить, что чувствовали, работая над картиной?

– Не помню, – обескуражено ответил художник и объяснил: – Увлекся… Впрочем, наверное, чувствовал творческий азарт.

– И это – главное! Ну что ж, кайластуйцы, давайте отметим начало возрождения российского живописца Аристарха Врубеля застольем. Внимание, отдаю предшествующие началу команды! Аристарх, тащите сюда Супонина – примем его в качестве гостя на нашем празднике, если спит – будить, невзирая на мольбы, слезам не верить. Ольга, получите денежное довольствие и бегом в круглосуточный магазин за водкой, он должен найтись поблизости.

– Зачем водка? – не поняла Натковская. – Есть же коньяк…

– Две бутылки коньяка взбудораженному Аристарху – на один зуб, да и майор, как все военные, выпить, наверняка, не дурак. Лишенный национального напитка стол будет незавершенным. Лично мне претит незавершенность. – Взгляд Шубина остановился на птице. – Что за прелесть этот гусь! Давно таких не ел. Благодарю, друзья мои! Сказать нечего, порадовали.

 

Ольга, водрузив блюдо в центре стола, взяла деньги. Витольд Аристархович, согнувшись вдвое, тяжело дыша от усилий, одел туфли.

– Итак, кайластуйцы, – задержав их, торжественно произнес Шубин, – вчера вы доказали свою способность к действию. Поздравляю вас с этим немаловажным событием! Пришла пора раздать ордена. Ольга, за выдающиеся заслуги вам присвоено звание вахмистра досрочно. Аристарха, как проявившего себя в условиях мирного времени, из коновязов перевести в писари. Все, казаки, время не ждет – за дело!

 

К полудню в принявшей гостей комнате Шубина стояли шум и гам. На загрязненной во многих местах скатерти валялись отгрызенные хвостики огурцов и обглоданные кости швиридовского гуся. Пьяненькая Ольга, мечтая о чем-то своем, глядела в окно. Мужчины, крича и перебивая друг друга, подкрепляя слова пьяными жестами, вели беседу. Симанович-Винский выпил с Супониным на брудершафт и теперь они обращались друг к другу на «ты», чему способствовал их относительно близкий возраст.

– Федор, – спросил художник, – мы ненароком включили магнитофон, скажи, что означает записанная на пленке белиберда с братьями-христианами?

– Не понял, – втупил в него осоловевшие глаза Супонин, – что ты называешь этим нехорошим словом?

– Извини, Федя, видит Бог, обидеть не хотел. И все-таки, кого ты призываешь к знакомству с Иисусом?

– Как это – кого? Личный состав части, ну, и из неаттестованных всех желающих.

В беседу вступил Шубин:

– Майор, вы что же – верующий?.. – удивленно поднял он брови.

– Меня оскорбляет ваше удивление. Конечно, верующий!

– Давно?

– С детства.

Ян усмехнулся.

– Так и быть, поставим вопрос по-иному: в каком возрасте вы приняли крещение?

– Это – уже после отставки, раньше – нельзя было. Но в душе верил всегда.

– Значит, в рядах Советской Армии служили в качестве христианина-подпольщика? Так вы, майор, еще и мученик?

Федор Михайлович хотел было согласиться с шубинским определением, но в тоне молодого человека скользила чуть различимая издевка, и он выдал формулировку, которой пользовался часто:

– Господу Богу все равно, в каком возрасте мы к Нему приходим. Он всегда рад ставшему на истинный путь грешнику.

– Это он вам лично сказал или передал через кого-нибудь?

– Ян Карлович, сейчас вашими устами говорит враг рода человеческого!

– Не думаю. Лучше ответьте, что бы вы предприняли во времена своего многолетнего замполитства, если бы вдруг один из подчиненных вздумал читать проповедь, или, говоря вашим языком, – нести благую весть на политзанятиях?

Супонин промолчал, вопрос очень ему не понравился,

– Вот и получается, – понимающе кивнув, продолжал Шубин, – в те времена вы вели людей к одной светлой цели, строго наказывая за обращение к иным идеалам; сегодня беззастенчиво обратились к прямо противоположной, вероятно, опять же не допуская инакомыслия. Что изменилось – ваша душа или окружающая обстановка?

Майор продолжал угрюмо молчать.

– Все-таки ответьте, допускаете ли вы сомнения в ближних?

– По крайней мере, мы никого не заставляем.

– Да?!

– Федя, – не вынес своего отстранения от разговора Симанович-Винский, – ты к какой церкви себя причисляешь?

– К единственно верной. Мы – адвентисты седьмого дня!

– То-то я гляжу, икон в доме нету…

– Адвентист, – вернулся к развиваемой теме Шубин, – из ваших слов можно сделать вывод, что вы будете спокойно смотреть, как один из ваших братьев-христиан одновременно ходит на богослужения к вам и, скажем, к православному батюшке?

Супонин возмутился.

– Это не наш брат. Это – двуличный отщепенец!

– Значит, вы верите, что правильный путь в царствие небесное лежит исключительно через церковь адвентистов седьмого дня?

– Конечно. Ведь сказано… – попытался было начать проповедь отставной замполит.

– Минутку… – остановил его Ян, – кажется, в разговоре мне надлежит пользоваться яркими примерами, другие не находят пути к армейскому сознанию. Скажите, куда, по-вашему, попадут после смерти души миллиардов живущих на нашей планете буддистов? Если с соседними христианскими общинами у вас не очень значительные расхождения в толковании Библии и обрядах, то с буддистским переселением душ, как я понимаю, вы никоим образом согласиться не можете. Итак, объясните, что после смерти ожидает буддистов?

– Геенна огненная, – ляпнул Супонин.

– Всех?!

– Естественно!

– И буддистских праведников тоже?

– Да! Пусть обращаются к истинной вере.

– Подождите казнить, неунывающий идеолог, вы хоть Святую Книгу читали?

– Читал!

– Хм, что-то не верится. Полностью?

Федор Михайлович старательно начал искать на столе нечто неведомое.

– Ну, не всю… Но Евангелие изучил тщательно.

– Что ж вы ему в таком случае противоречите, ведь там черным по белому написано – «Каждому воздастся по вере его». Получается, что индусам обеспечено множественное переселение душ с нирваной в кульминации, а лично вам – то, во что вы верили на протяжении жизни. Тут уж смотрите сами: либо по-коммунистически – полная смерть тела и души (которой, говорили, и вовсе нету) и светлая память; либо христианская развилка – в царствие небесное – направо, и налево – в чистилище. Так?

Супонин размышлял минут двадцать.

– Вроде, правильно, – наконец выдавил он из себя.

– Подумайте, майор! Таким ответом вы признаете истинность буддистской веры. Теперь из ваших слов следует сделать вывод, что реинкарнация все же существует, ведь в нее верят миллиарды людей.

Чего существует?.. – не понял слова Супонин.

– Переселение душ.

– Это – никогда!

– Да как же?..

– А вот так, нету никакого переселения!

– Федор, – засмеялся Витольд Аристархович, – что ж ты, брат, водочку-то хлещешь? Адвентистам, поди, нельзя?

– Да, – облегченно и не слишком покаянно согласился майор, которого утомил разговор с прилипчивым Шубиным. Федор Михайлович даже с какой-то радостью признал свой грех: – Слабый я человек, не могу побороть искушения. Но усердно молюсь об избавлении!

– Так давай теперь примем по стопочке за скорейший результат твоих молитв. Чтоб избавлялось лучше.

– Это можно. Оно, хоть и грех, но по-нашему, по-христиански…

Художник положил огромную руку на его, привыкшие к звездам, плечи.

– Ты бы, Федор, другую веру себе взял. Православную, что ли? Там хоть выпивать не запрещают.

– Нельзя, Витольд, веру не выбирают, она приходит сама.

– И то – дело…

Поднимая стакан, Шубин произнес соответствующий беседе тост:

– Ваше здоровье, братья и сестры во Христе! Сердца пророков связаны с намазом! Аллах Акбар!

– Дай Бог, не последняя, – подхватил басом художник.

Майор выпил молча.

– Давайте оставим веру в покое, – предложил Ян. – Федор Михайлович, есть ли в славном городе Балуйске памятники древнего зодчества?

– А то как же. Хоть пруд пруди! Церкви допетровской и более поздних эпох.

– Церкви мы не реставрируем. Нужен экземпляр из мирских строений.

– Такой один – терем Балуйского князя Ростиполка. Начало строительства относят к четырнадцатому веку.

– Ага, а конец – к шестнадцатому. Обычно меньше двух столетий на Руси терема не возводят. И мастеров, конечно, умертвили в целях соблюдения архитектурной тайны?

– Вы, Ян, веселый человек. Это я так, для образности. Хрен знает, когда его строили. Одним словом, старый терем.

Несмотря на мимолетный теологический спор, расставались друзьями. Супонин уходил окончательно опьяневшим и по балуйскому обычаю троекратно расцеловал каждого из своих постояльцев. Предназначенные Ольге поцелуи были особо продолжительными.

– Может, зайдете? Музыку послушаем? – по-армейски прямо предложил он девушке на прощание.

– В другой раз, – сочла возможным не обидеться подобной прямотой Натковская.

– Воистину, святой человек! – ехидно засмеялся Шубин.

– Партийный великомученик, – поставил точку Симанович-Винский. – Знакомый тип, ныне часто встречающийся.

 

V.

Балуйск лучше смотреть издали. Тогда взгляд остановится на золотых куполах четырех православных церквей, отдохнет на зелени окружающих их берез, пробежит по крышам, возрадуется свежей голубизне городских прудов и вы, не заметив ничего предосудительного, может быть даже скажете:

– Да, хороший город Балуйск. Хотел бы я остаться здесь навсегда,

Вблизи все не так. Вблизи побеждают мелочи. Куча мусора под ногами в состоянии затмить самое ослепительное небесное сияние.

К полудню следующего за званым обедом дня Шубин, Натковская и Симанович-Винский обследовали центр города.

– Как думаете, почему купола в России кроют золотом? – спросил Ян, глядя на верхушку церкви Андрея Первозванного.

– Церковное золото – символ неисчислимых богатств великой и доброй православной Руси, – полувыговорил, полупропел Витольд Аристархович в ответ. Пожилой художник в похмельи пребывал в состоянии возвышенной умиротворенности.

– Чтобы глаз прихожан радовали, – пискнула Ольга первое, что пришло в голову.

– Тут, казаки, ближе всех к правде, кажется, был Владимир Высоцкий – «Чтобы чаще Господь замечал». А? Вот где сила художественного образа мысли! Согласен с ним целиком и полностью. Но и вы правы, только радость от церковного золота, скорее, не глазам, а душам. Ну, а сейчас мы увидим, что по замыслу древних зодчих и самого светлого Ростиполка должен был радовать не сгоревший в огне столетий княжий терем.

В огне столетий балуйский княжий терем сгореть не мог по той причине, что камень не горит. Он мог бы подвергнуться разрушительной силе рукотворных стихий, однако был воздвигнут к концу набегов последних, побывавших в Балуйске врагов – монголо-татар – и, с их окончательным уходом, рушить его было уже некому. Его предшественники – терема князей – предков Ростиполка, горели весело, часто и не всегда от вражеской руки: случались возгорания, о причине которых древние летописцы скромно умалчивали – «И воспылавши палаты, и стояши во граде плач и скрежет, и побиваши княже смердов своя». Хмельные меды уступали в крепости современной водке, но балуйскую душу довести до крайности были в состоянии. Пили в Балуйске всегда, потому княжеские палаты пылали более или менее регулярно.

В тысяча триста девяностом году, унаследовав престол от своего отца князя Яромира, молодой княжич воцарился на пепелище. «И прорече княже – зреть камень!» – передает летопись первый указ правителя, который вошел в историю под именем Ростиполка Строителя.

Ростиполковский терем являл собой огромную каменную избу с деревянной прогнившей крышей, несколькими пустыми оконными проемами и единственным входом в виде арки.

– Прошу обратить внимание, – заявил Ян, когда друзья подошли к его основанию. – Возведенная в ранг дворца собачья конура, чудо архитектурной мысли рубежа четырнадцатого и пятнадцатого веков. Кайластуйцы, нам придется полюбить сии покрытые плесенью камни, в не очень далеком будущем это нелепое сооружение должно пополнить наш скудный бюджет на несколько десятков тысяч.

 

VI.

Газета «Балуйские ведомости» тайно содержалась на деньги официальной власти и пребывала в непримиримой оппозиции к ней. Иван Иванович Швиридов, не доверяя подчиненным столь важное дело, собственноручно составил перечни подлежащих и не подлежащих критике областей народного хозяйства, сфер деятельности административных органов, разнообразных политических событий и вообще всего, о чем принято писать в газетах. «Твоя задача, – объяснил он главному редактору «Ведомостей», – заполнить оппозиционный пробел в прессе нашего города, чтобы и мы, как цивилизованные люди жили. Короче говоря, будешь крыть меня полуматом с газетной полосы, изобличать, вскрывать недостатки, лезть в личную жизнь и все такое прочее». «За что? – взмолился редактор. – Не буду, перо не подымется!» – «Куда ты денешься? Незаменимых у нас нет! Перечни положи на рабочем столе под стекло и согласовывай с ними каждый материал».

Во втором перечне, под заголовком «Критике подлежит» тридцать шестым пунктом была указана сохранность памятников старины. Главному редактору оппозиционной газеты «Балуйские ведомости» критиковать городскую власть за халатное отношение к сохранности местных памятников властью разрешалось.

Владлен Яковлевич Остужевский был худым мужчиной преклонного возраста и большой политической мудрости. На протяжении тридцати двух лет он руководил разного рода средствами массовой информации. Начав карьеру журналиста в захудалой газетенке с непотопляемым названием «Поплавок» – органом местного общества охотников и рыбаков, поднимаясь маленькими шажками по полным неожиданностей ступеням балуйских изданий, к старости он дошел до одного из высших кресел городской прессы – должности главного редактора ежедневной газеты «Балуйские ведомости». Накопив солидный жизненный опыт, Владлен Яковлевич любил собрать вокруг себя редакционную молодежь и назидательно говорить: «Для журналиста осторожность – прежде всего! Так-то, молодые люди. Написанного пером не вырубишь топором! Лучше семь раз промолчать, чем один раз ошибиться в статье». Главной ошибкой начинающих в редакции считалось не дослушать нотации Остужевского до конца.

В самом начале нового трудового дня, когда на висящем в углу кабинета темно-синем редакторском макинтоше еще не высохли чернильные кляксы капель начинающегося на улице дождя, Владлен Яковлевич Остужевский сидел в кресле за рабочим столом и, освободив ноги в клетчатых носках от сандалий, поставив их на тот самый ковер, которого гак боялись работники редакции, маленькими глотками пил первый стакан горячего утреннего чая с островком плавающего в нем лимона.

За дверью кабинета, в приемной – там, откуда в этот благословенный утренний час посетителей можно было не ждать – уж кого-кого, а Музу Маркеловну, бессменного секретаря редактора, не удастся пройти ни одному человеку в городе, – послышался шум. Вслед за шумом сквозь двери просочился незнакомый Остужевскому баритон:

– Девушка, не кидайтесь на дверь – это не амбразура, я представитель центральной прессы. Ничто не в силах помешать встрече журналиста с журналистом.

Через мгновение дверь, ударив по невысохшему макинтошу, распахнулась и в кабинет, пятясь, вошла Муза Маркеловна. За ней, наседая, следовал владелец баритона – весьма наглый молодой человек в концертном тёмном костюме с синим галстуком-бабочкой в ярко-желтую крапинку. На груди молодого человека болтался широкоформатный отечественный фотоаппарат со вспышкой, через плечо висел потертый кожаный кофр.

– Остужевский, уймите секретаря! – скомандовал наглый визитер.

Муза Маркеловна ошарашено отступила в сторону, глядя на редактора, развела руками – мол, не виновата, – и ретировалась в приемную.

– Да, милейший Владлен Яковлевич, завидую я вам, – по-свойски сказал молодой человек, идя к Остужевскому, – в столице таких секретарей теперь не встретишь, незаменимый тип! Здравствуйте.

Рука редактора попала в горячие тиски, выстрадала в них несколько секунд и была отпущена на волю.

– Ян Шубин, корреспондент журнала «Утро», столица нашей Родины Москва, – представился незваный визитер.

Остужевский хотел было представиться, однако, сообразив, что молодой человек знает его имя, молча склонил голову.

– Вот! – воскликнул тот, кто представился Яном Шубиным. – Ради Бога, не двигайтесь! – И в глазах редактора случился взрыв. Потревоженные фотовспышкой мухи кинулись врассыпную со стола. – Лучшего ракурса и не сыщешь! Именно так – понуренная голова настрадавшегося от давления на прессу честного журналиста над рабочим столом. Как я вас понимаю, милейший Владлен Яковлевич! Говорить правду о сильных мира сего, ой как не просто! Да еще в Балуйске… Разве молодой репортер знает, сколько вам приходится выстрадать ради того, чтобы его материал дошел к читателю? Эх!.. – Утренний посетитель махнул рукой и, сокрушенно упав на стул, резким движением левой руки ослабил галстук. Остужевскому показалось, что через мгновение из его глаз брызнут слезы.

– Да уж… – вздохом разделил страдания москвича редактор и, поддавшись его настроению, загрустил. Впрочем, слезы не брызнули – молодой человек отразившимся на лице усилием воли овладел собой и успокоил Остужевского:

– Ничего, любезнейший, с моим приездом вам станет легче. Не беспокойтесь, нас – столичных журналистов – зарвавшемуся самодуру-градоначальнику не достать! У нас разговор короткий. Мы его статейкой! Статейкой! – И рубанул воздух ладонью правой руки.

По спине Владлена Яковлевича пробежала стайка маленьких быстрых мурашек. «И не снилось ничего плохого…» – растерянно подумал он.

– Ну, рассказывайте, – полным энтузиазма голосом предложил страшный посетитель. – Рассказывайте! Помните, что ради этого я тысячу верст отмахал. Прошу, подробно и обо всем. Факты, даты, но, главное, – имена. – Он вскочил со стула, подбежал к редактору и, целясь в его переносицу пылающим от гнева взглядом, схватив за плечи, поставил вопрос ребром: – Кто в Балуйске зажимает критику, дорогой коллега? Кто?! Швиридов?

Владлен Яковлевич, почувствовав себя виноватым, тихо обронил:

– Да в общем-то… – сделал паузу, думая. – Разве что так, по мелочи… Мы тут мирно живем.

– Ох, уж эта мне периферия… – сокрушился гость. Он минуту молча смотрел в глаза редактору, затем задушевно спросил: – Вы, вообще, критику в газете даете или нет?

– А как же!

– И никто не нападает? – глаза молодого человека от удивления округлились. – У вас нет давления на прессу?! – выдохнул он, видимо, невероятное для себя открытие.

– Ну, не то, чтобы… Но масштабного нет, – неловко сознался редактор.

– Не верю! – снова рухнул на стул столичный гость. – Не-ве-рю! Не может того быть. Извините, уважаемый Владлен Яковлевич, но и уехать не солоно хлебавши не могу. Как журналист журналиста вы должны меня понять – в редакцию поступил сигнал из Балуйска. Ничего, такой оборот дела предусмотрен: придется вызывать огонь на себя. Начинаю действовать! Помощь окажете? Прошу учесть, что ход моего журналистского расследования будет подробно освещен на страницах журнала «Утро». Значит так: в одном из ближайших номеров «Ведомостей» дадите мой критический материал о халатном отношении городской власти к сохранности памятника древнего зодчества «Терем князя Ростиполка Строителя». Посмотрим на реакцию власти. Согласны? – молодой человек замолчал, отвернулся от Владлена Яковлевича и уставился на лежащую на столе месячную подшивку «Балуйских ведомостей».

Остужевский лихорадочно просмотрел списки под стеклом, нашел тридцать шестой пункт перечня «Критике подлежит», облегченно вздохнул и изрек:

– Согласен!

Шубин достал из кофра серую папку, вытащил из нее лист стандартной белой бумаги. Положил лист на стол перед редактором.

– Ознакомьтесь.

Владлен Яковлевич надел очки, взял лист в руки и, отхлебнув остывший за время беседы чай, занялся привычным для себя делом – стал читать предложенный к публикации материал, озаглавленный «ДОКОЛЕ?!».

«Земляки, пришло время задать представителям городского управления вопрос, который тревожит умы всех честных граждан нашего города: Доколе?!

Доколе древние святыни, давно ставшие символами нашей государственности, будут попираться не кованными сапогами врагов, но бездушным отношением людей, которые избраны нами в первую очередь для заботы о процветании родного Балуйска?! О каком процветании может идти речь, если сейчас, в минуты, когда вы читаете эту статью, рушатся последние святые камни стен дорогого сердцу каждого балуйца терема великого князя Ростиполка Строителя?!

Для того ли единственное в городе строение первой половины второго тысячелетия уцелело в вихре столетий, чтобы сегодня погибнуть от преступного бездействия городской администрации во главе с господином Швиридовым?!

Балуец, что ты ответишь, если через каких-нибудь двадцать лет – когда на месте рухнувшего терема построят кабак – твой сын задаст естественный вопрос: «Отец, что раньше было на нашей земле?». Ты будешь вынужден стыдливо отвести глаза в сторону и сказать: «Сынок, раньше на нашей земле часто менялась власть и последняя из них стерла память о своих предшественниках». И спросит тогда сын: «А что ты, отец, в то время делал?». И ты ответишь: «Молчал, сынок». И красным станет твое лицо, ибо нет ничего постыднее признания перед потомками своего равнодушия к деяниям предков!

Земляки, сегодня, с вашего молчаливого согласия, гибнет терем князя Ростиполка, а завтра, пользуясь им же, бульдозеры сровняют с землей погосты, где покоится прах ваших отцов и дедов. Молчите, балуйцы, молчите… Пусть падают камни, пусть трава растет на могилах, пусть история начинается сегодняшним утром и заканчивается тогда, когда равнодушный чиновник решит поставить на прошлом точку, мы не строим на века, наших теремов потомки не разрушат.

Потому и спрашиваем: «Доколе?! Сколько времени будет длиться это трусливое молчание? Может, пришла пора проснуться и заговорить?!».

Редакцией газеты «Балуйские ведомости» при участии всех патриотов города проводится широкомасштабная акция по реставрации памятника древнего зодчества «Терем князя Ростиполка». Следите за нашим изданием и, главное, не молчите! Кто сказал, что молчание золото? Золото – это то, что человек обязан хранить, если не хочет впасть в нищету на склоне лет.

Нафанаил Мирянин».

 

VII.

Последнее время Витольд Аристархович и Ольга отдыхали от волнений и забот внезапного приступа болезни Яна, который для них так и остался загадкой.

Они с утра до вечера бродили городскими улицами, пользуясь доступными в условиях Балуйска маленькими радостями. Постепенно им начинал нравиться тихий, не претендующий ни на что великое, и от того лишенный суеты, город. Все здесь шло своим чередом, никогда не нарушая привычных границ, даже пьяные дрались исключительно между собой, не вмешивая посторонних.

Витольд Аристархович любил зайти в церковь и подолгу стоять перед древними иконами, любуясь неброской красой творений неизвестных монастырских мастеров. «Вот ведь, кажется, ничего особенного, а сила великая, глаз не оторвешь», – говорил он скучающей рядом Ольге.

 

– Кайластуйцы, – сказал Шубин в один из вечеров, когда они втроем коротали время за трехлитровым супонинским самоваром, – поздравляю вас с началом активных военных действий. Механизм добычи денег запущен! Теперь несколько дней придется ожидать первых результатов. Думаю, они не заставят себя ждать дольше. Статья в газету пошла. Следующий этап – встреча с известным вам Иваном Швиридовым. Конечного результата она не даст, но нужная нам мысль будет посеяна в швиридовской голове. Позже, когда идея прорастет, мы войдем в его кабинет для получения заслуженных аплодисментов в виде наличности. Но до этого дня еще нужно дожить. Сейчас же перед славной кайластуйской сотней остро стоит финансовый вопрос. Казаки, ставлю в известность – денег у нас почти не осталось, и я пока не вижу, как их заработать. Какие будут предложения?

– Предлагаю писать картины с видами усадеб зажиточных горожан, – отрапортовал поверивший в свои силы Симанович-Винский.

– Оставьте, Аристарх, – отмахнулся Ян, – кормить свиней не будем. Во-первых, они того не стоят. Во-вторых, то, что мы там заработаем, назвать деньгами можно лишь с большой натяжкой. Этот путь не для нас. На сегодняшний день единственная, связывающая нас с балуйской денежной массой веревочка – Федор Супонин. К счастью, мы держим ее конец в своих руках. Что ж, будем дергать. Вахмистр, вы готовы к действию?

– Всегда! – подскочила на диване Натковская.

– Что представляет собой организация, в которой служит отставной майор?

– Будете смеяться – пожарная команда.

– Пути Господни неисповедимы, – произнес пораженный Шубин. – В прошлом – замполит, ныне – заведующий пустым клубом евангелист-пожарник, кто плел нить судьбы для нашего майора? Впрочем, что-то в этом есть… Большой у него клуб?

– Огромный, думаю не менее семиста мест.

Шубин задумался. Минут десять он сидел, размышляя. Затем, видимо решившись на какое-то, пока неизвестное девушке и художнику, действие, прошелся по комнате из конца в конец и скомандовал:

– Ольга, тащите замполита живым или мертвым. Приказываю по пути неприятеля очаровать, околдовать, вскружить ему голову, дать тень намека на надежду, расслабить до медузообразности, одним словом – морально подготовить к плодотворной беседе!

Ольга спрыгнула с дивана, крутанулась на одной ноге, взвизгнула:

– Уж я его!.. – и опрометью выскочила в дверь.

Вскорости появился Супонин. Увидев его, Шубин мгновенно преобразился: из озабочено-делового он стал улыбчиво-радушным.

– Вам повезло, майор, сегодня в нашем доме проводится вечер сбывающихся желаний. Такое событие бывает раз в году. По случаю торжества не отказываем никому. Умоляю – просите!

– Не понял? – нахмурил брови туповатый отставник.

– Просите же, просите! – зашипела ему в ухо Ольга.

– Проси, Федор, – загудел басом художник.

Исключая Шубина, все находящиеся в комнате люди в равной степени не понимали смысла этого «проси».

– Чего просить-то?.. – все же потребовал объяснений Супонин.

Шубин, взяв его за обе руки, усадил майора в потертое кресло.

– Федор, у вас есть мечта?

– Конечно, как же человеку без нее?

– Что за дурацкая манера отвечать вопросом на вопрос, говорите по существу!

– Есть.

– Позвольте спросить, какая?

– Наверное, что-то христианское? – высказал предположение Симанович-Винский.

– Ничего подобного, – повернул к нему голову майор, – с верой мы в состоянии разобраться своими средствами. Мечта у меня вполне материальная – хочу приобрести мотоцикл!

– Да куда ж вам ездить-то? – удивилась Ольга.

– На рыбалку. Автобусом не успеваю к утренней зорьке.

– Стоп! – прекращая дискуссию, крикнул Шубин. – Другие заявления не принимаются. Записано: мечта майора – мотоцикл. Федор, давно хочу спросить, вы что же – так меня и не узнали?

Супонин внимательно всмотрелся в его лицо.

– Нет. Кажется, мы раньше не встречались.

– А вот так?

Шубин повернулся в профиль, встал во весь рост, выставил ногу вперед, вытянул прямо перед собой правую руку и продекламировал:

И волны тихо говорили,

И лился клекот журавлей

 

На лице отставника отразилась мучительная работа мысли.

– Ну как же, – помог ему Ян, – Нафанаил Мирянин! Понимаю, книг вы, скорее всего, не читаете, но по телевизору ведь точно, видели. Это же я! Я – тот самый Нафанаил Мирянин, поэт русского зарубежья. Неужели не вспомнили?

– Да, да, что-то припоминаю… – не совсем соврал майор, в голове которого давно сцепились в одну кучу все, слышанные на протяжении жизни, поэтические «волны» и «журавли».

– По-правде говоря, не хотелось открывать в Балуйске свой литературный псевдоним, знаете, – тяжкое бремя славы… Это утомляет. Но жизнь диктует свои условия. Вы – второй в городе человек, знающий его, первым был главный редактор «Балуйских ведомостей». Знаете такого?

– Остужевского? Его у нас все знают.

– Вот, вот, именно его! Вчера он упоминал вас в беседе. Должен сказать, что вы, Федор Михайлович, пользуетесь в городе немалым авторитетом.

– А то как же, – напыжился отставник.

– Однако перейдем к делу. В данное время мы заняты благороднейшей миссией – мечтаем восстановить знаменитый терем князя Ростиполка. Дело это не простое. Прямо скажем, хлопотное дело. Все упирается в нехватку средств. Тут крайне важна поддержка населения. Впрочем, через пару дней выйдет в свет наше печатное обращение к балуйцам, – вы его прочтете на первой полосе газеты Остужевского, – тогда поднимутся массы и дело пойдет веселее. Сейчас же у меня вопрос – кто по-настоящему командует вашим клубом?

– Как это кто? Смешной вопрос! Конечно, я.

– Значит, лично вы решаете, как использовать сцену и зрительный зал сего культурного заведения?

– Верно.

– Отлично! Ответьте, можем ли мы устроить в клубе мой авторский вечер? Этакий поэтический спектакль с платным входом. Полученные от продажи билетов средства целиком пойдут на оплату работ по реставрации терема. Если возьмете на себя задачу привлечения зрителей и добьетесь в этом хорошего результата, получите пять процентов от сбора, наличными. Понятно, что поскольку это благотворительная акция, аренда клуба оплачиваться не будет. Сколько посадочных мест в зрительном зале?

– Восемьсот сорок, – автоматически ответил Супонин.

– Ваше мнение, какую нам следует назначить цену за билеты?

– Доллара по три-четыре, пожалуй, можно просить…

Шубин быстро сосчитал сумму, супонинских процентов.

– Почти полтораста баксов. На мотоцикл хватит?

– С головой!

– Видите, а вы сомневались. Итак, я, помнится, не слышал ответа. Вы согласны предоставить клуб пожарной дружины под благотворительный авторский вечер поэта Нафанаила Мирянина и заняться распространением билетов или нет?

Супонин ответил, не задумываясь:

– Согласен. Кто ж от добра отказывается?

– Какие мероприятия планируете в связи с этим?

– Тут все просто – в нашем учреждении служат инспектора, которые проверяют работу местных предприятий и организаций, они и продадут билеты. Руководители городской промышленности огня боятся намного меньше, нежели наших пожарных инспекторов, – купят десятков по пять билетов безропотно.

– Отлично! Мероприятие проведем через десять дней. Раньше не могу – дело серьезное, нужно подготовиться, как следует. Завтра утром к вам в клуб придет Витольд Аристархович – изготовите афиши. В оставшиеся до выступления дни прошу меня не тревожить.

Попрощавшись, Супонин исчез за дверью.

– Ян, вы уверены, что нас не побьют? – с сомнением спросил Симанович-Винский.

– Аристарх, на Нафанаила Мирянина пойдут не мастера восточных единоборств, а поэты – существа, как известно, кроткие. Эти бить не будут, но, если что, милицию вызовут, не задумываясь. Будем полагаться на мое врожденное красноречие. Бог не выдаст, свинья не съест! С этой минуты, дорогие кайластуйцы, считайте, что в этом доме меня нет. Тут я майору не соврал, готовиться к вечеру действительно нужно тщательно, – даже поэтически настроенные люди любят, когда у них красиво забирают деньги. Придется постараться и написать несколько хоть каких-то стихотворений. С этим все. Теперь другое: через день-два начнутся поступления от продажи билетов. Ольга, примите деньги, всегда знайте им счет, и не жалейте их тратить на себя. Следующие десять дней посвятите Врубелю. Выгуливайте его ежедневно, покупайте все, что он пожелает. С этой минуты вы находитесь в приуроченном к затишью на театре военных действий отпуске. Впрочем, одно дело все же осталось: через несколько дней, когда статья с дурацким заголовком «Доколе?» появится в «Ведомостях», нам предстоит визит к Швиридову, об этом тоже забывать нельзя. Авторский вечер – лишь маленький штрих нашей балуйской жизни, основное действие – реставрация берлоги Ростиполка. Как несправедлива судьба: он построил одну несчастную хибару (к слову сказать – у робинзонов строения получше получались) и известен в веках как Великий Строитель; я же, обанкротивший восемь строительных трестов и воздвигший на их деньги корпорацию «Сибирь Тутанхамон Инвест», незаслуженно забыт даже своими современниками. Вот и верь после этого истории!

 

Клуб балуйской военизированной пожарной дружины, как все связанное со стихиями, строился на века. Доминирующей идеей строителей, вероятно, было исключение всякой возможности возгорания, поэтому, подходя к зданию, Витольд Аристархович обратил внимание, что в его архитектуре напрочь отсутствуют воспламеняющиеся детали. Мало того, при входе – там, где двенадцать ступеней лестницы поднимались к массивным двойным дверям, поддерживая небольшой железобетонный портик, стояли предназначенные для окончательного отпугивания потенциальных поджигателей бравые мраморные атланты в форме балуйских пожарных середины двадцатого века. Учитывая, что пожарная часть находилась здесь же – ее кирпичные ангары, бараки и водонапорные башни виднелись напротив через дорогу, – можно было сказать, что теория сапожника без сапог тут неприменима – клуб пожарной дружины в огне никогда не сгорит.

 

– Федор! – громко позвал Симанович-Винский, остановившись в начале огромного фойе.

Супонин появился из боковой комнаты, за его спиной высунулись две стриженные солдатские головы.

– Давай текст афиши, бойцы уже второй час ждут!

К вечеру беспогонный майор и прекративший писать картины художник вышли из несгораемого клуба и направились к центру города. Они шли нетвердой походкой, часто останавливались и что-то горячо доказывали друг другу. Обрамленное пушистой гривой седых волос, раскрасневшееся от выпитой за день водки лицо Симановича-Винского походило на восходящее в тумане солнце; Супонина выдавали подернутые поволокой глаза, в остальном майор, по привычке скрывать постоянное опьянение от начальства, держался совершенно нормально.

Дойдя до первого попавшегося на пути щита объявлений, они отделили одну афишу от толстого, состоящего из метровых листов плотной бумаги рулона и, макая кисть в пластмассовое ведерко с клеем, приклеили ее к синим испещренным матерными надписями доскам. На афише большими, выполненными в витиеватом старославянском стиле буквами с расстояния двадцати шагов ясно читался текст:

 

ВПЕРВЫЕ ВНЕ МОСКВЫ!

В Клубе пожарной дружины состоится благотворительный авторский вечер поэта русского зарубежья, кавалера ордена Дружбы народов, лауреата международной литературной премии имени Рильке

НАФАНАИЛА МИРЯНИНА

Вырученные от продажи билетов средства поступят в фонд реставрации памятники старины «Терем князя Ростиполка».

 

Наклеив афишу, Супонин взял ведерко с клеем и перешел на другую сторону улицы.

– Хорошее объявление, – одобрил он. – У моих бойцов такие не получаются. Тебе, Витольд, нужно наглядную агитацию рисовать. Очень полезное занятие! Может и в люди бы выбился. Мы – мировой центр мастеров плаката. Страна Кукрыниксов. Гигантов! Гениев!

– Боже меня сохрани от такой гениальности, – беря рулон под мышку, подчеркнуто громко вздохнул художник.

– Напрасно иронизируешь. Вспомни, читаешь – «Ты записался добровольцем?!» – и дрожь по телу…

– Тебе, я вижу, один хрен от чего дрожать! Привык, понимаешь, солдатам головы морочить. Хочешь, напишу плакат на библейскую тему «Ты записался в апостолы?!», или «Идеи Моисея живут и побеждают!».

– Не богохульствуй!

– Видишь, не нравится! Ты бы с Яном Карловичем на эту тему поговорил – вмиг мозги вправит.

– Да ну его. Наплетет кучу умных слов, сам, поди, их значения не понимает. Не люблю с такими общаться. Это у меня еще с армии. Как придет в часть паренек с какой-нибудь Бауманки, так и знай – на политзанятиях будут от него сплошные неприятности.

– Того не ведаю, к счастью, в твоей армии не служил. А на Яна ты зря, он правильный человек, таких бы побольше!

– Витольд, честно признаться, я его так и не вспомнил. Иногда, кажется, слышал что-то о Нафанаиле Мирянине, а другой раз – вроде бы и нет…

– Ты, Федор, темная личность, а туда же – «кажется»! – передразнил майора Витольд Аристархович. – Хоть одного современного поэта сможешь сейчас вспомнить?

– Конечно!

– Ну-ка, назови.

– Маяковский!

– Не смеши меня. Давай ныне здравствующих.

– Роберт Рождественский.

– То-то и оно, что «Роберт Рождественский», дальше политграмоты у тебя мысль не идет! Кстати, он тоже покойник. Написано ж в афише «поэт русского зарубежья». Что это, по-твоему, означает?

– Кто знает, сейчас и Уральск заграница…

– Какая узость мышления! Подожди недельку. Посидишь в зрительном зале, тогда поймешь, что такое настоящий человек искусства из эмиграции.

– Не спорю. Пошли клеить, мне сегодня еще в союзе сидеть.

– Где, где?..

– В Союзе ветеранов Советской Армии. Я там председателем.

– Как же ты пьяный-то пойдешь?

– Это не страшно. У нас народ к водке привычный, поймут…

 

VIII.

Шубин писал стихи. Закрывшись в комнате, он сутки напролет сидел и смотрел в одну точку. Ольге был неимоверно интересен процесс сочинения. Иногда, не сдержавшись, она заглядывала в дверное стекло, надеясь увидеть горы валяющихся на столе и вокруг него исчерканных листов черновиков. Однако творческий подход Яна вовсе не походил на то, чего она от него ожидала. Лишь изредка, не чаще раза в день, хорунжий, взяв ручку, что-то записывал в тетрадь. Заметив девушку, он произнес:

– Сочинение стихов это – мысленный онанизм, душеблудство. Извините, Ольга, не могу предаваться пороку на людях, исчезните.

Девушка испуганной мышкой отскочила от стекла.

За пять дней до выступления в огнеупорном клубе Ян, резко распахнув двери, вышел из комнаты тщательно одетым, покрасневшими от утомления глазами посмотрел на девушку и художника, и сказал:

– Сегодня пятница – время казней. Держите кулаки, «иду на вы!». Знать бы, какие сны видел этой ночью Швиридов… Если не вернусь, считайте меня поэтом, – и направился к выходу. Дойдя до порога, обернулся: – Нет, не поэтом. Желаю погибнуть, как подобает мужчине. Считайте не вернувшимся с задания разведчиком-нелегалом. Боевые и трудовые награды завещаю Супонину.

В приемной Ивана Ивановича Швиридова было людно. Облеченные властью балуйцы сидели на стульях, расположенных вдоль стен, лица у всех были одинаково надменными. При появлении то и дело забегающих в кабинет чиновников руководящие мужи оживлялись, старались заглянуть внутрь. В руках каждого был черный кожаный портфель.

Шубин подошел к последнему из сонма портфеледержателей.

– Давно сидим, служивый?

– Третий день, – взмахнул рукой балуец.

– Вязание бы взяли, что ли…

Дав полезный совет, хорунжий проследовал к секретарше, не спрашивая разрешения, взял со сто­ла чистый лист, написал непонятную посторонним записку: «Гусь – как гонорар за картину с домом в воробьиную ночь. Проездом из столицы. В Балуйске один день. Прошу принять немедленно. Шубин».

– Девушка, сейчас же отвесите это председателю.

Та с сомнением взглянула на записку.

– Несите, несите! Промедлите – ругать будет.

Секретарша исчезла за обитой кожей дверью, с минуту отсутствовала, вернувшись же, объявила казенным голосом:

– Иван Иванович просит товарища Шубина.

Миновав ряд ненавидящих взглядов, Ян вошел в кабинет.

Сидящий за столом со множеством телефонов Швиридов, посмотрев на Шубина, недоуменно поднял брови, вероятно, ожидал увидеть огромную фигуру Аристарха Врубеля.

– Не удивляйтесь, Иван Иванович. Я – художественный руководитель творческого коллектива, с которым вы не так давно познакомились. Честь имею – Ян Карлович Шубин.

Швиридов указал рукой да кресло с противоположной от себя стороны стола.

– Прошу. Чем обязан?..

– Имею деловое предложение.

– Излагайте.

– Предлагаю услуги по части реставрационных работ в строительстве. В частности, возьмусь за восстановление терема Ростиполка.

– Извините, не понял?..

– Мы реставрируем, вы платите. Что ж тут непонятного?

– На текущий плановый год в нашем бюджете реставрационные работы не предусмотрены.

Шубин понимающе кивнул:

– Это бывает. Больше вопросов не имею. Собственно, другого ответа и не ожидал. Цель моего визита – оставить адрес, – он положил на стол перед председателем лист из блокнота. – Понадоблюсь – найдете, тут рядом. Прошу учесть, что дешевле нас теремок не восстановит никто. Кроме того, умеем хранить тайны и делить деньги. Не говорю «прощайте». До свидания. Надеюсь увидеть вас в ближайшие дни.

Ян поднялся с кресла и, направляясь к выходу, обронил последнюю фразу:

– Подумайте, всего каких-то шестьдесят тысяч. В государственном масштабе это не деньги. Полная конфиденциальность! Мы люди приезжие…

– Странные вы вещи говорите, товарищ Шубин… – ответил Швиридов.

– Время нас рассудит.

Дождавшись ухода странного посетителя, предсе­датель бросил листок с адресом в ящик стола и тут же забыл о нем.

 

Федор Супонин, по-военному взявшись за обеспечение кассового сбора, по-военному же и перестарался: из предназначенных к продаже восьмиста сорока билетов семьсот тридцать были принудительно проданы убоявшимся пожарных инспекторов руководителям предприятий и организаций городской промышленности в первые три дня кампании. На четвертый день, когда в балуйском литературно-поэтическом клубе «Анапест» сразу несколько его постоянных членов вдруг проявили себя горячими поклонниками, ценителями и знатоками творчества великого Нафанаила Мирянина, к сидящей за окошком кассы Ольге Натковской прибыла делегация начинающих поэтов балуйщины за приобретением сорока билетов. Узнав, что за шесть дней до авторского вечера ожидается аншлаг, делегаты послали рыжего ушастого гонца за недостающими деньгами и выкупили все оставшиеся места. «Будут лишними – реализуем на месте. Вчера сообщили в районы. К началу ждем приезда уездных собратьев по перу», – заявили они. И Ольга, выставив розовую табличку «Билетов нет», закрыла окно кассы. Через минуту раздался стук. За окном стояла очень строгая женщина в роговых очках.

– Я завуч восьмой школы. Давайте шестьдесят семь билетов, – сказала она не терпящим возражений голосом.

– Билетов нет, – озвучила текст таблички Ольга.

– Думаете, мы ничего не знаем? Полсотни мест было продано облпотребсоюзу. Конечно, для торгашей всегда все есть! А детям, которые должны посещать подобные мероприятия в первую очередь, вы отказываете. Последний раз настоящего живого поэта в Балуйске видели пятнадцать лет назад. Говорю вам – или даете билеты, или я немедленно иду жаловаться!

Ольга оторвала от синей книжицы шестьдесят семь листков и протянула завучу. Приняв деньги, она не стала ждать дальнейшего развития событий и, заперев кассу, побежала к Шубину.

– Делов-то, – выслушав девушку, пожал плечами Ян, – до тысячи продавайте смело, как-нибудь поместятся, в крайнем случае поставим дополнительные стулья. Потом возьмете у Супонина список купивших билеты предприятий и вывесите его на окне кассы – пусть покупатели идут туда, думаю, им не откажут. Единичные продажи были?

– Пока нет.

– Будут. Оставьте полсотни мест для мирных жителей. Оплошали мы, школьников нужно было учесть… Кто бы мог подумать? Массовость поражает! Такое возможно только в российской глубинке. В той же Москве даже поэту с мировым именем не то что аншлагов, заполненного на десятую часть зала ждать не стоит.

 

За полчаса до начала авторского вечера в районе клуба пожарных царило неприсущее этому месту оживление. Сопровождаемые учителями ребятишки, взявшись за руки, шли двойными колоннами. Литературно-поэтический клуб «Анапест» валил шумной веселой толпой; в руках начинающих поэтов были предназначенные Нафанаилу Мирянину цветы. Возглавляемый заместителем Супонина Союз ветеранов Советской Армии, звеня наградами, явился во всем блеске пропахшей нафталином парадной формы; карманы отставников подозрительно оттопыривались бугылкоподобными очертаниями. Неорганизованные группы зрителей прогуливались вокруг клуба с мороженным в руках. Все ждали часа икс – девятнадцати ноль-ноль.

А сам виновник торжества, сидя в гримерной, дописывал последнее пришедшее в голову десять минут назад стихотворение.

Симанович-Винский, ожидая худшего, боязливо шепнул в ухо Натковской:

– Ольга, попомните мои слова, вот-вот у нас начнут проверять документы…

– Врубель, не сейте панику, – оторвавшись от стихотворения, сказал Шубин, – на Руси поэтов не обыскивают. Да хоть бы и обыскивали, где вы видели удостоверение поэта? Это то же самое, что требовать права на владение французским языком. Поэт не профессия, его бумажкой не обозначишь. Могли бы явиться налоговые инспектора, но мы предусмотрительно назвали акцию благотворительной. – Ян взглянул на часы: – Однако, казаки, семь часов! Труба зовет. Аристарх, поднимайте занавес. Ольга держитесь невдалеке от меня. Не трусьте, все идет отлично.

 

IX.

Переполненный зрительный зал гудел особенным, присущим одним лишь театральным залам шумом сдерживаемых в четверть нормального звучания голосов, осторожного шарканья ног и стука тихо опускаемых сидений: облагороженная театральной обстановкой публика вела себя соответственно событию и месту.

Ранее исполняющий обязанности билетера Федор Супонин, передоверив пост у входных дверей одному из ветеранов, сидел на месте техника-осветителя. Сейчас, когда все зависящее от него было выполнено, отставной майор волновался, пожалуй, больше всех участников предстоящего поэтического вечера.

Заметив идущего к подъемному механизму занавеса Симановича-Винского, отставник, начисто забыв адвентизм, трижды перекрестился, возложил руки на пульт и начал нажимать кнопки и поворачивать рычажки.

Свет стал постепенно меркнуть, вместе с ним взявшая начало от сцены волна тишины погасила шум. Через минуту в зале стало темно и тихо.

Ударами пальцев по клавишам рояля майор вбил семь кнопок в доску с надписью «Рампа» и непроглядную темень сцены залило почти нестерпимой после мрака световой рекой. В центре реки, устремив ослепленные ярким светом очи к скрытым в сумерках потолка лепным колосьям пшеницы, стоял Шубин.

Зал взорвался. Непривычная к проявлению чувств в виде оваций балуйская публика, заводимая ликующими поэтами из «Анапеста», аплодировала за все недоаплодированное на протяжении прошедших лет.

В бушующем море оваций выхода на сцену обязательно наступает момент перелома. Артист не должен упустить его. Замешкаться нельзя. Иначе аплодисменты выдохнутся сами по себе и торжество будет неполным. Нужно вовремя подбодрить публику – тогда произойдет новый взрыв, либо прекратить их вовсе – создастся эффект управления стихией.

Шубин момент перелома не упустил. Выждав нужное время, он перевел взгляд на зрителей, сделал два шага вперед и поднял правую руку вверх.

– Спасибо, друзья, спасибо!

Страсти улеглись. Витольд Аристархович из-за кулис показал Супонину большой палец своей огромной руки – «Здорово!».

Подождав еще минуту, Ян начал авторский вечер.

– Когда-то Сергей Есенин сокрушался, что в просвещенной Европе сборники стихов выходят тиражами в триста экземпляров. Признаться, я думал, что и нас не миновала чаша сия. Сейчас же, благодаря вам, вижу, что это не так. Россию не возьмешь ни штыком, ни долларом. Земной поклон вам за эти аплодисменты! – Ян поклонился залу. – Сейчас вы аплодировали не мне – иванушке бездомному, но всем поэтам нашей Родины. Родина! Полное значение этого слова мы осознаем, лишь находясь вдали от Отечества. Поверьте человеку, который долгие годы жил за рубежом. Но поэту легче выразить свои чувства стихами, поэтому начну. Прочту написанное за полчаса до наступления третьего тысячелетия в ресторане аэропорта города Мехико.

Шубин подошел к стоящему в углу сцены столику, взял исписанные листы, вернулся к микрофону и приступил к священнодействию:

Давай, Василий, выпьем за удачу,

Какое, право, имя у тебя…

Не ровен час сейчас, гляди, заплачу,

Под Новый год за жизнь и за ребят.

 

Ну что ты смотришь взглядом спаниеля?

Хоть песню спой для праздника души,

А то давай, потерянный земеля,

Посуду станем на столе крушить!

 

Ты видишь, стрелка забралась на стрелку,

Постельной сценой начат новый век.

Оставь себе стакан на опохмелку,

Бди о грядущем, русский человек!..

 

Кому везет мы, слава Богу, знаем,

Вот ты – алкаш, а значит, я – дурак,

Последнее сегодня пропиваем,

Потерян стыд, так пропади и страх!

 

Шубин читал ровным не слишком эмоциональным тоном, но – мелодично, подчеркивая нужный ритм, возвышая голос в местах, где этого требовали смысловые ударения.

– И еще одно – продолжал он, перевернув лист на другую сторону. – Их разделяет срок в двенадцать лет. Строфы, которые я сейчас прочту, были последними из написанных на родной земле. Называется «Под сенью Закхеевой». Что это за сень такая, объяснять не буду, предлагаю вам, друзья, выяснить это самим.

Мой дом открыт для всех, кто входит и выходит,

Кому не выдают билет в один конец,

Заблудшая душа по коридорам бродит,

Где обретет уют очередной гонец.

Тут мягкая постель и свечи у иконы,

И тихая вода, и вечность в зеркалах,

Мой дом согрет теплом, он освящен покоем

И никакой сюда не проникает страх.

 

Понятно, от чего вестей я опасаюсь,

Вернее, не вестей того, что после них,

Я здесь под сенью стен от новостей спасаюсь,

И проворонил много спасителей своих.

Мой голубь от земель с оливковою ветвью,

Надеюсь, что не все я в жизни упустил,

Предвестник перемен и обновленья света,

Я буду ждать тебя, покуда станет сил.

 

И тройки за углом зальются бубенцами,

Их звон уж тем хорош, что это не набат,

Я ведь не за стеной, мы все под Небесами,

И всякая гора кому-то Арарат.

 

После первого стихотворения Шубин поднятой рукой остановил зарождающиеся аплодисменты, сейчас же, когда балуйцы снова активно захлопали в ладоши, он попросил:

– Друзья, я не привык выступать перед столь представительной аудиторией, прошу не вгонять меня в краску окончательно. Давайте оставим аплодисменты на конец вечера, если и тогда у вас будет желание их мне подарить. Похоже, среди собравшихся в этом зале есть поэты?

– Да, да, есть! – раздались голоса членов «Анапеста».

– Наверное, каждый из вас хоть раз в жизни спрашивал себя, зачем снова и снова мы выдираем из хвоста несчастной птицы перо и лезем с ним к ни в чём не повинному чистому листу? Что, от этого солнце раньше взойдет или решившийся на убийство отложит в сторону свой ужасный кинжал? Нет, не взойдет и не отложит! Вообще, ничего мгновенного от воздействия поэзии в нашем практичном мире не происходит. Зачем же тогда писать? Ради будущего? Отвечу честно – не знаю! Проще всего сказать то, чем во все времена обманывали сами себя поэты: «Пишу, потому что не могу не писать». И это ложь, вернее, признак графоманства. Ибо без сочинения стихов не могут обойтись лишь гении и люди с нарушенной психикой. Гениев – если вообще они нынче существуют – ничтожно мало, графоманов – как всегда, много. Следующее мое стихотворение не является ответом на сей вопрос, скорее, оно плод наблюдения за процессом. Ну и еще, пожалуй, совет для вас, безмерно мною любимых соседей по одной известной греческой горке. Это не законченное произведение, это отрывок из большой поэмы, которую по причине ограниченного времени сейчас прочитать не могу. В начале произведения ее автора спрашивают, зачем он пишет стихи, ведь можно обойтись прозой. И вот, что он отвечает:

… Пусть нас оставит жизненная проза,

По горло ею сыты мы давно,

Найдем же время вспомнить о березах

И о рассветах за резным окном.

 

О паутинах и о бабьем лете,

Метелях с яблонь в мамином саду,

И, заблудившись на родной Планете,

Пить счастье меж кувшинками в пруду.

 

Под колокольным солнечным пожаром,

На миг ослепнув, обновленным стать,

Во что-то верить совершенно даром,

Не все ж нам, бедным, выгоду искать.

 

И говорить задумчивым прохожим

Хорошие красивые слова,

Не опасаясь, что прохожий может

Сирень в саду банальностью назвать.

 

Писать в наш век, конечно же, нелепо,

Тут бы отбиться как-то от врагов,

Но на Руси чем меньше всходит хлеба,

Тем больше появляется стихов!

 

– И ещё один о том же. Он более поздний и является плодом наблюдений за процессом в себе:

Был низкий старт, а грезилось почета,

Вот и играл Емелю Пугачева

В театре том, что лесом у дорог.

Злодейский фарт на четверти в два счета,

Да не к тому вел сумрачный пролог.

Ни мне греха, ни палачу работы,

Нам не носить сафьяновых сапог.

Но человеку предрекает Бог,

Он, если дал, того уж и держись,

Я написал свой первый монолог,

Чего-то там о золоте и лжи.

 

Затем еще, потом роман закончил,

И незаметно пролетали ночи,

И жизнь бурлила радостным ключом,

Среди людей, и там и тут плечо,

Раз откусив, другого не захочешь,

Простой провинциальный мужичок,

Которые в столицах нипочем,

А по ночам за мной следили очи.

 

О том, что я их видел, не скажу,

Сижу, бывало, думаю, пишу

И чувствую, как кто-то за спиной

Читает все написанное мной,

А может и диктует... это знак?

Такой на этом свете кавардак...

Но авторство вещь спорная, с изъяном,

Так, может быть, не я один дурак:

Собака воет в унисон баяну?

 

А тот во тьме (иль свете, тут не ясно,

одно я понял точно не опасный)

Вдруг передернет, скажет пустяки!

И, через время, смотришь, не с руки

Себя судить, уж лучше побратимов,

Судьею проще быть со стороны,

Я признавал, что оба мы умны,

Стрела не жгла и пролетала мимо.

 

Я к ней привык и вел себя беспечно,

Дарил тепло родным и первым встречным,

Нам не дано подолгу слезы лить

И хочется достойно уходить,

Чтобы смотреть потом из глубины

На свой же памятник в углу родной страны,

Если страна квадратная, конечно…

 

– Прошу обратить внимание на последнюю строку – «Если страна квадратная, конечно...». В литературе, как, впрочем, и в разговорной речи не следует использовать штампов, старайтесь сочинить СВОЕ. Кто-то когда-то сказал: «в углу страны» – у стран нет углов, углы есть у геометрических фигур. Не верите? – возьмите карту. Вот такое, друзья, мое мнение! Правильное оно или нет, не знаю. Знаю лишь одно, если вы решили посвятить себя поэзии – приготовьтесь к худшему. Приготовьтесь к тому, что у вас не будет семьи, что соседи будут вас обзывать «дурачком» и «Пушкиным» (это в их глазах одно и то же); что женщины будут влюбляться в вас, идя на зов лирической души, и, не выдержав неустроенности быта, уходить безвозвратно! И не будет вам покоя на свете – это в случае средних способностей, либо, если вы гениальны, – к тому, что в конце концов вы осознаете полную невозможность смотреть на мир созданных вами же образов и полезете в петлю, избрав свой Англетер. Тут, друзья, важно в молодости сделать правильный выбор. Прошу учесть – совмещать не получится, а если получится – это может означать только одно – вы не поэт! Думаю, существует лишь один выход: если не видите для себя иного пути – отбросьте повседневность; в жизни поэта не должно быть НИ-ЧЕ-ГО, кроме поэзии! Предлагаю вашему вниманию свой поэтический взгляд на этот вопрос:

Вас в доме нет…

И мне не стало хуже,

Часы все так же меряют рассвет.

Вас в доме нет

И мне уже не нужно

Вместо футбола посещать балет.

Теперь, без Вас, я заведу знакомства,

Влюблю в себя кого-то, может быть,

Начну серьезно думать о потомстве,

А может быть, на месяц стану выть.

И, непривычно тихими ночами,

Я, наконец-то, допишу роман,

Который не зазорно напечатать

И с гонорара все долги отдам.

Пойду в кабак и там в слезах раскаюсь

Во всех грехах, что совершил для Вас,

И утону в бездонности стакана,

К чему мне трезвость – я один сейчас!

А может лучше завести собаку?

Чтоб масть, как ваша, рыжая была,

И к пиву накупив варёных раков,

Собрать друзей раз в год вокруг стола?

Вот Вы ушли…

И мне не стало хуже,

И тонут в лужах

Те же корабли,

Печаль над домом серой птицей кружит,

Но все же хорошо, что Вы ушли…

 

– Вот такие пироги, дорогая аудитория. – Шубин посмотрел в листы, которые держал в правой руке: – А вот интересное наблюдение:

Если умом нельзя понять Россию,

То как же с ним я к ВЕРЕ подойду?!

 

– Ишь, как… иногда в голову лезет… сам удивляюсь. Подскажите бедному рифмоплету, что бы вы хотели еще услышать? Тему, балуйцы, тему!..

Из глубины зала раздались женские голоса:

– Лирику, лирику, лирику!

– Лирика, милые девушки, является предтечей порнографии. Не желаю иметь с ней ничего общего. Все серенады под окном заканчиваются процессом, детальное описание которого нужно искать не в сборниках стихов, а в книге под названием «Камасутра». Впрочем, так я думал не всегда, что греха таить, случались лирические отступления в жизни поэта, случались… Предлагаемое стихотворение было написано так давно, что порой мне чудится – уж не родился ли я с ним? Прошу представить маленького мокрого бездомного щенка посреди улицы.

Подберите меня, прохожая,

Я давно тут, я очень промок.

Подберите, прошу Вас, хорошая,

И гляжу Вам в глаза из-под ног,

 

Подождите, ведь я не заразный,

Уберите презренье с лица,

Я – породистый, только под грязью

Не заметно наследства отца.

 

Как красиво шуршит Ваше платье,

Шея ждет доброй теплой руки,

Нагибайтесь смелее, погладьте,

Не от Вас в моей пасти клыки.

 

Уведите скорей с мокрых улиц,

В свой заполненный радостью быт,

Мне не нужно ромштексов и устриц,

Я краюхою черною сыт.

 

Псу природой назначено свыше

Охранять Вас от стаи врагов,

Если нет таковых, то услышать

Я любую команду готов.

 

Разорвусь, пробегу полвселенной,

Звезд охапку для Вас соберу,

Мне плевать на Пространство и Время,

Я на Ваших коленях умру.

 

Буду шкурой у Вашей постели

Согревать две босые ступни…

Слава Богу, ошейник надели,

Не стесняйтесь, мы с Вами одни.

 

Ян закончил читать лирическое стихотворение и послал зрительному залу два воздушных поцелуя, чем окончательно покорил женскую часть публики.

– А сейчас – пейзаж:

Разлогие мышиные кусты

Меняют цвет и отблеск непогоды

Уже скользит по краю небосвода,

Но все ещё урочища пусты.

 

А скоро грянет так, что задрожит,

Зальется мир и пузыри на лужах

Под бурею встревоженно закружат

И лопнут тут же, мига не прожив.

 

И вздыбленные лапы тополей

Стараться будут за плетень схватиться,

Надеясь, что возможно защититься

Под этим небом силою своей.

 

И вот потоки хлынут на поля,

Куда уж непорочнее зачатья,

Секрет начала за седьмой печатью –

Всего лишь дождь и ждущая земля.

 

– После пейзажа самое время поумничать. Когда-то меня поразили глаза болгарского старика со случайно увиденного фотоснимка. Следующий стих посвящен ему. Он называется «Уходящий»:

Седой человек безмолвно

Глядит мимо нас и предметов.

Сидит и вздыхает, словно

Уже не на свете этом.

 

Давно отгремели драки,

И отошли проблемы,

И не осталось страху,

И примирён со всеми.

 

А раньше, случалось, трусил,

Да так, что аж сердце стыло,

Затем затянуло грустью,

Забылось... и отпустило.

 

И мысли освободились

От страсти делиться ими,

Да постепенно свились

В одну... ну и леший с ними...

 

Да всё ж иногда взыграют,

Смешные для окружающих

Иголка скользит по краю

Пластинки долгоиграющей.

 

Он в Бога почти поверил,

Пройдя года атеизма:

Сейчас вот откроют двери

И что-то там есть за тризной!

 

Ах, если бы окончательно

Прикончить своё неверие,

Всё бы тогда замечательно,

Значит, спастись поверить?!

 

Тогда уходить не страшно,

Тогда не глядел бы тупо

В закат, сквозь прохожих важных,

Решил сомневаться глупо.

 

Зачем сомневаться, если

Для нашей бессмертной мысли

Дана бесконечность выси,

Как знак бесконечной жизни!

 

Ведь всё в самом деле просто:

Мир светел и так устроен,

Что есть в нем потребность роста

Вот этим и стал спокоен.

 

Тут высшая справедливость,

Как Иисус на троне!

С усталостью проявилась

Способность шагать вне строя.

 

А ещё он любить научился,

Хоть трудно далась наука,

Но поздно сие случилось,

Вернуть бы назад старуху...

 

Она накануне снилась,

Свидание назначала:

Иди уже, сделай милость,

Души, ведь, в тебе не чаю...

 

Седой человек безмолвно

Глядит мимо нас и предметов.

Ему уже многое можно,

Его почти нет на свете.

 

Строфу о бесконечности Шубин продекламировал повышенным тоном, видимо, сказался недавний разговор с Симановичем-Винским.

– Однако, друзья, – продолжал он, – кажется, я злоупотребляю вашим вниманием. На прощание принято давать советы и пожелания. В жизни я умею лишь одно – писать стихи, потому и советовать решусь исключительно молодым литераторам. По части техники стихосложения в пять минут много не скажешь. Для начала, подсказка будет одна – рифмуйте ударный слог и не старайтесь выучить размеры. И вообще, балуйские соловьи, основным в технике поэзии является ударение. И опять же, техника поэзии с самой поэзией не имеет ничего общего. Поэзия не в том, чтобы складно приставлять строчки одну к другой. Поэзия в ином. Ищите, друзья, ищите! Настоящий художник должен найти ответ сам. В прозе – другое, в ней основное самый маленький из знаков препинания – точка; научился ее ставить вовремя – считай себя литератором. Пожелание одно, я его выскажу языком творчества: желаю вам достаточно долго стоять над пропастью во ржи, чтобы затем сойти с ума среди подсолнухов. Путь, конечно, трудный, но это, как в шахматах: дотронулся – ходи! И прощальные стихи. Они будет прочитаны без комментариев.

Чтоб нас узнали, нужно умирать?!

Поверьте, и живые мы не хуже,

Нас добрым словом рано поминать,

Не надо слез и жалости не нужно.

 

Что там творится в Небе над пером?

Но мысль рождает за порогом граней

Наш незаметный маленький герой –

Поэт российский, родом из страданий.

 

Свершилось чудо, рухнула звезда,

Да не с плеча, друзья, берите выше!

Кто мне ответит, все-таки, когда

Мы начинаем выходить на крыши?

 

Луна хлестала, выводя из снов,

И бушевали в подворотнях страсти,

И человек шагнул через окно,

И не упал… И народился – Мастер!

 

Ян замолчал, сделал еще шаг вперед, согнулся в поклоне и застыл, уставясь в немытый пол сцены клуба пожарной дружины,

А зал бушевал… Зал не помнил столь бурной овации со времени приезда в Балуйск цирка лилипутов, что было очень-очень давно. К ногам Шубина летели букеты. Самая отчаянная из юных балуйчанок, набравшись храбрости, птичкой взлетела на сцену и, краснея, протянула ему открытку с надписью «Поздравляю!» под стремительным красавцем-крейсером:

– Подпишите, пожалуйста.

«А вот это вовсе ни к чему», – с досадой подумал Ян, но открытку все же взял и размашисто начертал на ней: «Счастья вам! Нафанаил Мирянин».

И народ повалил на сцену! Автограф Нафанаила достался всем видам бумажных изделий, какие только нашлись в карманах и сумочках зрителей. Наконец, выкрикнув в толпу: «Счастья вам!», Ян покинул сцену.

В гримерной сидел хмурый, словно туча, Симанович-Винский.

– Мерзкий лицемер! – прошипел он Шубину. – Не желаю иметь с вами ничего общего! – И, хлопнув дверью, чуть не вынесши огромным плечом дверной косяк, выскочил вон.

– Ян, вы чудо! – воскликнула впорхнувшая в комнату Ольга. – Поэт, поэт, поэт!.. – пела она, кружась в вальсе вокруг позабавленного гневом художника Шубина.

 

Напоминая крайне взволнованного бегемота, Витольд Аристархович бегал взад-вперед по комнате. Свет не был включен. Когда художник на миг попадал в льющийся через окно поток лунного света, его глаза успевали метнуть две короткие злые молнии, белая же шевелюра, наоборот, превращалась в мирный светящийся пушок и Симанович-Винский становился похожим на сморщенного, готового вот-вот осыпаться разозленного одуванчика.

За время своих метаний он несколько раз порывался, невзирая на поздний час, выскочить из дома, домчаться до вокзала и уехать из Балуйска к чертовой матери! «Подальше от не имеющего ничего святого за душой Шубина, от клуба с атлантами-пожарниками, от терема и от… Ольги», – дойдя в своем мысленном крике до слова «Ольга», художник останавливался, в голову приходила резонная мысль, что девушку он бросает на произвол судьбы, мало того – оставляет на окончательное поругание вероломному Шубину. А ведь обещал держаться вместе. «Нет! Сейчас не уеду! Дождусь ее. Уедем вдвоем! Проживем как-нибудь… В крайнем разе будем писать картины для буржуев», – решал он и снова начинал метаться по комнате.

За окном раздался скрип тормозов останавливающегося автомобиля, через минуту в дом ввалилась гора свертков и пакетов со всевозможными там и сям пробивающимися сквозь бумагу лакомствами. Из горы провианта появились головы Яна и Ольги.

Витольд Аристархович прибавил скорости.

– Правдолюбец, помогите разгрузиться, – улыбаясь во весь рот, мягко попросил Ян.

– Я не притронусь к сим гнусным хлебам! – пробасил остановившийся в потоке лунного света «одуванчик».

– Аристарх, вы человек противоречий, – укорил Шубин, включая свет и избавляясь от покупок. – Прошу учесть, хлеб не бывает гнусным! Выражайтесь правильно. Вероятно, вы хотели сказать «нечестно заработанным»?

– Словоблудство!

– Согласен. Однако же давайте поговорим спокойно. Ответьте все-таки, что вас так возмутило? Мы с Ольгой имеем право знать.

– Он еще спрашивает!.. Как можно столь цинично играть на патриотизме, пусть не очень образованных, готовых плакать от банальностей, но все же безгранично верящих вам наивных честных людей?

– Какой идиот сказал вам, что в зале были собраны исключительно честные люди? Давно я большей глупости не слышал! Аристарх, на авторский вечер пришли обычные балуйцы. Да, да, те самые, что днем воровали, нарушали клятвы, кляузничали, предавали друзей, не подавали нищим, охраняли узников, не навещали могил родителей, пили запоем, богохульствовали, молча проходили рядом с несправедливостями, угнетали ближних… Словом, обычные люди. Но придя в клуб пожарных, который, заметьте, до этого тоже ничем особым не блистал, они вдруг показались вам поголовно честными патриотами? Знаете, почему так произошло?

Симанович-Винский угрюмо молчал.

– Не хотите отвечать? Я вам объясню. Потому, что я сделал их такими. Пусть на один вечер, эти люди начали вести себя так, что вы назвали их «готовыми плакать» и «честными». Хочется спросить, что же я совершил плохого? К чему ваш могучий всплеск эмоций?

– Ах, оставьте! Сейчас речь идет не о балуйцах, а о вас, Ян. Думаю, еще хуже, что ваше лицемерие оказалось до такой степени изощрённым! Говорите, что заблагорассудится. Я покидаю вас навсегда! И забираю с собой Ольгу. Не захочет ехать – увезу силком.

На протяжении всего диалога Шубин пребывал в чудесном настроении, гнев художника смешил его, сейчас же Яна буквально взорвало:

– Кто это говорит?! Ответьте, Врубель кто мне это сейчас сказал? Уж не тот ли российский живописец, который всю жизнь дурачил людям головы посредством создания икон из образа дедушки Ленина?! Между прочим, не за идею, за деньги старались!

– Не для того я порвал с прошлым, чтобы сейчас встретить вас и не просто вернуться к нему, но низвергнуться во стократ более глубокую пропасть!

Витольд Аристархович побагровел, глаза вылезли из орбит, казалось, злость задушит его.

– Хм, что ж, пожалуй, верно, – неожиданно согласился Шубин. – Действительно, не для того. Аристарх, давайте поговорим без крика. Вы, я вижу, взяли в привычку ежемесячно продавать свиней, жечь подворья и идти куда глаза глядят? Так жить нельзя. Лучше ответьте, согласны ли вы, что на вечере были прочитаны стихи все же моего сочинения?

– Согласен, – кивнул головой все еще стоящий напротив окна Витольд Аристархович. – В том-то и дело, что да. Неплохие стихи. Это-то и возмущает!

– Воистину, не понимаю! – вскричал Ян. – Получается, будь стихи плохими, вы бы сейчас по комнате не бегали? Волшебная сила искусства наоборот? Свинья начала метать бисер перед толпой. Хоть убейте, не понимаю! Стихи хороши, итог хорош, а все вместе – плохо.

– Что тут непонятного? Возмущает, что вы заставили зал поверить в то, во что сами не верите.

– Боже мой, кто вам поведал содержание моих мыслей?! По каким таким признакам вы беретесь определить меру моей веры или моего неверия? Я и сейчас не открою своего истинного отношения к затронутым на вечере темам! – Ян немного помолчал, успокаиваясь, улыбнулся и вкрадчиво спросил Витольда Аристарховича: – А может быть, правда все, Аристарх? Что тогда? К чему ваше возмущение? Не из-за заработанных же денег. Кто, как не вы – художник, понимает, что гонорар – это святое.

– Ну, это чересчур! Стихи-то вы писали здесь, и не на протяжении жизни, а за десять дней. Этого, надеюсь, отрицать не станете?! Да и за рубежом не жили.

– Уверены, что не жил? – хитро прищурился Шубин.

Витольд Аристархович, с минуту подумав, неохотно пробурчал:

– Нет, не уверен…

– То-то и оно! Впрочем, это суть вопроса не меняет, тем более, что ответа я и сам точно не знаю. Важно другое: какая к дьяволу разница, писались стихи на протяжении дня, года, либо десятилетий? Кому какое дело, были они сочинены в ресторане аэропорта города Мехико или в доме майора Супонина? Что может быть важным в поэтическом творении, кроме его самого? Читатель знакомится с ним и для него он должен говорить не историей создания, а содержанием. История извращает смысл. Помните фильм семидесятых годов «Красный петух Плимутрок»? Там птица радовала зрителей танцем, и главный герой – мальчик, был глубоко морально травмирован, когда узнал, что веселый петух научился танцевать на раскаленной сковороде. В сознание мальчика ворвались ненужные подробности, и всё – танец потерял своё назначение, он уже не радует. Если вы хотите наслаждаться игрой актеров в театре, никогда не заглядывайте за кулисы! Сидя в зрительном зале сегодня вечером, вы бы от чистого сердца хлопали в ладоши, но сейчас, когда знаете какую-то часть истории создания представления, вы брызжете слюной. Я повторяю – лишь часть истории, ни в коей мере не всю ее! Сейчас в роли петуха Плимутрока выступил я, и вы – огромных размеров разозлившийся наивный мальчик, даже не подозреваете о раскаленной сковороде, которая предшествовала сегодняшнему вечеру! Не спешите судить, вы несправедливы ко мне, Аристарх! Прошедшие сутки минули отлично, единственным, что их испортило, стали вы. Прошу вас как человека, который мне дорог, перестаньте злиться. Вон и Ольгу испугали, – Ян указал на присевшую на краешек дивана, слушающую спор обеспокоенную Натковскую. – Ведь мы пол-ночного города объездили, делая покупки. Давайте же, наконец-то, отметим событие! Ставьте стол в центр комнаты. Где наш верный Супонин?..

– Майора можно не ждать, – пояснил исчерпавший свой гнев Симанович-Винский. – Ольга неосторожно выдала ему денежное довольствие. В здравом уме он сумел продержаться лишь до конца вашего первого творения. Слова «Давай, Василий, выпьем за удачу» он понял слишком буквально – через пять минут спал мертвецки пьяный, положив голову на пульт освещения.

 

К утру в доме царили мир и согласие. Все были пьяны и от того счастливы. Тема искусства так и не покинула комнату, куда бы ни уводил разговор за столом, он неминуемо возвращался к ней.

– Ах, Ян, как хорошо, что вы оказались поэтом! – восклицала Ольга.

– Боже сохрани! Никогда им не был. Не мужское это дело – стихи писать. Называться поэтом можно лишь тогда, когда поэзия поглотила человека полностью, без остатка, когда он жить без нее не может. А я что? – хочу пищу, хочу не пишу. Чаще не хочу, чем хочу. Если и пишу, лишь по необходимости, как сейчас. Без видимой цели не сочиняю никогда. Какой же я поэт? Да и стихи, прямо скажем, не ах, скорее это рифмованные зарисовки.

– А я вам не верю! Не-ве-рю и ни-ког-да не-по-ве-рю.

– Ну и не верьте. Дело ваше… И все же я рад, что вечер вызвал у Аристарха такую реакцию. Нет ничего хуже произведения, которое не будит в человеке чувств.

– Простите меня, хорунжий, – доставая вилкой золотистый маринованный грибок, попросил Витольд Аристархович.

– Тут нечего прощать. Я и не сердился вовсе. Сейчас, дорогие мои, сердиться во время споров об искусстве нельзя. В нашей стране ныне наступает время передачи партии от трубы к скрипке. Кстати, как вы думаете, кто сильнее – трубачи или скрипачи?

– В каком смысле?.. – выразил общее недоумение Симанович-Винский.

– Труба – инструмент атакующий. Сигналами труб руководят войсками в бою, с трубами впереди маршируют колонны, шеренги и прочая военная муть. Когда трубят трубы, скрипки молчат, а если и звучат, их никто не слышит. Скрипка – символ чистого искусства, ее нужно слушать в тишине. У каждого из этих инструментов свое время. Время скрипки малое, в наши дни оно не может сравниться со временем трубы. Однако мир устроен так, что они периодически сменяют друг друга. За трубачами обязательно идут скрипачи. Па смену великим войнам приходят не менее великие расцветы культуры. Думаю, сейчас в России как раз и происходит такая смена – трубы постепенно умолкают и вот-вот начнут звучать скрипки. Впрочем, на Руси самый страшный музыкальный инструмент – гармоника. Спаси Господь нас от ее царства! А ведь и оно было: с орущими во время чумы гармониками ходили по Питеру одуревшие от безнаказанности матросы с красными бантами на груди и красными от крови братьев пальцами на кнопках инструмента. В конце концов, даже трубу можно терпеть, в ней хоть какой-то смысл виден, лишь бы не гармошка. – Ян разлил коньяк по рюмкам. – Кайластуйцы, итогом сегодняшнего дня предлагаю тост. Давайте выпьем за скорейшее наступление времени скрипки!

 

 

Часть третья

ДЕНЬ СВЯТОГО АФИНОГЕНА

 

I.

Над Балуйском взошло солнце. Веселее зазвонили трамваи, шире заулыбались люди и главное – запылали купола. Еще не лишившиеся утренней дымки, приняв на свои золоченные бока первые косые лучи, они вспыхнули, слепя глаза и обновляя души.

– Вот уж, действительно, обыкновенное чудо, – сказал Шубин, стоя посреди ведущей к центру города улицы, рядом с недовольным ранним пробуждением художником.

– Оно, как водится… – сонно начал Симанович-Винский.

– Постойте, Аристарх, – остановил его Ян, – дайте поразмыслить, – и замер на несколько минут, думая о чем-то.

– Правильно, – сказал он, наконец, скорее всего, самому себе, чем спутнику. – Как я раньше не догадался? Какие к дьяволу газеты и клубы? Детский лепет! По-настоящему зажечь русскую душу может только батюшка. На Руси без веры никуда. У нас даже перед кулачным боем осеняют себя крестным знамением. Воровать идут и Богу молятся. А я развел тут антимонии! Доколе… Тьфу, глупость какая!! Доселе, чтоб тебе пусто стало! Аристарх, – он повернул голову к Симановичу-Винскому, – мысль не терпит проволочек, бегом к конуре, нужно немедленно уточнить детали.

В тереме князя Ростиполка было темно и сыро. Ян забрался под крышу и долго ползал по черным от времени, пыльным доскам, стараясь не шуметь и оставаться незамеченным для балуйцев. Витольд Аристархович, найдя старый упаковочный ящик, опустился на него и сидел, широко раскинув ноги, без интереса взирая на акробатические усилия хорунжего.

– Что ж, – спустившись на землю, сказал Ян, – кажется, дело будет. Крыша на теремке гораздо моложе его стен. В случае реставрации ее, один хрен, ломать придется. Упростим процесс.

– Будем приступать к строительству? – заинтересовался художник.

– Что-то вроде этого. Вас, Аристарх, после смерти канонизировать нужно, – засмеялся Ян. – Да, да, непременно канонизировать. Мне бы хоть каплю вашей простоты.

 

Маленький сморщенный старичок – отец Павел, был человеком тихим. Не в пример нынешним свежеиспеченным священникам, длительное время жившим в безверии и с приходом к православию окунувшимся с головой в мир христианства, который не оставляет в душах места ни для чего другого, он принял духовный сан очень давно, еще в середине семидесятых, и к святой православной церкви относился, как к хорошему рабочему месту – с любовью, но без неофитского энтузиазма. В Бога веровал ровно и спокойно. Точно знал, что после смерти душа праведного христианина отлетает к Господу. По утрам и вечерам тихо творил молитвы, но в смысл каждого слова не вникал, произносил их автоматически. Душевные муки осознания смысла жизни и праведности веры давно оставили его и последние тридцать лет отец Павел жил, переложив груз ответственности за собственное загробное будущее на авторов Святого Писания. «Люди знали, что пишут, нам ли, убогим, сомневаться? Да и зачем каждому человеку лично изобретать велосипед – бери и езжай на здоровье, вон он стоит…» – любил приводить мирской пример батюшка. Что, однако, не мешало ему в беседах с прихожанами, нет-нет, да и добавить от себя несколько слов к Святым Текстам.

Вера не усложняла жизни отца Павла. Положенное время он добросовестно отдавал отправлению служб, отпеванию усопших, крещению детей, совершению крестных ходов и прочему, что обязан делать священник церкви Андрея Первозванного; в свободное же время не чурался ничего более или менее пристойного из мирской жизни. Невозможно точно сказать, правду ли говорили прихожане, будто с каж­дым годом батюшка все больше спивается, но доподлинно известно, что прискорбный случай, когда отец Павел невзначай уснул но время заутрени, действительно, имел место.

– Славен Господь, батюшка, – поклонился Ян Шубин, стоя на крыльце церкви, где уже полчаса ожидал выхода священника после богослужения.

– Воистину славен, – подтвердил отец Павел.

– Батюшка, я к вам но богоугодному делу. Как бы нам поговорить вдали от суеты?

Отец Павел оценивающе оглядел его, причем внешность Яна, вероятно, ему понравилась, что можно было предположить из следующих слов:

– Что ж, сын мой, душеспасительная беседа угодна Господу. Да и матушка сейчас, поди, в городе. Пойдем ко мне в обиталище, там, в тиши, оно сподручнее будет. Постой, ты веры-то православной?

– Как водится.

– Осени себя крестным знаменем.

– Уж не в запорожцы ли вы меня принимаете? – крестясь, улыбнулся Шубин.

– Смеяться тут нечего. Негоже слуге Господа иноверцев в дом водить.

– Какой же я иноверец?

– Кто тебя знает? Уж больно волосом черен уродился…

– Какой Бог дал.

– Пойдем уж. То неведомо, кто тебе его дал, может Бог, а может и соседи, – вдруг захихикал батюшка тоненьким детским голоском.

Войдя в дом, Ян перекрестился на образа в светлом углу комнаты и уселся в кресло.

– Не туда, не туда, – поднял его отец Павел, – в трапезную пошли. Господь милостив, матушки дома, действительно, нету.

Оказавшись на кухне, отец Павел неожиданно обнаружил быстроту в движениях. Словно по мановению на столе появились бутылка хорошей водки и тарелка с маринованными грибками и нарезанной колбасой.

Водка мгновенно разлилась по граненным стограммовым стаканчикам. Батюшка выдохнул скороговоркой:

– Господи благослови! Давай-давай, грех посуду задерживать. – И лихо опрокинул стаканчик. – Вот теперь поведай, что тебя ко мне привело?

– Тут, батюшка, дело простое, бесхитростное, – сказал Ян с набитым едой ртом. – Мы собираемся реставрировать терем князя Ростиполка. Пора вернуть России древние святыни…

– Согласен, цель, действительно, святая, что от меня-то требуется? Подожди, давай по второй, за беседой нельзя дело забывать.

Выпили и закусили. Ян продолжал:

– Перед началом работ хотелось бы освятить строение. Кто знает, какие там черти при большевиках водились?

– Вот как… – протяжно выговорил заметно подобревший от выпитого батюшка. – Это вы молодцы, что так начать решили. С таким подходом дело будет. Давай по третьей. Что ж, за мной дело не станет. С певчими желаете?

– Обязательно!

– Ну, и слава Богу. На когда назначили?

– Двадцать девятого, – назвал Ян первое пришедшее на ум число.

Отец Павел, не поднимаясь из-за стола, достал с кухонной полки святцы и стал водить пальцем по расположенным в столбик числам и словам.

– Так, двадцать девятое, двадцать девятое… Ага, двадцать девятое! – День памяти священномученика Афиногена. Афиноген вас устроит?

– Вполне.

– Ну, давай по четвертой, за Афиногена.

– Батюшка, а как насчет оплаты? – спросил Ян, выпивая четвертый стаканчик.

– Тебя как звать, православный?

– Яковом, но друзья называют Яном.

– Яном не годится, не по-нашему. Так вот, Яша, вернуть городу терем – дело не частное, тут всем миром стараться нужно. Как же я с вас деньги потребую? Двадцать девятого утром жду тебя в церкви. О деньгах и не заикайся, а четверть само-собой выставишь, понравился ты мне…

 

В супонинском саду созрели яблоки. Ян устроился на дереве, срывал желтые крупные плоды и бросал их вниз – Ольге и Витольду Аристарховичу.

– Вот мы и в раю, друзья мои! Ольга, не ешьте яблок, может последовать изгнание, – весело кричал он.

– Кажется, там не это имелось в виду, – усомнилась девушка.

– Как знать, вот съедите и вдруг разом откроются вам все майорские секреты. Что тогда делать?

Со стороны сливовых зарослей раздался голос Федора Супонина:

– Ольга, не слушайте его, у меня от друзей секретов нет.

Майор вышел из-за деревьев и поднял над головой принесенную с собой газету «Балуйские ведомости».

– Ян Карлович, сегодня на собрании Совета ветеранов читали вашу статью «Доколе?». Очень сильно написано!

– Ну и?..

– Постановили поддержать целиком и полностью!

Ян слез с дерева.

– Сколько у вас человек? – спросил он, направляясь к отставнику и грызя яблоко.

– По списку сто шестьдесят один, но на собраниях больше сотни не бывает – болеют, ездят в гости, внуков нянчат, ну и умирают, конечно.

– Чем вы обычно занимаетесь?

– То есть, как это чем занимаемся? Заседаем, устраиваем демонстрации, недавно направили копию протокола общего собрания президенту Украины с требованием вернуть Крым. Хотели еще делегацию в Киев отрядить, да денег на билеты нет. В общем, дел по горло! К примеру, сейчас грудью станем на защиту княжьих палат Ростиполка Строителя.

Ян откусил еще кусок яблока.

– Это хорошо, что грудью станете. Только защищать его не от кого – никто не нападает. Нужно не защищать, а побуждать городские власти к действию.

– Вот и будем! Завтра же приступим.

– С чего начать думаете?

– Наверно, будет правильным устроить палаточный городок перед мэрией, организовать сбор средств от населения на реставрацию и, конечно, выставить боевое охранение вокруг терема в виде пикетов из проверенных бойцов.

– Стоп, – отбросил огрызок Шубин, – охранение выставлять нельзя.

– Почему?

– Рано еще. Не стоит подходить к терему до церковного освящения. В противном случае нас может постигнуть неудача. Не будем начинать с бухты барахты. Столетия он стоял заброшенным и еще четыре дня постоит. Двадцать девятого июля прошу вас всем составом прибыть на торжественное богослужение в честь открытия терема. А уж затем можно и пикеты выставлять.

Супонин согласился:

– Это правильно! Конечно, как адвентист с православным богослужением я согласиться не могу, но как гражданин скажу, что с Богом оно вернее будет. Думаю, день освящения следует держать в секрете?

Ян удивленно поднял брови:

– От кого это?..

– Ну как же, вдруг противники реставрации организуют акцию протеста?

Шубин взмахнул руками:

– Боже мой, откуда только все это в вашей голове берется? Какие противники?! О чем вы, майор, говорите?

– Ого, вы очень беспечны, молодой человек! У России много врагов. Восстановление княжих палат есть еще один шаг на пути восстановления нашей священной Российской империи – Третьего Рима! Тут многие вражеские организации могут показать свое истинное лицо. Масоны, например!

Ян чуть не сплюнул с досады.

– Господи, экая чушь! Точно никто не знает, хотя лично я думаю, что человечество готово признать все, что угодно, только не случайное развитие своей истории, и из-за этого придумывает различные побудительные, обязательно рукотворные, причины. Масоны, розенкрейцеры, всемирная еврейская организация, ламы Тибета и прочая голодная рать. Кол на голове теши, а мы будем говорить, что человек сам кузнец своего счастья. Прав был классик – причудливо тасуется колода, но людям нужно помнить, что тасуется она не нами. Нам следует смиренно ждать раздачи и просить Великого Раздающего, чтобы карта легла благоприятно. Державы растут подобно людям – детство, отрочество и так далее, вплоть до смерти. Их жизнь так же полна случайностей и так же подвержена законам развития, но если проследить, в основных деталях процесс одинаков. Возьмите историю десяти государств из разных континентов и сравните, гарантирую – будете удивлены результатами. Прошу заметить, в наше время от смены президентов изменений ждать не следует. Кто такие масоны – всего лишь одни из нас! Сейчас организовалась московская ложа. Жил мужичок где-нибудь под Воронежем, деньжат чуть поднакопил и что – он уже и карты раздает? Дудки! Он, как и мы с вами, собственного завтрашнего дня не знает, может быть, даже боится его. Как думаете, бедных, но умных в масоны берут? По вашему лицу вижу, что говорил я впустую. Впрочем, восстановления терема это не касается. Вы, Федор, занимайтесь своим делом. Ставьте палатки перед швиридовской резиденцией, можете деньги с балуйцев собирать. Берите в помощь Аристарха, он вам лозунги соорудит. Помните, начало двадцать девятого. До того, никаких пикетов! Не будем тревожить тени предков преждевремен­ным присутствием.

 

II.

«Почему так муторно на сердце? Постучите в окно и скажите – ты уготован для вечности. И все! Господи, как просто. Зачем я здесь? Кому нужна балуйская возня? И вообще?.. Мудрецы заканчивает тихим пением марша Буденного, а я в конце концов начну понимать санскрит? Может, нужно род продолжить? И что же – смысл в цепочке? Не верю! Но учу других. «Можете считать меня рекой», – паяц! Я сам – щепка на волнах. Пора уже, давно пора… Год на сборы. Триста шестьдесят пять дней. Не всю же жизнь стоять на перепутье. Хоть на сантиметр продвинулся? Не уверен. Но понял первородный грех: признаю со всей ответственностью – и я бы не выдержал! Змий во мне, змий. Знать бы – по велению или при попустительстве? Ответ невозможен, так как будет решением всех вопросов. Вот и вернулись к исходной. Непонимание – мука, вопрос – преступление, ответу можно верить только, если он исходит сверху, а все вместе и есть жизнь человечес­кая. Ох, и наворотил же ты, Господи! Или все-таки были люди, которые знали точно?.. – «Четырнадцатого числа весеннего месяца… Меркурий во втором доме…». Может это и есть то страшное яблоко? Вкусить бы, Господи Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, Богородицы ради, прости мя!».

Ян посмотрел на небо, виновато улыбнулся и вошел в дом.

– Уж полночь близится, – заявил он с порога. – Ольга, собирайтесь. Этой ночью вам спать не придется.

Натковская, спрыгнув с дивана, умчалась в свою комнату.

– А я? – спросил лежащий на кушетке с газетой в руках Симанович-Винский.

– Вы можете спать спокойно. Как дела у ветеранов?

Витольд Аристархович два дня пропадал на собраниях супонинского союза, возвращался поздно и сильно навеселе.

– Палаточный городок стоит. Должен сказать, что отставники настроены весьма серьезно.

– Старики не умеют играть понарошку, у них все игры всерьез. Надеюсь, брать приступом мэрию уже предлагали?

– Было дело. Вы-то откуда знаете?

– А то они что-нибудь новое придумают. Паломничество к святым местам по принципу революции – Россия! Это нормально: без убийц не бывает героев. Советую участвовать не во всех союзных начинаниях, с вашей-то печенью… Плакаты пишете?

– Ого, еще как!

– Дарю тему: раненый русский витязь в кольчуге и островерхом шишаке тычет пальцем в лица прохожих. Надпись – «Ты молчишь?!». Красноармейца балуйцы еще помнят, значит, будут реагировать правильно.

Вбежала тепло одетая Ольга.

– Готова, – пискнула она и ожидающе посмотрела на Шубина.

Выходя из дома, Ян взял стоявший на веранде мешок.

– Что в мешке? – поинтересовалась на улице девушка.

– Наше сегодняшнее идеологическое оружие – инструмент плотника и каменщика. Будем зажигать массы словом и делом.

– Интересно, – хлопнула рукой по мешку Ольга.

– Согласен, интересно, – кивнул Ян, – но уж очень трудоемко, ничего не попишешь…

Окраина города спала. Одинокие фонари кланялись липам над разбитой дорогой. Милиционеры ездили взад-вперед на своих побитых газиках, пугая влюбленных и воров – в Балуйске все спокойно! Ночной воздух пах сеном и маттиолой. Звуки шагов улетали в уходящие от дороги узкие улочки и терялись там в череде спящих домов, таинственных во мраке садов и деревянных сортиров.

За деревьями показалось черное пятно терема Ростиполка. Ночью от него веяло потусторонними силами.

– Знать бы, как в нашем теремке с призраками… – сказал Шубин, ставя мешок на землю.

– Если они где-то и есть, так только здесь, – вздохнула Натковская. – Ох, и не хочется же мне туда входить…

– Спешу вас успокоить, – входить не придется. Сегодня, вахмистр, вы будете нести постовую и караульную службу. Выражаясь на языке народа – стоять на стреме. Не побоитесь?

– Служба есть служба.

– Верно. Значит так, в конуре я буду долго, может быть даже до утра. Вы станьте под деревом и зорко следите за городом. При появлении любого человеческого существа подавайте условный знак.

– Какой?

– Умеете кричать койотом?

– Н-нет…

– В таком случае просто кашляйте погромче.

Хорунжий, подхватив рукой мешок с инструмен­тами, скрылся в темноте терема. Ольга осталась одна. Как было велено, она нашла под одной из берез лавочку, устроилась на ней, повернувшись лицом к дороге, достала из кармана большое желтое яблоко и, стараясь не хрустеть, стала есть.

«Интересно, что Ян замыслил в этот раз? – думала она. – Впрочем, плохого он не придумает. Хотелось бы знать, что сейчас делается в Москве? Наверное, меня в розыск объявили… Посмотреть бы, нажил ли счастья капитан Николаев на мои деньги? А как там Алик? Прижился в Германии или нет? Ух, пиво ненавижу!». Сидя на лавочке под березой, Ольга не замечала, что из всего прошлого настоящие живые эмоции у нее вызывало одно лишь пиво. Алик, Москва, пропавшие деньги и Иван Николаев существовали как бы в другом, нереальном мире.

Со стороны терема доносились приглушенный стук, скрип, лязг и шорохи. Иногда под крышей мелькал чуть заметный свет фонаря. Изредка из дыр в досках вылетали летучие мыши. Они крыльями аплодировали действиям Шубина и растворялись в ночном небе. Балуйск продолжал сладко спать. К счастью Яна, ни у кого из его жителей не нашлось этой ночью в тереме удельного князя никаких неотложных дел.

Когда хорунжий возвратился, уже светало. В его руках был все тот же мешок.

– Ольга, где вы? – позвал он.

Девушка покинула скамью под березой.

– Пойдемте домой, – сказал Шубин, – нужно спешить, пока не рассвело окончательно. Тут все готово, покойные витязи будут довольны.

 

Иван Иванович Швиридов из-за шторы выглянул в окно на площадь перед зданием Балуйской городской администрации. Стараясь оставаться незамеченным, он внимательно оглядел появившийся два дня назад палаточный городок Союза ветеранов.

Отставные воины сидели на табуретках перед палатками. Они были в полной парадной форме и полуденное солнце играло на значках, звездах, кокардах, орденах, медалях и пуговицах. Перед входом в здание горадминистрации стройной шеренгой стоял ряд из десяти престарелых бойцов сменного караула. Соблюдая все уставные премудрости, караул сменялся каждый час по нолям.

Штатские в ряды воинов не допускались. Копошились в нескольких метрах от палаточного городка, возле сбитого на скорую руку щита объявлений и читали прибитую на щите статью «Доколе?» за подписью уже известного горожанам поэта Нафанаила Мирянина.

Швиридов видел из окна, как во время чтения загорались глаза балуйцев, и это его не радовало.

Над палаточным городком было установлено несколько транспарантов. Содержание их существа вопроса почти не затрагивало – лишь на двух виднелись надписи, посвященные непосредственной теме протеста ветеранов: «Верните Балуйску прошлое!» и «Грудью станем на защиту терема светлого князя Ростиполка Строителя!». Остальные же два десятка лозунгов боролись не «за» (восстановление), а «против». Конкретно – против городской власти и лично господина Швиридова. Их тексты шли от простого к сложному. От незатейливого «Долой мэра!» до такой вершины лозунговой изобретательности отставных офицеров, как: «Глава городской администрации – враг города! Требуем незамедлительно назначить досрочные выборы! Горожане, всем миром лишим власти бездушных чиновников!».

В двух метрах от щита со статьей «Доколе?» стояла квадратная урна, которая ранее предназначалась для избирательных бюллетеней. На красном боку ее был приклеен белый лист с надписью «Для пожертвований». Удивляло, что к урне изредка подходили балуйцы и опускали в щель разного достоинства купюры, преимущественно мелкие.

– Поди ж ты, – покачал головой Швиридов – кто бы мог подумать, деньги дают…

За спинами горожан раздался сигнал автомобиля, и к урне медленно подъехала подержанная иномарка. Из иномарки важно вышел известный всему Балуйску предприниматель из бывших комсомольцев. Он медленно достал из бумажника две зеленые ку­пюры, поднял их над головой, объявил: «Двести долларов!» и торжественно опустил в урну. Через минуту иномарка укатила.

– Ну, с этим, положим, ясно, – прокомментировал сам себе Иван Иванович, – пытается завоевать расположение электората. Видать, в мое кресло метит, подлец. Но беднота-то, беднота! Молодцы…

Внезапно площадь пришла в движение. Ветераны вскочили с табуретов. Сменный караул, четко выполнив команду «Кругом», развернулся на сто восемьдесят градусов. Гражданское население расступилось, освобождая дорогу подъезжающему к палаточному городку грузовику балуйской военизированной пожарной дружины. В кузове грузовика стояли Федор Михайлович Супонин и Витольд Аристархович Симанович-Винский. За их спинами сидел на лавке парень с гармоникой. Пальцы гармониста проворно бегали по кнопкам и над площадью неслись бравурные звуки бессмертного «Прощания славянки». Лица всех троих пассажиров грузовика цветом гармонировали с прибитым к бортам алым транспарантам, из чего можно было сделать вывод, что агитационной поездке предшествовало нехилое застолье. Пьянее всех был молодой гармонист. В хмельном вдохновении он положил голову на верх гармоники и старался вторить выражением лица всем производимым ею звукам. На появившемся новом транспаранте славянской вязью было выполнено сообщение: «Двадцать девятого июля состоится торжественная литургия в честь освящения начала работ по восстановлению терема князя Ростиполка».

Совершив парадный крут по площади, грузовик остановился. Федор Супонин, взяв под козырек форменной фуражки, отдал честь сменному караулу. Витольду Аристарховичу, ввиду отсутствия головного убора, повторить воинский ритуал было невозможно, посему он уперся руками в кабину автомобиля и заорал низким приятным басом:

– Мэра! Мэ-ра! Мэ-ра!

– Мэра, мэра, мэра!!! – подхватила тысяча усердных глоток на площади.

Иван Иванович, секунду подумав, согласился: «Ну, мэра, так мэра…» – и быстро вышел из кабинета.

Когда крики толпы достигли апогея, и окна здания начали потихоньку дрожать, дверь открылась, на пороге мэрии показался Швиридов. Поднятой рукой он приветливо помахал толпе, крикнул:

– Здравствуйте! – и смело сбежал вниз по ступенькам.

Толпа умолкла, люди стали ждать дальнейших действий главы городской администрации.

Иван Иванович быстрыми шагами проследовал к урне для пожертвований и вдруг свершил то, о чем немедленно стало известно всему Балуйску: достал из кармана мятую десятку и быстренько вкинул ее в щель.

– Я такой же балуец, как и вы! – возгласил он. – Это от нас с женой! Извините, больше не могу – оклад не позволяет!

Затем, подойдя к грузовику, обратился к Супонину:

– Разрешите, Федор Михайлович?

– Прошу, Иван Иванович, – без тени подобострастия ответил отставной майор.

Швиридов ловко вскарабкался на борт автомобиля.

– Давненько я барьеров не брал, – весело сказал он, обращаясь к толпе.

– Земляки! – удобно устроившись в кузове, начал речь Швиридов. Но его слабый тенорок не шел ни в какое сравнение с мощным басом Витольда Аристарховича, и воспарить голосом над толпой мэру не удалось.

– Свирид Петрович, – крикнул он кому-то неизвестному в толпе, – принеси «матюгальник», что ли?

Через несколько минут в кузов подали громкого­воритель,

– Земляки! – уже громко повторил свое обращение Иван Иванович. – Вижу, вы считаете, что я в свой кабинет из-за границы приехал?..

Балуйцы сдержанно захихикали.

– Отвечу, – продолжал Швиридов после небольшой паузы, – нет! Я не какой-нибудь Нафанаил, всю жизнь с вами! Так могу ли я – коренной балуец, не боюсь этого слова, патриот родного города, вообще, и его истории, в частности, – быть противником возвращения современникам исторической ценности, каковой является княжий терем Ростиполка Строителя?! Конечно нет! Тем не менее, финансировать немедленную реставрацию у городской власти нет никакой возможности. Балуйцы, у мэрии просто нет на это денег! На текущий финансовый год в плане благоустройства города запланирована лишь замена покрытия на центральных улицах. И никто меня не убедит, что терем нужнее. А перевыборов я не боюсь. Думаете, в мэрии стол медом намазан? Дело ваше, голосуйте хоть за фашистов, коль я вас не устраиваю!

Иван Иванович, взглянув на Супонина, в последний раз рявкнул в мегафон:

– Это вам, Федор Михайлович! Дарю для облегчения подрывной работы, – протянул его отставнику и, проворно перемахнув через борт грузовика, зашагал в сторону мэрии.

Толпа притихла. Кое-где даже раздались короткие аплодисменты, которые возмутили хмельное сознание Витольда Аристарховича. Он плюнул себе под ноги, выхватил у Супонина мегафон и заревел на всю площадь, причем природный голос художника с лихвой перекрывал возможности усилителя:

– Человеки, кого вы слушаете?! Попомните мои слова – и дорог у вас не будет, и терем к жизни не вернете. Не поддавайтесь, православные! Отстоим святыню!

Толпа взревела с новой силой. Симанович-Винский что-то шепнул Супонину. Тот утвердительно кивнул головой в ответ, и они опустили борт грузовика.

В кузове стояли ящики и корзины. Подвинув уснувшего к тому времени гармониста, Витольд Аристархович достал из корзин метровые трубы засунутых один в один пластмассовых стаканчиков.

Супонин стал вытаскивать из ящиков и умело откупоривать бутылки.

– А ну, христиане! – загудел художник. – Подходи по одному. По сто пятьдесят граммов на брата за успех мероприятия! На освящение терема советую закуску брать с собой, а то на всех не напасешься…

На ведущей к дому майора Супонина дороге послышались звуки автомобильного двигателя и фальшиво исполняющей «В парке Чаир» гармоники.

Ян Шубин и Ольга Натковская, сидя на бревне под черемухой, ожидали возвращения Витольда Аристарховича из палаточного городка.

Грузовик, подняв облако пыли, лихо затормозил рядом с калиткой. Гармонист, мгновенно перестроившись, взял несколько аккордов из «Марша егерского полка». Витольд Аристархович перевалил свое грузное тело через борт, правой ногой стал на колесо, левой – некоторое время искал землю и наконец, пошатнувшись, оказался в лопухах на обочине. Грузовик умчался.

Подойдя к черемухе, художник немедленно упал на колоду и выдохнул краткий доклад:

– Всё хорошо.

– Обстоятельное объяснение, – одобрил Ян. – И все-таки хотелось бы подробностей.

Путаясь в деталях, Витольд Аристархович пересказал ход событий на площади перед мэрией.

– Стоило нам полгорода водкой поить и тратить уйму денег, если народ и без того проникся идеей? – закончил он вопросом рассказ.

– Э, нет, – возразил Ян. – Скоро воспламеняющееся не менее скоро гаснет. Ремонтировать теремок, конечно, какая-то часть населения пришла бы, но с водочкой у нас получится не скучная реставрация, а полнокровное народное гуляние, почти ярмарка, тут весь город соберется. Да и спиртного много не потребуется, купим ящиков десять – начало обозначить. Балуйцам лишь бы толчок был, дальше само пойдет!

 

III.

– Боже Спасителю наш, изволивый под сень Закхееву внити и спасение тому и всему дому бывый: Сам и ныне зде житии восхотевшие и нами недостойными мольбы Тебе и моления приносящие, от всякого вреда соблюди невредимы, благословляя тех зде жилище и ненавистен тех живот сохраняй. Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение, со безначальным Твоим Отцем и с Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом…

Перед местом, где должны были находиться врата княжих палат светлого Ростиполка Строителя, а вместо них зияла обрамленная камнем пустота, стоя во всем своем златоризовом церковно-православном великолепии, отец Павел творил молитву. Если быть до конца точным, следует сказать, что батюшка слабым дребезжащим старческим голосом лишь давал ей направление: к собравшемуся перед теремом народу молитва доходила усиленной двумя иерихонскими трубами луженых глоток диакона церкви Андрея Первозванного Феодора, мужчины гренадерского телосложения, и Витольда Аристарховича Симановича-Винского, который не вынес роли пассивного слушателя и с дозволения священника примкнул к молящимся. Диакон пел по памяти, художнику же вручили молитвослов и он держал его в вытянутой левой руке, храня правую для крестных знамений. За спинами священника, диакона и художника разместился хор церковных певчих и, вступая время от времени, дополнял действо тихим, удивительно слаженным пением.

Людей на пустыре перед теремом собралось много, но шума не было: присутствие батюшки обязывало к тишине. В толпе преобладали мужчины. Они стояли, сбившись в небольшие группки по местожительственному, родственному и просто товарищескому принципам. По краям пустыря, упираясь флангами в серые стены терема, вытянулись две шеренги престарелых воинов Союза ветеранов с майором Супониным во главе. Ордена и медали, как всегда, сияли на парадных мундирах. Последней деталью проходившего по сценарию Яна Шубина действа были два десятка старушек с иконами в руках, которые, стоя в нескольких метрах от отца Павла, усердно крестились и шепотом повторяли слова молитвы.

В глубине арьерсцены, там где дальний фланг правой шеренги ветеранов упирался в заросли невысоких стройных березок и кустов боярышника, стояли два длинных стола и рядом с ними накрытые до поры брезентом защитного цвета ящики. Возле ящиков, во избежание непредвиденных обстоятельств и соблазна, стоял караул из четырех, совсем уже древних, стариков в военной форме образца начала шестидесятых. Там же был воткнут в землю российский трехцветный флаг на длинном древке.

Перед началом молитвы, побеседовав ради приличия с отцом Павлом, Шубин взял под руку Натковскую:

– Ольга, пойдемте прогуляемся.

Стараясь не привлекать внимания горожан, они зашли за заднюю стену терема. Ян из-под прошлогодней сухой травы достал конец тонкого шелкового шнура.

– Вахмистр, тут главное ничего не перепутать. Вы будете слышать молебен. Как только отец Павел дойдет до слов «ныне и присно и во веки веков», что есть силы дергайте за шнур. Он должен вытянуться полностью. Быстренько его смотайте и, не выходя на люди, унесите домой. Что бы ни происходило за спиной, не обращайте внимания. И не волнуйтесь, все будет хорошо. Ясно?

– Конечно. Дергать на словах «ныне и присно».

– Все. Я ухожу, нельзя долго отсутствовать, могут возникнуть подозрения, нам они сейчас вовсе ни к чему.

Вернувшись на пустырь, Ян занял место в нескольких метрах от отца Павла и стал делать то, что и все собравшиеся по случаю освящения терема балуйцы – молчать и усердно креститься.

– Тебе всякая слава, честь и поклонение, со безначальным Твоим Отцем и с Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно… – пел батюшка.

Со стороны терема послышался вначале не очень громкий шум – трещало в самом верху древнего строения. Занятый молитвой отец Павел не обратил на него внимания.

– … и во веки веков… – продолжал он.

Треснуло громче и вся крыша терема разом рухнула вниз, подняв в воздух облако пыли, в которой метались застигнутые врасплох, обезумевшие от грохота и внезапной темноты воробьи. Отец Павел автоматически поставил точку:

– Аминь, – пропел он последнее слово молитвы, которое осталось без усиления – диакон Феодор и Витольд Аристархович, как и весь народ на пустыре, застыли с открытыми ртами. Тем не менее, это последнее «аминь» не умерло, но повисло в наступившей вслед за грохотом падения гробовой, почти мистической тишине. Оно звучало в ушах людей долго – с минуту, пока пыль не опустилась на древние руины. И тут случилось то, чего Шубин не планировал – едва только осела пыль и взорам людей открылся вид на оголившиеся камни и ломанные черные доски, из центра терема вылетел голубь. Он спокойно поднялся вверх по прямой, сделал круг над пустырем и улетел к далеким белым облакам.

Первым опомнился Симанович-Винский. Захлебываясь от нахлынувших чувств, художник подбежал к столам с ящиками, выдернул из земли флаг и, сжимая рукой древко, устремился к терему. Боевые слоны позавидовали бы прыти взволнованного художника – все живое, оказавшись на его пути, разбегалось в разные стороны. По дороге к руинам были разогнаны мирные горожане, смято крыло шеренги ветеранов, затем, подобрав руками ситцевые юбки, кинулись врассыпную не допевшие своих псалмов певчие. Наконец, Витольд Аристархович достиг рухнувшей крыши. Взобравшись по доскам на стену, он поднялся во весь рост и водрузил знамя над теремом. Не находя нужных слов, художник несколько раз глубоко вдохнул еще не совсем очистившийся от пыли воздух. Однако и после этого слова не пришли. И он запел:

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает…

 

Вероятно, именно песни не хватало балуйцам, потому что тысяча глоток немедленно подхватила:

Врагу не сдается наш гордый Варяг,

Пощады никто не желает…

 

По домам расходились поздно. До самого вечера люди не желали оставлять пустырь перед увенчанным российским знаменем теремом. Сначала они пели. Затем пили. Потом снова пели. Еще позже молились. Плакали. Снова пили, уже доставленное дополнительно. Смеялись. Снова пели. И наконец, когда флаг на тереме в опустившихся сумерках превра­тился в узкую белую полосу, отец Павел, прочитав последнюю молитву, возгласил:

– Все, православные, пора по домам! Сегодня вы видели чудо Господне. Оставшуюся жизнь будете жить с ним. Восславьте Господа и возблагодарите священномученика Афиногена: сегодня его день, значит, Господь даровал нам знамение чрез него. Поведайте всем о том, что произошло средь бела дня на ваших глазах!

Перед тем как войти в дом Супонина, где было приготовлено то, что в разговоре с Яном называлось скромным словом «четверть», отец Павел снял шитую золотом ризу и за накрытый Ольгой стол сел в своей повседневной рясе, из-под которой выглядывали затрапезные коричневые сандалии.

За столом они были вдвоем с Шубиным: предусмотрительный хорунжий, не желая стеснять священника присутствием незнакомых людей, отправил Ольгу и Витольда Аристарховича к майору во времянку, в которую с наступлением темноты набилось полно одетого в военную форму люда.

Праздник на пустыре, расколовшись на части, не закончился, но распространился по всему Балуйску, неся в дома пьяное веселье и обрастающие все новыми и новыми подробностями, которых и вовсе, нужно сказать, не было, рассказы. В третьих устах из рухнувших руин вылетал уже не один голубь, а три, и гром среди ясного неба гремел, и голос из терема изрекал «Любо мне», хотя людей там не видели и видеть не могли, и много еще всякого, без чего балуйцам в такой необычный день, понятное дело, не обойтись.

Выпив и закусив, отец Павел хитро посмотрел на Шубина, подмигнул правым глазом и задушевно спросил:

– Яша, а ведь крыша в палатах, пожалуй, с твоей помощью обрушилась?

– Боже сохрани, – возразил хорунжий. – Батюшка, вы из меня чудотворца делаете.

– Сознайся, не бери грех на душу.

– У вас тоже чистосердечные показания в зачет идут?

– Не юродствуй, Яков, скажи правду. Мне как пастырю положено знать, что в епархии деется.

– Дался вам этот чердак, ну, обвалился да и обвалился, время его, значит, пришло, не век же стоять!

Отец Павел, подобрав подол рясы, закинул ногу на ногу.

– Понимаешь, Яша, тут не все так просто, как тебе сейчас кажется. Терем-то и правда вековой, но крышу к нему в двадцатых годах большевики пристроили. Вишь какое дело, они тогда по здешним церковкам да монастырям ценности изымали, а из княжих палат временное хранилище соорудили. Ну, а позже, во времена продразверстки в нем изъятый у крестьян хлеб хранили. Так что рухнувшая крыша есть событие логически оправданное и исторически правильное. Пожалей ты меня, старика, ведь не усну, сознайся!

Шубин разлил по рюмкам водку.

– А вы мне всю правду скажете о том, как иконы плачут?

– К тому не лезь: иконы плачут для людей верующих. Нельзя Божью волю на составные части разбирать.

– Ага, значит ваши чудеса – Божья воля, а мое – мошенничество?

– В сием и пытаюсь разобраться.

– Ладно, сознаюсь, – поднял руки Шубин, – помог я крыше рухнуть. Прошу учесть, что с благой целью.

– Ясно, – ни капли не огорчился отец Павел. – Голубь тоже твой?

– Тут, батюшка, я сам сильно удивлен. Клянусь, к голубю не имею ни малейшего отношения! Сами подумайте – это же просто технически невозможно.

– Вот и ответ! Ну, и я правду скажу. Иконы, Яша, плачут без помощи человеческих рук. Точно тебе говорю – в нашей церкви мироточила, так я и спал возле нее. Ты еще очень молод, послушай меня, ведь жизнь за плечами, – никогда не старайся постигнуть сущность Божественных явлений, верь либо не верь, но не лезь с анализом – жизнь накажет! Со времен Христовых многое изменилось, нынешнему человеку не дано видеть глобальные чудеса, чтобы постигнуть Бога. Сейчас ангелы не сходят с небес на глазах тысячной толпы, как было некогда. К нашим современникам, словно ёжики во двор, приходят сотни маленьких личных чудес, которые чаще всего происходят без свидетелей, а если и с ними, то из-за многодетальности понятны они лишь тому, кому предназначены, – падает с неба на ладонь перо голубки, предваряя важную весть, имеют обратную силу добрые, а чаще злые дела, снятся вещие сны и многое, многое другое. Они даны не для каких-то знаний немедленного действия – чудо есть чудо, и вывод из него следует делать только один: Бог существует! Вот придешь к этому великому для себя открытию и поймешь, что главнее его на свете ничего нет. Да, да, Яша не улыбайся, именно открытию и никак иначе! Вера есть единственное знание, где прошлое в счет не идет, каждый начинает с нуля. Ценно лишь то открытие, до которого человек дошел собственными мозгами, и ничего страшного, коли его миллион раз до него делали. Чужой опыт годится для выступлений с трибуны, для познания смысла бытия он решающей роли не играет. Человек на протяжении жизни из разных источников тысячу раз слышит сентенцию «Бог есть» и она пролетает мимо ушей, не затрагивая душу, но однажды приходит прозрение и то же самое «Бог есть» вдруг обретает огромное, решающее значение. Падает пелена с глаз. Сегодня случилось откровение Господне и явлено оно было в первую очередь тебе, Яков. Спеши делать выводы, время не ждет!

Увлекшись речью, отец Павел не замечал, что нашедший дыру в носке палец его правой, лежащей сверху, ноги вылез из сандалии и смешно торчит, обнажая черный от трудов в огороде ноготь.

– Ладно, я постараюсь, – пообещал Ян. – Но и вы, батюшка, пожалуйста, о моей причастности к чудесам на пустыре прихожанам ни слова.

– О том не бойся, пусть для мирян чудеса останутсячудесами. Как бы там ни было, сделанное тобой с Божьей помощью дело укрепило в людях веру православную, значит, Всевышнему так угодно было! Ты хоть следов-то там не оставил?

– Ни в коем случае! Комар носа не подточит.

 

IV.

К восьми часам утра Витольда Аристарховича в доме еще не было. Ольга возвратилась вслед за уходом сильно опьяневшего, однако же сохранившего способность к передвижению отца Павла – заполночь. В то время художник продолжал орать во времянке с ветеранами старые боевые песни, смеяться, что-то кому-то доказывать. Затем из окна на спящую улицу вылетали указывающие на преферанс крики: «Карты к орденам, господа, враг не дремлет!». Позже все стихло, погас свет в окнах и Ольга с Яном решили, что художник остался ночевать у Супонина. Выйдя утром на улицу, Шубин увидел на двери флигеля навесной замок.

Ян и Ольга не торопясь шли по улице.

Вдали, там где дорога поворачивала в сторону центра города, показался непривычный глазу жителя окраины Балуйска огромный сверкающий перламутром иностранный автомобиль. Переваливаясь на кочках он медленно приближался, – вероятно, сидящие в нем люди, рассматривая номера на домах, искали нужное здание. Поравнявшись с Шубиным и Натковской, автомобиль остановился, распахнулась пассажирская дверца и вышел респектабельно одетый мужчина среднего возраста. Оказавшись на ули­це, он поднял глаза на фасад супонинского дома, удовлетворенно кивнул и сказал в открытое окно машины:

– Да вот он – штаб. Съедь на обочину, тут с утра видят мир по-своему, могут и трактором наехать.

Шубин с Натковской, в свою очередь, повернули к фасаду головы и увидели появившуюся ночью не­весть откуда вывеску: «ШТАБ РЕМОНТА ТЕРЕМА».

Вывеска была прибита неровно, рядом с ней на земле валялась брошенная лестница.

Если бы в эту минуту на дороге оказался Швиридов, он, конечно же, сразу бы узнал утреннего визитера – это был бизнесмен-комсомолец. Наверное, Иван Иванович еще и подметил бы, что для визита бизнесмен выбрал совсем не тот автомобиль, которым пользовался днем раньше для визита на площадь перед мэрией.

– Вы отсюда? – спросил приехавший, наполеоновским жестом указывая на дом майора.

– Да, – подтвердил Ян.

– Могу я видеть поэта Нафанаила Мирянина?

– Чем обязан?

– Это вы? Очень, очень рад, – обрадовался визитер. – Будем знакомы, Кирилл Дмитриевич Горнюк, бизнесмен. Так сказать, скромный представитель местной олигархии. В дом пригласите?

– Прошу…

Из калитки соседнего двора вышел Федор Супонин. Увидев его, Шубин сказал Ольге, чтобы вела гостя в дом, и направился к майору.

Лицо отставника хранило следы ночного веселья.

– Где Врубель? – начал с вопроса хорунжий.

– Во флигеле, где же ему быть – ответил Супонин, мутно глядя красными глазами.

– Понятно, – кивнул Ян. – Ладно, разберемся. Лучше скажите, кто это к нам пожаловал?

– «Говнюк»-то? Что тут говорить? – «Говнюк» он и есть говнюк! Пять лет назад удобрениями торговал, а сейчас, вишь, на мерседесе ездит. Видать выгоду почуял, иначе не явился бы – бесплатно и шагу не ступит!

– Ясно. Откуда вывеска? – указал Шубин на фасад.

– Изготовили еще третьего дня, ну, а прибили, конечно, ночью. Сейчас лестницу уберу. – Супонин, дохнув перегаром, понуро побрел к дому.

– Так вы и есть тот самый знаменитый Нафанаил Мирянин? Мы тут в глуши живем; верите, первый раз в жизни настоящего живого поэта вижу, – начал издалека Кирилл Горнюк.

– А стихи мои читали? – без излишней скромности поинтересовался Шубин.

– Конечно! Многие помнил наизусть. Сейчас, признаться, забыл – время не то, дела захлестывают. Вот и сегодня, пользоваться бы моментом, чтобы о вечном поговорить, но бизнес прежде всего.

– Понимаю, – посочувствовал Ян.

– Я к вам, Нафанаил, извините не знаю отчества, по делу.

– Отчество нужно было в книге посмотреть, когда стихи читали, – не удержался от сарказма Ян. – Называйте Яном Карловичем, псевдоним не всегда уместен. Отзываюсь я на Мирянина, но подписываюсь все-таки Шубиным. Тем более под документами. У вас, насколько я понимаю, дело официальное?

– Конечно, конечно, – замахал руками Горнюк, – вполне официальное! Мало того, – законное.

– Слушаю внимательно.

– Люди говорят, что вы нашу святыню решили поднять из руин?

– Правильно говорят.

– Хотелось бы поучаствовать. Так сказать, лепту внести.

– Ну, ну…

– Вот и приехал.

– И каким же образом вы намереваетесь поучаствовать? Стены класть либо мусор выносить? Ремеслу обучены?

– О, это – нет. Мы деньгами…

Яну разговор с утренним гостем нравился все больше и больше.

– Послушайте, Кирилл, предлагаю, отбросив условности, перейти на язык цифр и обязательств. Итак, выкладывайте начистоту, что привело вас ко мне в столь ранний час?

Горнюк заметно оживился:

– Руками и ногами за! Нечего бродить вокруг да около. Я вам предлагаю то, что нынче принято называть спонсорством. Иными словами, предлагаю материальное обеспечение реставрации.

– Полное обеспечение? – удивился Шубин.

– Самое что ни на есть, до последней копейки.

– Хм, заманчиво. И вас не пугает сумма?

– Какова ее величина?

– К точному ответу я не готов, приблизительно от сорока до шестидесяти тысяч долларов.

– Это в наших силах.

Пришла очередь оживиться Шубину.

– Приятно говорить с серьезным человеком. Что потребуется взамен? Не думаю, чтобы бизнесмен вашего уровня имел склонность к швырянию денег на ветер.

– Не беспокойтесь, много не попрошу. За мои деньги вам потребуется проводить восстановление терема под моим же патронатом. На лозунгах, рекламных щитах, в газетных публикациях, в документации, то есть везде, где только можно, указывать мою фамилию. К примеру, на вывеске «Штаб реставрации терема» дописать: «Акция проводится под патронатом Кирилла Горнюка». Согласитесь, что за полсотни тысяч долларов это не так уж много. Ну, и конечно, мне предоставляется право использовать логотип реставрирующей фирмы, а равно и другую, посвященную терему Ростиполка, символику в своей рекламе.

– В смысле, на рекламе выпускаемых вами товаров? – спросил Ян.

– В смысле, на рекламе моей предвыборной кампании, которую я начинаю проводить с целью избрания меня мэром Балуйска, – расставил точки над «i» Горнюк.

– Ага, – сообразил Шубин, – вы нам деньги, мы вам – кресло мэра?

– Ян Карлович, – улыбнулся Горнюк, – к моему огорчению, креслу мэра вы не хозяин. Я прошу содействия в предвыборной гонке. Разумеется, содействия не только от реставрационной символики. Основной целью моего сегодняшнего визита является привлечение к агитационной работе непосредственно вас и, заметьте, не Яна Шубина, а уже достаточно популярного в Балуйске Нафанаила Мирянина. Взамен я не только дам денег на восстановление терема, но еще и расходные документы проверять не стану, чего никогда бы при других обстоятельствах не сделал. Вот вкратце и все мои предложения. Детали обговорим позже. Сегодня достаточно достигнуть принципиальной договоренности.

Ян поднялся с кресла, опираясь на подлокотники которого выслушал предложения Горнюка, и прошелся по комнате.

– Что ж, – после нескольких минут раздумий, сказал он, – кажется, вы занимаете активную гражданскую позицию. Не вижу причин для отказа. Можете считать поэта Нафанаила Мирянина главой своей предвыборной команды. Скажу больше, в течение десяти дней предоставлю план агитационных мероприятий, внимательно изучив который, вы поймете, что должность мэра неминуемо будет нашей: я долгое время жил в Америке, где накопил немалый опыт ведения предвыборной борьбы и управления электоратом. И последнее, хотелось бы узнать порядок получения денег…

Наступила очередь ходить по комнате Горнюку.

– Двадцать тысяч сегодня, – сказал он. – И еще два раза по столько же с интервалом в тридцать дней.

– Почему не единовременно? – полюбопытствовал Ян.

– Деньги в обороте.

– Согласен. Надеюсь, речь идет о наличных?

– Ни в коем случае! Исключительно перечисления.

– Не знаю, не знаю… Похоже, наша милая беседа заходит в тупик.

Горнюк развел руками.

– Тупик, так тупик, другого предложить не в состоянии. Только безнал. Ну, не без того, чтобы какую-то пару тысчонок наличными подбросить. Но не больше.

– Десять! – отрезал Шубин.

Горнюк долго молчал.

– Быть по-вашему, десять, – в конце концов выдавил он из себя согласие.

Ян закреплял успех:

– Десять – наличными сегодня. Через пять дней – двадцать перечислением, расчетный счет я укажу позже, и еще два раза по двадцать по истечении месячных сроков. Кстати, к тому времени вы будете видеть реальные плоды моей работы, не пройдет и трех недель, и каждый балуец будет произносить имя Кирилла Горнюка с благоговением, мечтая видеть вас на должности мэра. По рукам?

– Согласен, – кивнул Горнюк и протянул руку. После рукопожатия, уже доставая из портфеля деньги, бизнесмен-комсомолец поинтересовался: – Надеюсь, о том, что наш устный договор не стоит предавать гласности, вам говорить не нужно?

– Это само собой разумеется, – подтвердил Ян.

– Где же видано, чтобы избиратели знали, как расходуются выделенные на завоевание их благосклонности деньги.

Церемонно распрощавшись и оставив визитную карточку, Горнюк покинул дом.

– Ольга, – позвал Ян девушку, которая все время беседы находилась в дальней комнате.

Та появилась немедленно.

– Кассир клуба пожарных, прошу пересчитать поступления, – бросил Ян пачку стодолларовых купюр на стол. – Как видите, к городу нашей мечты мы стали на несколько метров ближе.

– Ой, откуда это? – обрадовалась Ольга, считая деньги.

– Как и предполагалось, балуйцам только повод дай – сами принесут. Однако уже полдень, где Врубель? Куда прошлой ночью забросила судьба нашего неутомимого правдолюбца? По пьяному делу он бывает непредсказуем в поступках, не случилось бы беды… Ничего не остается, будем ждать. Не больницы же, в самом деле, обзванивать.

В ожидании Витольда Аристарховича минул полдень, часы на стене показали четырнадцать ноль-ноль.

Со стороны дороги раздался скрип тормозов сразу нескольких автомобилей. Шубин и Натковская подошли к окну. За калиткой стояли: черная потрепанная «Волга», два стареньких «Жигуля», за ними – и вовсе обшарпанный «Москвич».

– На Аристарха не похоже, он все больше на грузовиках да с гармошками. Думаю, доллары приехали. Веселый денек, ничего не скажешь. Интересно, кто на сей раз? Ольга, уберите от греха деньги и проследуйте в свое помещение, – велел Ян, наблюдая в окно, как из приехавших автомобилей выходят молодые, одетые в спортивные костюмы люди. Покинув салоны, они, не отходя от машин, поворачивались лицом к супонинскому дому и оставались стоять на месте, вероятно, повинуясь какому-то давно вошедшему в привычку ритуалу. Когда пассажиры «Жигулей» и «Москвича» полным составом оказались на дороге, открылись двери «Волги» и из них чинно вылезли три человека в черных кожаных, неуместных в июле куртках. Мрачно оглядев пустую улицу, троица вошла в калитку усадьбы бывшего майора.

Несколько встревоженный их появлением Шубин вышел на крыльцо и, стараясь «глядеть весело», стал ждать.

– Ты, что ль, хозяин? – спросил передний обладатель кожаной куртки, подойдя к Яну настолько близко, что блестящий замок куртки-молнии на его груди уперся в лацкан шубинского пиджака.

– Я, – односложно ответил хорунжий.

– Мирянин?

– Это – как для кого.

Передний, не давая замку оторваться от лацкана, повернул голову к своим, остановившимся и двух шагах за его спиной попутчикам и, обращаясь к ним, спросил:

– Видали?

– Ага, – шмыгнув носом, дал утвердительный ответ левый, тот, что помоложе, с белобрысой стриженной головой и веселыми глазами.

– Я вам говорил – свой парень, – напомнил о каком-то происшедшем, неизвестном Яну разговоре правый, с татуировками на руках и шрамом через щеку.

Передний, на лице которого Шубин успел детально рассмотреть многочисленные веснушки, но обращая внимания на слова попутчиков, снова обратился к нему.

– Короче, я – Лёнчик, а это – Мишаня и Ванек. Разговор есть.

– Тема? – спросил хорунжий, который не любил разговаривать с кем бы то ни было, когда расстояние между лицами не превышает десяти сантиметров.

– Причем тут тема? Нету никакой темы, просто поговорить нужно. – Вероятно, слово «тема» Лёнчик понимал по-своему. – Так и будем стоять на пороге? – начиная сердиться, спросил он.

– Пойдем в дом, – сказал Ян и, не глядя идут ли за ним, шагнул в дверной проем.

В комнате стоял, оставленный Горнюком, запах французского одеколона.

Оказавшись в помещении, Лёнчик, Мишаня и Ванек немедленно попадали на стулья и диван.

– Слышь, Мирянин, ты не тушуйся, это не наезд. Мы с добром, – веселым голосом сообщил Лёнчик, и повернул голову к белобрысому: – Давай, Мишаня.

Тот залез во внутренний карман куртки, вытащил из него неаккуратно сложенную пачку денег и бросил ее на стол перед Яном.

– Мирянин, тут «полторы тонны». Это братва собрала на ремонт дворца. Прими на доброе дело!

Шубин взял доллары.

– Так бы сразу и сказали, а то устроили тут демонстрацию военной силы. Деньги, конечно, беру. Вопросы будут?

Лёнчику не понравился тон Яна.

– Слышь, чё ты говоришь, будто мы тебе должны? Баксы же принесли, поблагодарил бы, – зло произнес он.

Шубина эта злость нисколько не тронула.

– Я терем не для себя ремонтирую, а для города, то есть для вас, чего же поклоны бить?

Лёнчик, минуту подумав, согласился:

– В принципе, правильно. Теперь ответь, имеем мы право за наши деньги отчет требовать?

С этим Ян не мог не согласиться:

– Конечно.

– Рассказывай, что у тебя «Говнюк» делал?

Хорунжий задумался. Вопрос был скользким. Вовсе не отвечать нельзя. Говорить неправду просто опасно: угадать степень осведомленности балуйских рэкетиров, – в принадлежности гостей к этому племени Ян не сомневался, – невозможно. И он решил выяснить характер отношений бизнесмена-комсомольца с бандитами.

– Вам какое дело? – наконец спросил он.

– Непосредственное, – сказал Лёнчик. – Где «Говнюк», там честной игры ждать нечего. Если он участвует в ремонте – мы забираем деньги.

– А что это вы, в одном городе живете и не миритесь? – продолжал выяснять обстановку Ян. – Он что же, не под вами?

– Не, эта сволочь от ментов, мы туда не лезем. Так ты ответишь или нет?

У Шубина созрела идея.

– Леонид, – сказал он, – в случае с Горнюком вопрос достаточно секретный. Мы с вами можем побеседовать с глазу на глаз?

– У меня от братвы, вообще-то, секретов нет, но раз просишь… Пацаны, идите к машинам.

Мишаня и Ванек послушно вышли из комнаты. Через мгновение в окне к калитке усадьбы проплыли их головы.

– Я слушаю… – сказал Лёнчик.

– Горнюк приезжал с тем же, что и вы, – предлагал деньги на реставрацию.

– Что-то тут не так, не тот он человек.

– Леонид, дайте закончить мысль. В отличие от вашего, его приезд бескорыстным назвать нельзя. Кирилл рвется в кресло мэра Балуйска, и предлагал деньги как спонсор. Иными словами, он хочет, чтобы горожане знали, что именно он, Кирилл Горнюк, реставрирует терем. И это еще не все, он предложил мне возглавить его команду в предвыборной кампании.

Выслушав, Лёнчик поднял глаза к потолку и с минуту сидел, глядя куда-то мимо супонинской люстры, сквозь стены, вдаль.

– И что ты ответил?

– Сказал, что подумаю, но, конечно же, отвечу отказом. Нельзя такого человека к власти допускать. Терем мы и без его денег восстановим.

– Слышь, Мирянин, тебя как звать то по-человечески?

– Яном.

– Поляк что ли?

– Нет, не поляк. Из Забайкалья родом. А вы долго в тюрьме сидели?

Лёнчик засмеялся.

– Ян, давай перейдем на «ты», а то ты мне выканьем весь имидж портишь. Наш разговор начинает меня интересовать, потому объясню – в тюрьме я не сидел и сидеть не собираюсь. Работал преподавателем физкультуры в сельскохозяйственном профтехучилище, да секцию вольной борьбы вел. В начале девяностых мы всей секцией из спортзала на улицу вышли, там я из Леонида Андреевича превратился в Лёнчика. Ну, а кличку искать не пришлось: фамилия у меня такая, что любой погремухе фору даст – Росомаха. Вот и живу уже десять лет Ленчиком Росомахой. Сейчас у меня под рукой три десятка пацанов. Заметь, из них ни одного сидевшего. Один только Ванюха судимый, да и тот наколки понабивал не в лагере, а на «химии». Я все это рассказываю, чтобы ты, Ян, знал, с кем дело имеешь. Но давай вернемся к «Говнюку», не обращай внимание на то, как я произношу фамилию, его у нас все так называют. Сколько он денег пообещал?

– Шестьдесят тысяч перечислением, – ответил Шубин, не находя нужным «вспомнить» об уже полученных десяти тысячах.

– И что же, ты намерен от них отказаться?

– Не знаю. Думаю.

Леонид Росомаха достал из кармана пачку «Кэмела» прикурил, выпустил облако дыма, обаятельно улыбнулся.

– Ян, почему-то мне кажется, ты человек рисковый, даром что поэт, давай начистоту…

– Давай.

– Понимаешь, я за «Говнюком» уже несколько лет охочусь, а тут такой случай. Жаль упускать.

– Ну…

– А что, если его взять да и швырнуть?

– Не понял?..

– Ну, кинуть. Деньги забрать, а мэром не делать.

– Зачем?

– Шестьдесят тысяч уже не деньги?

– Он их и так отдаст.

– Отдает он их все ж не лично тебе, а на ремонт терема. К тому же не наличными, а перечислением. Согласись, это разные вещи. Что-то я сомневаюсь, чтобы у тебя имелась в запасе надежная фирма в Балуйске, на чей счет эти деньги можно было бы перечислить. Заметь, в другой город «Говнюк» перегонять свои кровные доллары не станет. А у меня все это есть. Вот и выходит, что без меня тебе придется «Говнюку» отказать. Логично?

Шубин согласился:

– Логично. Только кто тебе, Лёня, сказал, что я хоть как-то заинтересован в его деньгах?

– Видишь, не заинтересован, а должен бы. Деньги-то на дороге валяются! Чего же не поднять? Для видимости вокруг выборов посуетишься, а там кто тебе предъявит, что люди не так проголосовали, как того «Говнюку» хотелось? Соглашайся! Ведь всё равно отказать ему собирался.

Шубин думал долго.

– Безусловно, в твоем предложении здравый смысл присутствует. С «Говнюка» грех не взять. Ладно, Лёня, оставь телефон, перезвоню.

Через пять минут, совершив в обратном порядке ритуал очередности посадки в автомобили, рэкетиры уехали.

В комнату осторожно заглянула Ольга.

– Забирайте очередное поступление, – указал Ян на деньги.

– Да откуда же?

– Вошел в воды бискайские и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не порвалась сеть.

– Очень доходчиво объяснили, – улыбнулась девушка.

Шубин заложил руки за голову.

– Суть не в том, откуда деньги. Суть в том, что скоро нам предстоит покинуть милый Балуйск, видимо, навсегда. А жаль… Да где же, в конце концов, Врубель? Никогда не прощу себе, если с ним что-нибудь случится. Неугомонное существо!

Хорунжий посмотрел на часы.

– Полчетвертого. Сегодня время идет медленно. Вообще, что это такое – время? Ольга, представьте часы, в которых маятник находится в непрерывном движении. Вы слышите, как они исправно тикают и от того спокойны – время идет. Но, подняв глаза, вдруг замечаете, что стрелки стоят на месте. Понимаете? – часы тикают, а стрелки стоят. В этом случае идет время или нет? Не об этом ли говорилось: «Остановись мгновенье»? Потом, позже, может быть намного позже, вы снова запускаете стрелки, и ваши часы опять идут, как положено. В этом случае они будут показывать совсем иное, чем в соседних домах, время. У вас – семь, у них – девять. Где правильно?

Ольга ответила без запинки:

– Конечно, у соседей.

– Не уверен, – не согласился Ян. – Вот так постоят стрелки при работающем маятнике, а потом вдруг возьми и проявись в человеке криптомнезия и ксеноглоссия, и выбросит мозг невесть откуда взявшиеся глубоко затаенные знания. И окажется, что время не стояло, а очень далее шло. Да где же Аристарх?!

В дверь постучали и на пороге показался Иван Иванович Швиридов.

– Есть кто в доме? – спросил он и, не дожидаясь ответа, шагнул в комнату, оставив двери открытыми. В коридоре за спиной председателя городской администрации послышались тихие шаркающие шаги.

– Догоняйте, сват, художники дома, – обернувшись, бросил Швиридов в сторону коридора.

Ольга и Ян уставились на дверь. Человек в коридоре несколько раз сухо по-старчески кашлянул и, подобрав руками рясу, ступил через порог – это был отец Павел.

Войдя в комнату, батюшка поднял правую руку и поискал глазами икону по углам. Не найдя ее, перекрестился на черемуху за окном.

– Федора все по болотам черти водят, ишь для лика Господнего места в доме не найдет… – недовольно изрек он.

– Не ожидали, хозяева? – улыбаясь во весь рот спросил Швиридов.

– Отчего же, – ответил Ян. – Не скрою, что ждал вашего появления дней эдак через пять. Тем не менее, весьма рад. Присаживайтесь!

– В таком случае накрывайте стол, – Иван Иванович передал Ольге принесенную с собой сумку. – Не пристало русским людям в креслах через пустоту беседовать.

– Не знал, что вы с батюшкой в родстве состоите, – сказал Шубин, дожидаясь, пока Ольга достанет из швиридовской сумки водку и принесет закуску.

– А мы, Яша, недолго состоим, – объяснил отец Павел. – Иван Иванович выдал дочь за моего сына. Вот у нас и образовалось небывалое единение власти с духовенством. Кстати сказать, для твоего дела от него одна сплошная выгода.

– Да, да, – подтвердил его слова Швиридов, усаживаясь за стол, – нашу миссию можете считать официальной. Доконали вы меня теремом. Сдаюсь! Завтра приходите в мэрию, будем заключать договор. Раз уже и силы небесные на вашу сторону встали. Остужевского, подлеца, со свету сживу! Я ему объясню «доколе» человек может считать себя редактором. Ну, да ладно, не будем о плохом. Наливай, Павел.

Через полчаса, когда под руководством скорого на розлив священника было выпито весьма изрядное количество водки, ушедшая в сторону от повседневных дел беседа вернулась к терему.

– Ну, вы хоть мне-то правду скажете, что там вчера во время освящения за чудеса произошли. Людей послушать, так чуть ли не явление Христа народу? – спросил Швиридов.

– Ведь, правда все, – не моргнув глазом, соврал отец Павел. – Вишь, Ваня, какую силищу слово молитвенное имеет – перекрытия не выдерживают. А уж когда дух святой в образе голубя над руинами воспарил, так и слова у людей кончились – всем миром петь стали.

– Ясно. Сейчас терем превратился в серьезную политическую карту. Горнюка у вас еще не было? – обратился Иван Иванович к Яну.

– Приезжал перед обедом, – ответил тот.

– Внедряться?

– Не знаю. Дальше знакомства разговор не шел. Пообещал заглядывать.

– Осторожнее с ним, очень хитрый человек. Не заметите, как всю реставрацию под себя приберет. Появится – гоните в шею! Администрация города берется финансировать восстановление, так вы уж, пожалуйста, не допускайте частный капитал. Нельзя на святое дело грязные деньги употреблять. – Швиридов взглянул на часы. – Однако засиделся я у вас. Пора и честь знать. Павел, ты со мной?

Батюшка предпочел накрытый стол и общество Яна.

– Ты, Ваня, в суете. Мы с Яшей лучше о вечном поговорим.

Иван Иванович вышел. Вслед за ним ушла в свою комнату молчавшая со времени прихода гостей Ольга. Отец Павел быстро заменил рюмки двухсотграммовыми гранёными стаканами и налил в каждый до половины.

– Ну их всех к ядреной матери! Сват тоже гусь еще тот. Чудесами Господними интересуется, а сам только и думает, как бы «Говнюк» его в кресле не подсидел. Давай, брат Яша, водочки выпьем. С тобой она мне хорошо идет. За столом душа родное ищет…

– Ну, уж впрямь и родное, – улыбнулся Ян. – И пьем-то всего в третий раз.

– Не скажи, душа лучше знает, пьется – значит, родное!

Выпили.

– Хочу тебя спросить, честно ответишь? – закусывая, посмотрел батюшка на Шубина.

– По-возможности.

– Кто ты, Яша?

– В смысле?

– Не знаю, как объяснить, – отец Павел поискал нечто неведомое правой рукой в воздухе. – Чем-то ты отличаешься от остальных людей, а чем не пойму. Неуловимое что-то, но не отталкивающее, я бы почувствовал.

– Не знаю, батюшка.

– Может быть, ты за флажки зашел?

Ян задумался.

– Эту фразу следует понимать так, что я лишился моральных устоев, или что не чту государственных законов? О чем спрашиваете?

– Не ушел ли ты от людей?

– В одиночество или к кому-то?

– Чтобы уйти, как ты говоришь, «к кому-то», нужно чтобы этот «кто-то» тебя еще и принял. Похоже, от людей ты ушел, а дальше и сам не знаешь, что будет. Как в песне, от одного берега отбился, к другому не пристал и барахтаешься в мутной воде посередине. Смотри, унесет так далеко, что не выберешься!

Ян не разделял серьезности священника.

– Хм, интересно… Ну, а если бы я, к примеру, в монахи подался? – спросил он с улыбкой на лице.

– Не улыбайся. Думаю, это для тебя лучший выход.

– Ладно, поговорим серьезно.

Ян встал и стал ходить по комнате вдоль стола.

– Вы, батюшка, одобряете такой путь?

– Безусловно.

– Конечно. По-другому быть не может, ведь вы священник, а во всех ведущих религиях мира отрешение от земного считается вершиной благочестия для человека. У нас, христиан, – это монахи-схимники, у мусульман – дервиши, о буддизме говорить не будем, там вообще гвозди жрут, чтоб хлебом не питаться. Самое удивительное, что эта называется полным общением с Господом Богом. Я доходчиво говорю?

– Куда уж доходчивей.

– Ну, а лично вы, отец Павел, священник церкви Андрея Первозванного, согласны, что уход в пустыню есть уход кратчайшей дорогой к Богу?

Священник не очень уверенно произнес:

– Пожалуй, да.

– А где же ваша хваленая любовь к ближнему? Кого в пустыне любить? Ящериц? Или – заочно? Ведь от нее, любви, тоже отвернуться придется, чтоб на Небо, либо на свой пуп смотреть не мешала. Что-то тут не сходится. Вот вы, батюшка, человек верующий и умный, можете мне сейчас сказать, что все-таки важнее для человека, стремящегося к вечности, – любовь к людям или полный уход от всего земного для общения с Богом?

Отец Павел нахмурился.

– Яков, не мудри. Важнее Господа нет ничего!

– В таком случае, почему в человеческой жизни так четко прослеживается замкнутый цикл добрых и злых поступков? Как вы сами недавно весьма справедливо подметили, зло всегда возвращается к выпустившему его на свет человеку, ну и добро, конечно, тоже, но не всегда. Впрочем, добро, наверное, вернется там, за чертой. Кстати, уж не отсюда ли пришли восточные джины, которые являются рабами не кого попало, а конкретно человека, выпустившего их из бутылки?

Отец Павел помотал седой головой из стороны в сторону.

– И так все мозги заплел, не уходи от темы. Только джинов нам тут не хватало!

– Ладно, вернемся. Я к чему веду, не кажется ли вам, что возвращаемость добра и зла ясно указывают, что Небо жаждет именно нашей любви к ближнему, ведь ничем земным ее объяснить нельзя? Ну, не законом же сохранения материи, в самом-то деле! Назовите мне что-либо подобное, указывающее на перст Божий, который бы направлял человека в скит, и я немедленно соглашусь, что главное в вере – это уход от земных дел ради общения с Небесами. Прошу учесть, что прямые явления ангелов схимникам в счет не приму, поголодайте месяц-другой, так еще и не то увидите! Слов нет, после кактусов город солнца ясно виден, а без них?

Отец Павел тоже поднялся из-за стола и вслед за Яном зашагал по комнате.

– Что тебе, Яша, спокойно не живется? Не понимаешь чего-нибудь – возьми Святое Писание и читай, там обо всем сказано.

– На хрена же, в таком случае, Бог нам мозги дал? Кажется, для того, чтобы мы ими думали. Или нет? Или думать все-таки можно, но так, по мелочи, до определенной черты? Так и черта эта в нашем сознании тоже ведь проведена: мысль человеческая может развиваться до понятия «бесконечность», дальше хода нет. Вот она-то и есть данной нам от Бога границей познания бытия. Почему же вы постоянно пытаетесь переместить эту черту вниз? Или я неправ? Почему мир устроен так, что чем меньше у человека мозгов, тем больше шансов он имеет в глазах общества стать отличным парнем вроде Алеши Карамазова, а уж если их больше, то его обязательно в Иваны Карамазовы уводит? Не все же сомнения заводят в тупик, есть и такие, что выводят на свет. Скажите, Библию писали умные люди? – выкрикнул Ян последнюю фразу и резко остановился, ожидая ответа.

Не ждавший такого от хорунжего отец Павел уда­рился головой ему в спину.

– Конечно. Очень умные! Даже, я бы сказал, немыслимо умные…

– Им мозги мешали правильно понимать отношение людей к Небу и друг к другу. Почему же мне отказывают в праве во всем разобраться лично? Почему я должен целиком полагаться на древних незнакомцев?!

Шубин кричал, не обращая внимания, что под окном супонинского дома остановились несколько случайных прохожих.

– Яша, Библию писали ангелы. Люди лишь водили пером по бумаге, – спокойно пояснил отец Павел и закрыл форточку.

– Как просто! Немыслимо умные радиотелеграфные аппараты системы «Матфей», «Лука», «Марк» и «Иоанн». В таком случае, почему вы изначально отвергаете маленький сетевой приемник с коротким названием «Ян»?

– Ошибаешься, Яша, не отвергаю! Скажем так, именно в твоем случае допускаю возможность. Но для этого приемнику с коротким названием «Ян» следует удалиться во чисто поле…

– Поле за флажками или перед? – перебил рассуждения священника Шубин.

– Подожди с флажками… Следует удалиться во чисто поле, настроить антенну на небеса и лет двадцать в холоде, голоде и одиночестве ждать эфира. А ему ведь некогда, его земные дела держат.

– Если все-таки пойдет и дождется?..

– Тогда обзовет ангела галлюцинацией, разложит свои двадцатилетние ощущения по полочкам, да еще перед смертью и психиатрическое пособие издаст, оправдывая бесцельность проведенных в поле лет. Либо, хуже того, ангел явится не из того места, откуда ожидался, что при таком образе мыслей весьма вероятно. Настроится тогда приемник «Ян» на волну человечества, да и сморозит ни к селу ни к городу «Бог умер», либо что-нибудь подобное.

Ян, усевшись за стол, потянулся к бутылке.

– Что же, вполне могу и не разобраться откуда. Вероятно, при откровениях аналитический склад ума – деталь лишняя. Но вы так и не ответили, где чисто поле находится – за флажками или все-таки перед?

Отец Павел сокрушенно вздохнул:

– Сердце верить не хочет, но, опираясь на прожитые годы, ум подсказывает, что направляясь в то поле, флажки придется перешагнуть.

– То-то и оно! Думаю, чтобы правильно понять ВСЁ, нужно отбросить все, что поняли до тебя. Следовательно, и условность, которую принято называть «моральными устоями», тоже. Нельзя дозволить мозгу блуждать в лабиринтах чужих выводов…

 

Ночью старались уснуть. Оказалось, что без заливистого храпа из комнаты художника это сделать невозможно. А храпа не было.

Горел свет и во флигеле майора. Вечером Федор Михайлович побывал в домах всех присутствовавших на ночном застолье ветеранов, однако выяснил лишь то, что прошлой ночью Витольд Аристархович проводил последних из засидевшихся гостей до центра Балуйска и пешком направился обратно. Дальнейшую его судьбу Супонину узнать не удалось.

Отчаявшийся Ян звонил в морг, где ответили, что за прошедшие сутки неопознанных трупов весом более ста килограммов не доставляли. Не было художника и в больницах.

Утром, лишь только в доме успел повиснуть огромный знак вопроса «Что делать?», открылась входная дверь и из сумерек коридора, где слышался звон падающей на пол посуды, выплыла неповоротливая громада фигуры Симановича-Винского. За спиной художника шуршало юбками что-то неясное.

Витольд Аристархович сверкал, как старый грузовик после капитального ремонта. Его внешний вид говорил о настойчивом вмешательстве какой-то неизвестной Яну и Ольге силы. Казалось, все время отсутствия его стригли, брили, купали и обстирывали. Давно не знавшая утюга одежда художника была выглажена до степени порезоопасности на стрелках брюк. Произошли изменения и в его душе: второй месяц не знавшее улыбки лицо Симановича-Винского улыбалось каждой своей морщинкой и выражало то, что девушка и хорунжий меньше всего ожидали на нем увидеть этим утром – счастье. Темные круги под глазами говорили, что проведенное вне супонинского дома время Витольд Аристархович, скорее всего, не спал, но усталости в нем не чувствовалось.

– Здорово, станичники! – весело произнес он.

– Здравствуйте, – ответил Шубин. – Что это вы без гармошки?

Симанович-Винский гордо проигнорировал вопрос Яна и по-гагарински помахал рукой обрадовавшейся его появлению Ольге.

– Друзья мои, разрешите представить вам интереснейшего человека…

Художник отступил в сторону, и взорам Шубина и Натковской предстала прятавшаяся за его спиной крохотная женщина лет пятидесяти пяти. Рядом с Витольдом Аристарховичем она смотрелась как провинившаяся, однако не раскаявшаяся первоклассница. Искусственно-белые кудри падали на искусственно же освобожденное от морщин лицо. Не лишенный старческого озорства взгляд заявлял права на стоящего с видом укротителя тигров Симановича-Винского.

– Венера Васильевна, – торжественно чеканя слова, произнес художник. Интонация, с которой он это сказал, скорее, подходила для фразы «овсянка, сэр» из уст английского дворецкого.

– Здрасте, – чирикнула «интереснейший человек» и вопросительно посмотрела на Яна и Ольгу, видимо ожидая соответствующей реакции.

За ответным «Добрый день» из уст Яна наступила тишина, которую, очень вовремя, прервало появление Федора Супонина. Войдя в дом и с порога обратив внимание лишь на то, что бросалось в глаза размерами, майор обрадовано воскликнул:

– Витольд, ну слава Богу, а мы уже!.. Так надо ж… Сейчас… Я мигом! В магазин тюльку завезли. Эх, под тюлечку, да под картошечку!.. – Тут его взгляд упал на Венеру Васильевну, и предложение о тюлечке и картошечке окончания не обрело. Вместо этого осекшийся Федор Михайлович угрюмо поздоровался:

– Здравствуй, Варвара.

Превратившаяся в Варю Венера задумчиво возвела выцветшие очи к потолку и произнесла:

– Тюлька, тюлька… – секунду помолчала, как бы вспоминая, повторила: – Тюлька. – И наконец, видимо, так и не найдя дающего полную уверенность ответа, спросила Витольда Аристарховича: – Тольдик, тюлька – это маленькая рыбка, которую едят алкоголики? Или я ошибаюсь?

– Да, Венера, – умиленно подтвердил тот.

В наступившей затем тишине не хватало лишь одиноко жужжащей мухи, без нее немая сцена казалась незавершенной.

Стараясь вывести художника из неловкого положения, Ольга предложила полным напускного веселья голосом:

– Может, чаю выпьем?

– Да, да! – обрадовался Витольд Аристархович. – Сейчас я чайник поставлю…

Уйдя на кухню, он загремел там посудой, затем, вероятно вспомнив, что оставил Варвару с незнакомыми людьми, позвал:

– Венера, иди сюда.

Женщина, гордо подняв маленькое личико, последовала на зов.

– Аристарх, подите к нам, – громко сказал Шубин.

Выходя из кухни, художник обронил через плечо:

– Венера, закипит – выключишь, – в его голосе слышались нотки победителя и собственника.

– Кто ЭТО? – спросил Ян, делая ударение на слове «это».

– Друзья мои, – скорее, пропел, чем выговорил Витольд Аристархович, – вы не поверите. Давече иду я по ночному чужому городу и чувствую, как за каждым окном затаилась простая человеческая жизнь. Пусть вы скажете мещанская, пусть! Но такая меня в тот момент тоска взяла… И камень на сердце. Ведь за каждой занавесочкой, за каждым стеклышком – тепло. Помню, подумалось, почему же я, как пес бездомный, по свету рыскаю, чего ищу? Думаю, зайти бы прямо сейчас за угол, да и… – в петлю на осине.

– Я бы предпочел клен, коль эвкалипта нету, – вставил Шубин.

– Не успел подумать, – продолжал художник, не обращая внимания на реплику Яна, – а ноги так сами за тот угол и несут. Кажется, уже и не хочу я туда идти, а они несут. Они, оказывается, меня навстречу судьбе несли. Вижу, стоит за углом женщина. Маленькая такая, одинокая, печальная …

– Чего же она там за углом стояла одна в столь поздний час? – резонно поинтересовался хорунжий.

– В том-то и дело! Не знаю… Тайна! Я не спрашивал. Неудобно в душу лезть. Могла же быть у нее личная жизнь и до моего появления. Но драма тут сокрыта глубокая, потому что от печали у нее даже глаза мутились, – это я в свете фонаря разглядел.

– Да с третьей смены Варька ехала, спать, видать, хотела. Она на хлебозаводе работает, – объяснил Супонин.

Из глубины кухни раздался голос:

– Тольдик, кипит – это, когда пузырьки идут?

– Тьфу! – сплюнул под ноги прямолинейный майор.

– Да-а! – пропел Витольд Аристархович.

– Тольдик, вы ей о своем отношении к свиньям и домашнему хозяйству говорили? – строго спросил Шубин.

– Разумеется.

– Ясно. Значит так, чтоб вашей Венеры Балуйской через пять минут в доме не было. Между прочим, пока вы обретали венерический уют за занавесочками да стеклышками, мы с Ольгой все морги и больницы обзвонили. Сердечно рады встретившемуся вам счастью! Желаем жить-поживать да добра наживать! Буду нужен, я во флигеле. Пойдемте, майор.

Дойдя до двери, хорунжий обернулся:

– Извините, Ольга, не могу удержаться от краткой характеристики происходящего – трандец! – и вышел из комнаты.

Через час, когда в доме никого, кроме Яна и Ольги, не осталось, хорунжий бегал по комнате.

– Залитый солнцем порт! – кричал он. – Вы еще успеете создать свою картину! Ваганьковское кладбище! Мужчина в одночасье предавший огню все, что считал неправильным! И что же?! Вот результат – крашеная перекисью Варвара Балуйская! Ольга, вы понимаете, что произошло?!

Ольга сидела на диване, не разделяя пережива­ний Яна.

– Нет, не понимаю, – честно призналась она.

– А я понимаю! Вывод один, как я сразу не догадался, – нам нельзя останавливаться. Только движение. Идти, бежать, лезть, ползти в конце-концов, но не стоять на месте! Все. В принципе, решение было готово еще вчера, сегодня оно лишь созрело окончательно.

Ольга не выдержала:

– Да что же произошло? Кажется, Витольд Аристархович встретил свою судьбу. Почему вы сердитесь?

– Не смешите меня! От этой судьбы он через месяц от отчаяния дом сожжет. Неужели вы до сих пор не сообразили, что Аристарх не создан для того, что принято называть нормальной человеческой жизнью? Он – художник, и этим сказано все! Художник, всю жизнь страдающий от невостребованности. Разве можно такому человеку решиться впервые строить семейное счастье на шестьдесят третьем году жизни?! Как не понять – это невозможно. Впрочем, пусть поступает, как находит нужным. Вы, Ольга, со мной? – Ян остановился напротив дивана и посмотрел девушке в глаза.

– Да, – не задумываясь, ответила она.

– Ну, и отлично! Продолжаем действовать по заранее намеченному плану. Кавалерию перевести на усиленный рацион. Овса не жалеть, и быть готовым к внезапному выступлению. Иду к Швиридову. Сегодня решится многое…

 

VI.

Выйдя из мэрии, Ян остановился на перекрестке и огляделся по сторонам. «Да, в этом городе деньги найти значительно легче, чем телефон», – сказал он, обращаясь к стоящему неподалеку памятнику композитору Чайковскому, и медленно пошел вдоль центральной раздолбанной улицы, на домах которой висели подкрашенные когда-то таблички с надписью «Проспект Строителей»; под словом «Строителей», дополняя текст прошлыми целями, из-под краски проступало слово «коммунизма».

Вопреки ожиданиям телефон был обнаружен, и хорунжий вошел в будку с выбитыми стеклами. Там он достал из кармана записную книжку, нашел в ней номер телефона Леонида Росомахи, поднял трубку и начал быстро крутить диск.

– Алло, Леонид, – сказал через минуту. – Звоню из таксофона, потому буду говорить кратко. Вы готовы принять деньги от Горнюка и превратить их в наличность? Хорошо. Диктуйте МФО Банка и расчетный счет.

Следующие несколько минут Ян молча слушал и делал записи в блокноте.

– Все понял. Записал, – сообщил он микрофону, пряча блокнот в карман. – Теперь слушайте мои условия. Сегодня вечером вам перечислят двадцать или тридцать тысяч. Через неделю – остальное. Делим поровну, но первым деньги забираю я. Согласны? Отлично. Подождите прощаться, еще не все. Мы можем одновременно с этим получить перечисление и из другого места? Очень хорошо. Слушайте внимательно: еще двадцать тысяч завтра поступят на счет от горадминистрации. Там шестьдесят тысяч в три этапа. Если операции перечисления пройдут без заминок, послезавтра утром деньги будут у вас. Немедленно пошлете за ними своего главного бухгалтера, пусть получает наличность и непосредственно под банком передает мне. Повторите, не понял? Нет, охрана не нужна, справлюсь сам. Плохо слышно… Нет, мэрии можете не бояться, терем-то действительно будет отреставрирован. И последнее, Леонид, помнится вы говорили, что контролируете несколько балуйских предприятий, нельзя ли сделать так, что­бы их руководители позвонили или нанесли визиты нашему Горнюку и заверили его в том, что он может рассчитывать на них в предвыборной борьбе? Лучше, чтобы при этом они ссылались не на Лёнчика Росомаху, а на поэта Нафанаила Мирянина. Легко организовать? Вот и отлично! Занимайтесь. Постарайтесь сделать так, чтобы эти визиты или звонки были сделаны сегодня в первой половине дня. Кажется, переговорили обо всем. Вечером позвоню. До свидания. – Ян повесил трубку.

 

Сидя под черемухой, Ольга предавалась мечтам. Задумчивые голубоглазые брюнеты бродили в них толпами, сверкал огнями зал, и усыпанный цветами оркестр играл что-то невероятно прекрасное. В момент, когда вступали баритоны, улица за ее спиной наполнилась шумом автомобильного двигателя – возле калитки остановилась почти новая «Волга» цвета спелой вишни. Подтверждая реальность Ольгиной мечты, из водительской двери на пыльную балуйскую обочину вышел именно голубоглазый брюнет – Ян Шубин.

– Готовы ли вы в путь, графиня? – спросил он.

– Всегда.

– И вам не жаль навеки оставляемых поклонников? Подумайте о том, что слезы могут выжечь глаза нашего пылкого майора, путем ускорения старческой катаракты.

– Мне жаль навеки оставляемого, не менее пылкого Витольда Аристарховича.

– Не упоминайте при мне это недостойное имя! Кто бы мог подумать?! Результатом восстановления из руин древней балуйской святыни стало рождение предателя. Легок на помине! Прошу посмотреть на дорогу – вот и он. К счастью без Венеры…

Важно ступая своими огромными ногами, по направлению к дому майора Супонина шагал Симанович-Винский. Как и в прошлое появление, его одежда была тщательно выглажена. Голову художника покрывала новая фетровая шляпа мышиного цвета. Через минуту он вошел в калитку.

– Вот этого и вовсе не пойму? – спросил у него Ян. – К чему в июле этот жаркий головной убор?

– Из магазина я, не в руках же нести, – резонно ответил Витольд Аристархович. – Чья машина? – поинтересовался он, кивая головой в направлении вишневой «Волги».

– Уже два часа, как наша, – ответил Ян. – Аристарх, у меня последний вопрос, постарайтесь не спешить с ответом, и то, что услышите, хранить в строжайшей тайне. Дела обстоят так, что завтра мы с Ольгой навсегда покинем Балуйск. Машина куплена именно с этой целью. Вы твердо решили остаться или все-таки победит здравый смысл и уедете с нами? Прошу сто раз подумать, прежде чем отвечать.

Витольд Аристархович тяжело опустился на коло­ду, напускная бодрость мигом оставила его.

– Извините, Ян, и вы, Ольга, я остаюсь. Не судите строго, позвольте встретить старость в тихом городке с лихим названием Балуйск.

Лицо Яна окаменело.

– Ваша старость наступила сегодня, сразу же за этим решением. Признаюсь, опечален таким исходом Проведенные вместе дни не миновали даром – я успел к вам привязаться. Но, дело ваше. Ольга, что у нас с кассой? – обратился он к девушке.

– Десять тысяч от мужчины в иномарке, полторы – от молодых людей в кожаных куртках и около трех осталось от авторского вечера. Всего чуть больше четырнадцати тысяч долларов.

– Приказываю выдать их все без остатка писарю нашей непобедимой кайластуйской сотни.

Натковская ушла за деньгами. Хорунжий подошел к Витольду Аристарховичу.

– Встаньте.

Тот поднялся с бревна. Ян, высоко закинув руки, церемонно обнял его за шею.

– Все, Аристарх, больше не свидимся. Желаю счастья! Сюда не приходите. Будут спрашивать, скажите, что познакомились со мной и Ольгой на балуйском вокзале. Ну, а цель своего приезда придумайте самостоятельно. Первое время деньги никому, даже Венере, не показывайте.

– Когда вы уезжаете? – спросил расчувствовавшийся художник.

– Завтра утром.

Ольга вышла из дома со свертком в руках. Отдавая его Витольду Аристарховичу, она старалась сдержать слезы, но одна слезинка все же не удержалась и выкатилась из глаза на щеку.

– Прощайте, Витольд Аристархович, – тихо сказала она. – Вы – настоящий живописец. Старайтесь жить весело.

– Вижу, мои уроки не пропали даром, – стараясь разрядить обстановку, бодро произнес Шубин. – И все же, Врубель, кажется, вы совершаете ошибку. Подумайте о том, что теперь вы никогда – понимаете ни-ког-да – уже не увидите, к примеру, море. А мы с Ольгой через трое суток будем стоять по колено в прозрачной соленой воде, смотреть, как на горизонте тонет последняя краюха солнца и говорить о том, что где-то из воды выходят неприкаянные души погибших когда-то флибустьеров. Что ж, оставайтесь в Балуйске. Торжественную часть считаю законченной. Ухожу в дом. Ольга, прощайтесь с Аристархом, через пять минут жду вас в комнате, будем составлять план отъезда.

 

К вечеру на город опустился туман. Тяжелые сизые клубы, путаясь, плавали между домами, ставя под сомнение реальность и предоставляя балуйцам какой-то отрезок жизни прожить в мире, где неведомое начинается не за горизонтом, а рядом, всего в нескольких шагах.

Шубин и Натковская, сидя в комнате у окна, наблюдали, как постепенно дом за домом мутная пелена ворует у них улицу.

– Ян, – спросила девушка, – может быть, вы объясните, что плохого в том, что Витольд Аристархович поддался простым человеческим чувствам и решил строить семью?

Хорунжий ответил, не отрывая взгляд от тумана:

– Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки. Естество свое берет!

– Напрасно вы так, – сказала девушка, тоже не отводя глаз от тумана. – Он – по зову души. Слов нет, жаль, что старика теперь с нами не будет, но я рада за него. Может еще и детей успеет родить, невзирая на возраст.

Ян грустно улыбнулся:

– У того же Платонова один из героев не имел детей, стараясь не усложнять историю потомством. Понимаете, какая веская была у человека причина бездетности? Аристарх уже пытался жить, как все люди, и что же – по счастливой случайности сгорела не вся Новая Выставка, лишь его усадьба. Думаю, ветер не в ту сторону был. Сегодня он свиней ненавидит, а через месяц станет с не меньшим пылом ненавидеть маленьких крашеных перекисью водорода женщин предпенсионного возраста. Беда в том, что нас рядом уже не будет. И никого не будет, кто мог бы помочь. И ляжет витязь костями на распутье под надписью «налево пойдешь…».

В тумане за окном наметилось какое-то поначалу непонятное Яну с Ольгой движение. Через миг из него стали выплывать размазанные фигуры людей в военной форме, которые двигались от калитки за черемухой по направлению ко входу в дом.

Комната наполнилась предводительствуемыми майором Супониным ветеранами. От обилия серо-зеленых мундиров в комнате явственно запахло порохом и неуставными отношениями.

В обличии отставников чего-то явно недоставало. Отсутствовала какая-то привычная деталь. Хорунжий сразу не определил, что именно, но несоответствие отразилось и на выражении их лиц – в глазах ветеранов стояла смешанная с грустью гордость.

Войдя в комнату, офицеры немедленно образовали некое подобие выгнутой дугой шеренги, от которой отделился седой полковник с парашютиками в петлицах и большой, напоминающей телевизор шкатулкой в руках. Он сделал три четких строевых шага к Шубину и торжественно протянул ему шкатулку.

– Совет ветеранов Российской Армии просит вас принять на восстановление княжих палат Ростиполка Строителя самое дорогое, что у него есть.

Беря шкатулку, Ян наконец-то осознал сущность произошедшей с ветеранами перемены – на них не было орденов и медалей. На местах, где еще вчера блистали золотом, серебром и платиной боевые награды, сейчас виднелись рваные, словно следы от маленьких осколков, дыры.

– Пусть наша кровь вольется в строительный раствор терема и послужит напоминанием о воинской доблести балуйцев грядущим поколениям, – перешел на крик полковник.

– Да что ж вы кричите-то? – почти прошептал Ян изменившимся хриплым голосом.

– Привык – армия, да и, демобилизовавшись, пивом торговал, там другого тона не понимают, – сообщил ветеран.

Шубин открыл шкатулку. До половины она была заполнена орденами и медалями. Сверху лежали три звезды Героя Советского Союза и огромный орден Афганской Революции.

– Ваш? – спросил он полковника, указывая на орден.

– Мой, – ответил тот и посмотрел в сторону.

Из строя вышел майор Супонин и положил на стол пачку аккуратно сложенных купюр.

– Деньги из урны для пожертвований, – доложил он казенным голосом. – Что вы думаете? – больше четырех тысяч собрали, и это еще не все, сбор продолжается.

Не обращая внимания на деньги и слова майора, Ян смотрел в шкатулку тупым неподвижным взглядом. От его лица отлила кровь, руки начали мелко дрожать.

В комнате наступила тишина, лишь металлические награды, аккомпанируя движению рук хорунжего, издавали тихий серебряный звон. Казалось, за деревянными резными стенками, подобно машинкам в аттракционе, звеня бубенцами, скачут несколько удалых русских троек.

Ян, пошатываясь, подошел к столу и поставил па него шкатулку. Бубенцы затихли.

– После, – сказал он. – Все после. Извините. Завтра. Сейчас не… Извините. – И, уперевшись взглядом в стену над входной дверью, пошел сквозь строй ветеранов. Те послушно освободили ему дорогу.

Ольга выбежала вслед за хорунжим.

– Оставайтесь в доме, – бросила она через плечо отставникам.

– Не удивляйтесь, – пояснил соратникам майор Супонин. – За последние пару недель я понял, что настоящие поэты очень сильно отличаются от обычных людей.

За порогом начинался туман, из которого к Ольге долетали слова Яна:

– Господи, ну почему эти проклятые идиоты обязательно должны все испортить?! Зачем ты вложил это в их изувеченные фуражками головы? Так хорошо все начиналось…

С каждым произнесенным словом голос Шубина становился все тише и тише. Наконец, он упал настолько, что Ольга перестала понимать смысл произносимого.

– Ян, оденьтесь, простудитесь, – догнала она уходящего все дальше в туман и сгущающиеся сумерки хорунжего.

– Умоляю, не идите за мной, будет только хуже… – попросил Ян.

Вспомнив воробьиную ночь, девушка вернулась в дом, быстро выпроводила ветеранов, села у окна и стала смотреть в туман.

А Ян шел вперед, не разбирая дороги, иногда натыкаясь на выплывающие из пелены телеграфные столбы и деревья; шел и никак не реагировал на эти столкновения, молча обходя очередное препятствие.

Из-под его ног выскочила кошка, мяукнула и мгновенно ввинтилась в придорожные кусты.

Миновав последний балуйский дом, Ян вышел на поле созревающей гречихи и побрел прочь от города. Ноги намочило росой. За его спиной оставалась полоса поднимающихся ветвистых стеблей.

На поле тумана почти не было – свежий, дующий с востока ветер не позволял летящим клубам сливаться в серую пелену, и над головой хорунжего взошла полная луна.

Она была единственным, на что Шубин нашел силы обратить внимание: увидев растушеванный туманом диск, он опустился на мокрые колени, поднял лицо к небу и застыл.

Вдали заухал филин. В гречихе шуршали полевые мыши. Город давал о себе знать чуть слышными металлическими звуками работающего ночью завода на окраине.

Ян сидел, тревожно глядя в сторону, откуда дул ветер.

Наконец, далеко на востоке стали исчезать звезды: на край неба наползла тяжелая, смешавшая небеса с полем черная туча. Грянул первый раскат грома. Ян облегченно вздохнул. Глаза его загорелись. Он всем телом подался вперед и вверх – как бы принимая приближающуюся грозу на грудь.

Через десять минут тьма покрыла все небо. В поле вокруг Шубина впились пылающие стрелы молний. Начался ливень. Хорунжий вскочил на ноги, поднял руки и что есть духу закричал, обращаясь к ревущим, то и дело сотрясаемым громовыми раскатами небесам:

– Да вот же, рядом! Руку протянуть! Дай мне эти полметра! Жизнь забери, но дай!

Последнюю фразу Ян повторил бессчетное коли­чество раз. Он выкрикивал ее до тех пор, пока последние капли не упали в прибитую ливнем к земле гречиху.

Туча медленно уползла на запад.

Шубин упал на землю.

– Очередной отказ! – прохрипел он. – За что? До каких пор?! – Снова вскочил: – Яви хоть малую милость, срок скажи! Ты довел меня до ультиматума – даю год! Год выдержу, больше – нет…

В Балуйск хорунжий возвращался с рассветом. На краю города в кирпичной хибарке конечной автобусной остановки спал укрытый замызганной фуфайкой человек. Рядом с ним валялась пустая винная бутылка и почерневший сухарь. Рядом с сухарем – лужа не высохшей за ночь мочи.

Дойдя до хибарки, Ян остановился и долго смотрел на спящего бомжа.

– Не дай мне дожить до такого, Господи! Ну, а если уж придется, прошу, забери к себе, или куда там мне уготовано. Забери, не дожидаясь моей мольбы – я слабый человек, и в последний момент может победить тело. Да еще эта вечная проклятая мысль, что через пять минут все станет лучше …

 

Дом отца Павла пробуждал спящую улицу крика­ми трех взлетевших на чердак курятника золотистых петухов. Батюшка стоял здесь же, под курятником. На нем был старенький хлопчатобумажный спецовочный костюм и одетые на босу ногу калоши.

Увидев мокрого и грязного Яна, который спотыкаясь входил в калитку, священник побежал к нему.

– Что с тобой, Яша?!

– Все в порядке, батюшка. Это так, блажь, минутная слабость…

Слова «минутная слабость» отец Павел понял по-балуйски.

– Эх, Яша, Яша, – укоризненно покачал он головой, – и до дома дойти был не в состоянии. Нельзя так пить.

Батюшка втянул носом воздух, ожидая унюхать перегар.

– Я не пил, – отмахнулся Шубин. – Просто бродил всю ночь…

– Где? Где ж ты мог бродить под ливнем?

– Да за городом, в гречихе. – Общение со священником, а особенно вид трех петухов на крыше возвращали Яна к жизни. Его землисто-бледное лицо почти вернуло себе природный цвет, лишь черные круги под глазами остались на прежнем месте.

– Плохо мне, батюшка…

Отец Павел ничего не понял, однако же засуетился, схватил Яна под руку.

– Пошли, Яша, пошли! Пошли в дом. Сейчас я тебя в чувство приведу…

Войдя в избу, священник первым делом крикнул в сторону дальних комнат:

– Матушка, а включи-ка калорифер, будем вещи сушить!

– Да кто же среди лета калориферы-то жжет? – ответил женский голос из глубины дома.

– Цыц! Дело неотложное. Сюда не входи, тут мужик переодевается. Пошли, Яша, в кухоньку, я тебя чайком отпою, да стаканчик примешь.

– Спиртное не буду, дел много, – отказался Шубин.

В кухне батюшка содрал со слабо сопротивляющегося Яна мокрую одежду.

– Что ж на тебя одеть? Мое-то, пожалуй, не налезет… Ну, да ладно, Господь простит, одевай это, – протянул хорунжему чистую черную рясу и толстые шерстяные носки.

Одевшись, Шубин с любопытством взглянул на себя в зеркало. В нем стоял небритый измученный инок.

– Интересное вы, батюшка, нашли продолжение нашему давнишнему разговору об уходе человека в скит. Я и не заметил, как в рясе оказался. Сознаюсь, что сия странная одежда оказывает влияние на образ мыслей. Как бы это точнее выразить, умиротворяет, что ли, – сказал Шубин, отхлебывая горячий чай с малиной.

Отец Павел улыбнулся:

– Это одеяние, Яша, к каждому свой путь находит. К тебе оно пришло после бессонной ночи, к иным после бессонных десятилетий является.

– Откуда вам ведомо количество проведенных мной без сна ночей? – рассердился Ян.

– Не в том дело, Яша. Ты оставайся в ней, живи в этом богоугодном одеянии, сам же сказал – умиротворяет. Я ведь в той беседе ответ знал, не сказал только – смысла не видел, ты слышал одного себя. Сейчас скажу: в скит человек идет не ОТ людей, а ДЛЯ людей. Потому и идет, что человечество любит. Старается понять мироздание, и ближних на истинный путь вывести. Оставайся, Яша, в черном, очень оно тебе к лицу. Я тебя прямо сейчас же к братии отвезу…

Шубин нахмурился.

– Оставайся, Яша, в черном, будешь нашим королем… Не агитируйте батюшка, не готов. Может быть, и уйду, через год, не раньше. Сейчас я вам ответить пришел.

– На что ответить-то, Яша?

– Помните, вы спрашивали кто я?

– Помню.

– Вот и мне интересно кто я.

– Объясни.

– Кто я, кто я? Не знаю! Можете представить, не-зна-ю! Не имею ни малейшего понятия. Моя память оживает не как у всех людей с раннего детства, а с тридцатого октября почти пятилетней давности, коли считать от дня сегодняшнего. Начинается холодной лавочкой в промокшем от грозового ливня петербургском сквере над Фонтанкой. И мыслью в пустой голове почему-то о том, что кавалерия с фланга хуже, чем боевые слоны в лоб. И все… Понимаете, никаких сведений о двадцать девятом октября и всех днях ему предшествующих нету, как нет ни имени, ни фамилии. Только совершенно непонятные кавалерия и слоны. Открыл глаза – сквер, Фонтанка, старушка под зонтом да вода за воротом. Иногда я, кажется, подхожу в сознании к невидимой черте – это происходит, если гроза приходит в полнолуние, как прошлой ночью, – ступишь еще шаг и все вернется, и ногу уже заношу, и руками… – но нет, не достаю! Дал себе еще год, если не вспомню, действительно, уйду в скит. Нельзя сказать, чтоб совсем ничего не помнил. Всплывает временами – то три клена со свадебными лентами, то старинный дом в саду, то и вовсе – черный ризеншнауцер, и женский голос, от которого хочется плакать. – Яша, Яша! – непонятно кого зовет, то ли меня, то ли собаку. Думаю, скорее, все-таки собаку. Впрочем, может и меня… Я из-за этого и имя себе такое взял – Яков. Позже в Яна трансформировался. Ну, а фамилия с пивной банки приклеилась – есть такое пиво «Шубин» в Донбассе. Все, что имею на сегодняшний день – друзья, привычки, опыт и прочее, само собой разумеющееся в любом человеке, – нажил на протяжении последних пяти лет. Говоря упрощенно, – нахожусь в постоянном поиске. Как большинство жителей нашей планеты, ищу себя. С той лишь разницей, что ищу я себя не будущего или настоящего, а прошлого. – Выговорившись, Ян замолчал, тяжело дыша.

Отец Павел очень внимательно глядел на него.

– Ты что же и грамоту не помнил?

– Да нет, писать не разучился. С книгами сложнее, но достаточно прочитать название и память немедленно выбрасывает содержание. Конечно, не всех, вероятно, лишь тех, которые раньше читал. То же и с мировосприятием: за пять лет, кажется, восстановил интеллект полностью. Опять же утверждать не могу – сравнить не с чем, кто знает, каким он у меня был двадцатого октября.

Ян поднялся с мест. Ряса была коротка, лишь чуть ниже колен.

– Батюшка, я сегодня завезу вам некоторые вещи, прошу присмотреть за ними и, если не вернусь, отдать человеку, которым поздравит вас с днем святого Афиногена.

Выйдя из дома отца Павла, Ян внимательно оглядел высохшую и выглаженную попадьей одежду.

– Нужно признать, что религия и физкультура приучают к порядку, – сказал он, и бодро, будто не было бессонной ночи, зашагал к центру города.

Через полчаса хорунжий крутил диск телефона в здании балуйского главпочтамта.

– Алло, Илларион? – вскорости закричал он в трубку. – Здравствуйте, Ларик, это Ян! Да живой, живой, надеюсь многих пережить. И я рад. Ты чем нынче занят? Это хорошо, что ничем. Да нет, не бедности твоей радуюсь. Как Питер? Что из окна видно? Лужи? Инструмент не разучился в руках держать? Звоню из Балуйска, тут есть для тебя хорошая работа на полста тысяч. Всю зиму в «Стекляшке» пастись будешь. Не употребляешь? Ну, и как тебе действительность? Не смеши. Перейдем к делу: приедешь в Балуйск и зайдешь прямиком в кабинет мэра города, он будет ждать твоего появления. Смотри, если всплывет имя поэта Нафанаила Мирянина, знай, что это – я. Да нет, не вспомнил, просто на некоторое время превратился в поэта. Не отвлекайся! Ларик, с мэром заключишь договор о реставрации терема местного князя. Четырнадцатый век, сошлись на шестидесяти тысячах. Получишь деньги, набирай бригаду и приступай к работе. Погоди, это еще не все. В церкви Андрея Первозванного найдешь священника отца Павла. Поздравишь его с днем святого Афиногена и заберешь ящик, в котором найдешь шкатулку с наградами и деньгами. Наличку употребишь на реставрацию, а ордена вернешь в Совет Ветеранов Российской Армии майору Федору Михайловичу Супонину. Ты записываешь? Хорошо. Скажешь, что у Ростиполка своей славы достаточно. Тут объяснять долго, да и не нужно. Я бы сам вернул, но хочу им чуточку серого вещества добавить. Сейчас дай слово, что поступишь с балуйцами честно. Ну все, будем прощаться. Зимой наведаюсь в Питер. Конечно зайду! В «Стекляшку» по возможности не ходи. Кланяйся Исаакию, – Шубин повесил трубку.

 

VII.

Ольга сидела у окна и смотрела на улицу за черемухой. Часы на стене прокуковали полдень. Ожидая Яна со вчерашнего вечера, девушка извелась переживаниями. За ее спиной на столе лежал большой ощипанный гусь, за покупкой которого утром высылался Федор Супонин. Под столом стояли несколько бутылок коньяка и водка. В метре от стола белела простынями готовая постель. Все в доме ожидало его возвращения.

Наконец, вдали показался бросающийся в глаза издали знакомый галстук-бабочка в ярко-желтую крапинку. Хорунжий вошел в дом.

– Кто сказал, что будем спать? – заметив кровать, спросил он веселым, без тени усталости голосом.

– Ну, так… – начала обрадовавшаяся концу ожидания Ольга.

– Никаких «ну», спать будем на чужбине, родной Балуйск больше не увидит нас спящими, равно, как и бодрствующими. Где адвентист?

– Ушел в клуб.

– Это к лучшему. Нам прощания ни к чему.

– Неудобно как-то… – Натковская прошлась по комнате. – Нужно бы заехать.

Шубин засмеялся.

– Святая простота! Нужно не заезжать, а наоборот – объезжать десятой дорогой и стараться не попадаться на глаза. Итак, приступим! Вещи – в машину. Приготовить сумку для денег подвергнутого наказанию Горнюка. Стараниями балуйцев, а особенно ветеранов, Швиридов помилован. Нами одержана немаловажная победа – вчера я уговорил Горнюка перечислить на указанный счет половину денег. Думаю, тридцати тысяч на первое время хватит. Что встали? Сегодня время не ждет! Сегодня ждет бухгалтер Росомахи с деньгами под банком. В машину, графиня. Париж будет у ваших ног!

 

В обеденный час, когда балуйцы, покинув конторы, учреждения, фабрики и заводы, заполняют улицы, темно-вишневая «Волга», подпрыгивая на ухабах, выезжала из города.

Сидя за рулем, Ян сосредоточенно смотрел впе­ред на дорогу. Рядом с ним, тоскуя, переживала расставание с Балуйском Ольга.

– Забыл сказать, – сказал Шубин, не отрывая глаз от асфальта перед колесами, – серьезного отношения требует не только смерть, но еще и вождение автомобиля. За рулем веселость неуместна, как шутка на похоронах. Что грустите, Ольга?

– Да нет, ничего… – вяло улыбнулась девушка.

– Понятно – обычная хандра уезжающего навсегда человека. Поверьте специалисту – одно время я работал звонарем на вокзале – переживания уйдут вместе с исчезновением последних домов Балуйска. Нас примут новые города, они же подарят новые волнения и привязанности. Нельзя влюбляться в первое, что встретилось на пути, может быть, дальше встретится более достойное любви. Хотя сознаюсь – мне будет не хватать умиленно-пьяной философии доброго отца Павла. Не грустите, Ольга, о прошлом, лучшее всегда впереди. Займите себя делом, пересчитайте деньги, судя по глазам, росомаховский бухгалтер не чист на руку.

– Ой, Ян, – девушка испуганно посмотрела на хорунжего. – Я их, как выложила по приезду в ящик комода, так они там и лежат.

– Забыли?

– Да!

Шубин улыбнулся:

– Возвращаемся. Но ничто не в силах испортить нам праздник избавления от тупоголовых хороших людей под названием «балуйцы». А время у нас, вообще, строго не лимитировано. Возвращаемся без каких бы то ни было последствий. Мы не можем опоздать по той простой причине, что никуда не едем. Едем мы не «куда-то», а «откуда-то», согласитесь – это абсолютно разные понятия. При способе движения от прошлого наблюдается полное отсутствие вероятности опоздать в будущее. В этом случае будущее строится изо дня в день по кирпичику, и отдохнуть, вернуться чуть назад или повернуть в сторону никогда не поздно.

Произнося монолог, Ян развернул автомобиль в обратном направлении и «Волга» начала быстро приближаться к оставленному минуту назад Балуйску.

– Прошу обратить внимание, – сказал Ян, – на то, что при вторичном прощании навсегда с родиной майора Супонина и бизнесмена Горнюка тоски у вас уже не будет. Простившись в первый раз, вы мысленно вышли из него и успели привыкнуть к существованию вне Балуйска. Человеческие чувства надуманы и относительны, не стоит им поддаваться. Оставим философию, сейчас надо думать не о поворотах мысли, а о том, чтобы майор к нашему приезду домой не вернулся.

Супонина дома не было. Вместо него там оказался Витольд Аристархович. Художник сидел на бревне под черемухой и, втупив очи в землю, с самым печальным видом крутил в руках оброненную Ольгой в суете отъезда заколку. На шум автомобиля он не обратил внимания.

Увидев Симановича-Винского, Ян констатировал:

– Еще раз убеждаюсь, что случайностей в жизни не бывает, любое, даже самое незапланированное действие случайным назвать нельзя. Ольга, в вашей забывчивости чувствуется рука судьбы.

Девушка его не слушала. Не дожидаясь пока автомобиль остановится, она открыла дверь и выпрыгнула в лопухи на обочине.

– Витольд Аристархович, это мы!!!

Реагируя на звук ее голоса, художник оторвал взгляд от земли, тяжело поднял голову, присмотрелся, не узнавая. Наконец узнав, вскочил на ноги, от чего колыхнулась черемуха, сделал шаг навстречу и рухнул через бревно в растущую за ним крапиву.

– Только инфаркта нам сейчас не хватает, – сердито заметил Шубин, выйдя из машины, и побежал к художнику.

– Друзья! – выговорил Симанович-Винский, когда девушка и хорунжий склонились над ним. Попыток подняться из крапивы он не предпринимал и на обжигающие прикосновения не реагировал.

– Похороны отменяются, – развеселился Ян. – Умирающий в стельку пьян. – Он поднял с земли пустую литровую бутылку из-под водки и торжественно предъявил ее Ольге.

– Аристарх, – обратился Шубин к лежащему, – вы в состоянии хотя бы сообщить о своих намерениях? Скажите только, остаетесь или едете с нами.

– Еду! – выдохнул вместе с облаком перегара художник последнее, на что хватило сил; перевернулся в крапиве набок и то ли уснул, то ли потерял сознание.

– Тащим в машину? – весело и деловито спросила Ольга.

– Конечно. Возвращение блудного сына… Однако для сына наш Врубель пожалуй тяжеловат, – ответил Шубин, кряхтя и поднимая Витольда Аристарховича.

Через десять минут вишневая «Волга» выехала из Балуйска. На ее заднем сидении, скрючившись, спал Симанович-Винский. Его могучий храп заглушал шум двигателя.

Ольга суетилась над художником. Она то подкладывала под его седую голову маленькую плюшевую подушечку, которую нашла у заднего стекла автомобиля, то поднимала свалившуюся с сиденья руку, укрывала его своим золотистым жакетом, который на огромном плече художника выглядел гусарским ментиком.

Шубин молча смотрел на дорогу.

– И все-таки, Ян, куда мы едем? – спросила Натковская; выбрав свободную от хлопот вокруг Симановича-Винского минуту. – Я понимаю, что четко обозначенный конечный пункт нам может дать только бросок камешка на карту страны, но куда-то же эта дорога должна вести…

– Дорога ведет из Балуйска, – ответил Шубин. – Этого достаточно для того, чтобы мы через месяц или год не превратились в балуйцев, а дело шло к тому. Бросать камни в погибшее государство не будем, – деньги у нас есть. Кстати, вы не заметили у Врубеля четырнадцати тысяч?

– Лежат в кармане.

– Значит, в наличии имеется почти сорок пять тысяч долларов. Не состояние, но и совсем бедными нас назвать уже нельзя. Сейчас необходимо смыть с себя вековую пыль ростиполковской конуры. Едем к морю! И никаких феодалиц с их претензиями на управление бытом – либо шалаш, либо хорошая гостиница. Графиня, право выбора за вами! Итак, что выбираете?

– Шалаш!

– Правильно! Палатку в тихом месте. Отдохнем от человечества. Меня утомляют даже лучшие из его представителей. Есть некоторые мысли относительно осени, которая уже не за горами. Но об этом позже. Сейчас мы едем к морю, не спешим и стараемся ни в чем себе не отказывать. Кстати, если по дороге встретится продуктовый магазин, нужно взять для Аристарха кефиру – пробуждение обещает быть тяжелим.

– Может пива?

– В его-то возрасте? Кефир и только кефир! Нашему Врубелю давно пора распроститься с водкой. Похмелье еще туда-сюда, депрессии – вот настоящая опасность для него, после водки они бывают особенно острыми.

Ольга повернулась назад и в очередной раз поправила жакет на Витольде Аристарховиче.

– Что вы хотите от жизни, Ян? – внезапно спросила она.

Хорунжий задумался.

– Не знаю. Впрочем, хочу, чтобы Фриде не приносили платок, но каждое утро он появлялся бы у ее изголовья. Исключительно платок. И ничего больше. Не только ей – и вам, и Аристарху, и мне, всем.

– Но ведь должны же мы нести наказание за свои проступки?

– Согласен, должны. Но причем здесь кто-то приносящий? Толку от него? Пусть не путается под ногами. По-настоящему человека может наказать исключительно он сам. Остальное можно научиться обходить, вплоть до полной нечувствительности к физической боли. Мук же совести – то есть платок Фриды, терять нельзя, их мы лишаемся лишь с утерей самой совести, а это последнее дело. После этого путь на Небеса закрыт, душа пропащая. Наверное, совесть человеческая есть измеритель живости и чистоты души. Сколько в нас совести, столько и шансов ступить в Вечность.

Ян направил «Волгу» на обгон заляпанного навозом трактора и посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога была пуста, лишь далеко позади, не стараясь приблизиться, мелькали две иномарки.

– Ох, уж этот переход, как хочется верить, что он действительно ждет нас за гробовой доской! Но есть свидетельства. Ольга, вы когда-нибудь задумывались о том, что от апреля до января девять месяцев?

– Нет. И что это значит?

– Значит, Сына Человеческого убили в день его зачатия. Как думаете, почему? Каков вывод?

– Я лучше ваше мнение выслушаю, Ян.

– Думаю, этим нам дается понять: то, что мы называем смертью, есть зачатие нашей следующей ипостаси. Зачатие в Вечность. Показано повторение процесса рождения в земное человечество. Конечно, с несколько измененными сроками созревания эмбриона. Не девять месяцев, а сорок дней вынашивается плод, и затем, как положено, – рождение, иными словами – вознесение души.

Натковская залезла с ногами на сиденье.

– Давно хочу вас спросить, Ян. Почему вы так часто употребляете слова неполной уверенности «кажется», «думаю», «наверное» и прочие того же рода?

– Не всегда, а лишь тогда, когда говорю о высших силах. А делаю это потому, что точно о них никто из землян говорить не может, какими бы аргументами он при этом не пользовался. Все, кроме Библии, сплошные догадки и предположения. Вы скажете, что Библию писали тоже люди. И будете правы. Я сам недавно изводил этим отца Павла. Не знаю, почему-то евангелистам хочется верить. Да и ветхозаветникам тоже. Очень хочется. Иначе полный мрак. Иначе с ума сойдешь…

Ян снова взглянул в зеркало заднего вида. И чуть не случилось беды – перед колесами «Волги» на дорогу выскочил крупный заяц-русак. Шубин едва успел вывернуть руль и объехать его.

– Эх, нету с нами Александра Сергеевича – уже назад бы ехали. Очень он этого зверя боялся. Впрочем, потому и остался на свободе, а то был бы у нас «Онегин-2» о заочной любви.

Нагнувшись к приборной доске, Ян прочитал показания спидометра.

– От Балуйска отъехали где-то километров сто пятьдесят – уже что-то. Можно считать в прошлом все, связанное с ним.

Две иномарки на дороге одновременно прибавили скорости и стали стремительно приближаться к шубинской «Волге».

Обгоняя их машину, из бокового окна передней иномарки высунулся ствол Калашникова, из которого выпорхнули короткие быстрые огоньки и по асфальту перед колесами «Волги» полукруглой россыпью ударили пули. Вслед за стволом показалась рыжая голова Лёнчика Росомахи и что-то гневно прокричала, не слышавшим ее слов, Яну и Ольге.

– Вот и все, – сказал хорунжий, останавливая автомобиль. – Берег моря значительно отдалился. Не бойтесь, Ольга. Кажется, наши жизни им не нужны, им нужны наши деньги. Постарайтесь спрятать четырнадцать тысяч Врубеля, они о них не знают. Быстрее!

Ольга незаметно для пассажиров иномарок сунула под сиденье пачку денег.

«Волга» остановилась. Спереди и сзади от нее, преграждая путь, замерли автомобили Росомахи. Из них выпрыгнули люди в спортивных костюмах.

– Выходите! – коротко приказал Ленчик.

Ян и Ольга вышли на асфальт.

– Лёня, так джентльмены не поступают… – начал было Шубин, подходя к Росомахе.

– Психиатру расскажешь, – оборвал тот и коротким джебом отправил хорунжего на асфальт.

Ян упал, прижимая рукой разбитую губу.

– Не знал, что ты левша, были лишь подозрения, что сволочь порядочная…

Бандит ударил его ногой в живот.

– Молчи, козел!

– Это ты, козел! – завизжала Ольга и вцепилась Лёнчику в рыжую шевелюру.

– Уберите бабу, – крикнул он.

Ольгу схватили и оттащили в сторону.

– Учти, еще раз кинешься, я твоего Мирянина отправлю на тот свет покойникам стихи писать, – Лёнчик повернулся к лежащему Шубину. – А ты лежи и не дергайся, если жить хочешь. Обшмонайте их.

Бандиты обыскали одежду девушки и хорунжего и принесли Росомахе несколько мятых купюр. В Балуйск не возвращаться – кокну. Вот дорога, по ней и идите.

– Ты хотел сказать – едьте? – спросил Шубин, по-турецки усаживаясь на асфальт.

– Я хотел сказать то, что сказал, – идите и не оглядывайтесь.

Со стороны машин послышался голос:

– Леха, тут еще один пьяный спит.

– Выкиньте к едрёной матери! Да не забудьте карманы пробить.

Через минуту после того, как бесчувственного Витольда Аристарховича с вывернутыми карманами выбросили на обочину, все три машины, развернувшись, умчались в сторону Балуйска.

Осторожно ощупывая разбитую губу, Ян поднялся с асфальта. Ольгу поразило то, что на его лице не были и тени печали.

– Вы молодец, вахмистр. За отличие в рукопашном бою будете награждены при первой же возможности. Сейчас, извините, нечем. Что ж, жизнь состоит не из одних радостей, к сожалению, случаются и такие дни. Ленчика я недооценил, впредь будет наука. Видите стог сена на лугу?

– Да, – Ольга грустно кивнула, не разделяя оптимизма Яна.

– Движение вперед невозможно из-за транспортной несостоятельности нашего Врубеля, которому посчастливилось проспать последние события. Давайте тащить его туда. Да и я после проведенной в гречихе ночи смертельно хочу спать. В голове пустота, думать будем утром. И не кисните, графиня! Ночь под звездами в стогу свежего сена, чего еще желать романтику?! Надеюсь, вы романтик?

– Не до такой степени…

– Для измерения уровня романтичности в человеке нет никаких степеней, да и уровня не существует. Тут достаточно ответа односложного – да или нет?

– Конечно, да.

– Вот и хорошо. Лично меня угнетает изобилие денежных знаков. Бедные люди – веселые люди. Жизнь с деньгами – это же скука смертная. Имея их, поневоле начинаешь считать бесконечной свою покупательную возможность. Нет-нет, да и попытаешься прикупить то любви, то верности, то счастья, то радости. И мотаешься по людям с червонцами или сребрениками, вплоть до полного прозрения. Терпеть не могу незатейливый жанр фольклора под смешным названием «народная мудрость», но в том, что счастье не в деньгах, она права. Интересен и весел лишь процесс их добычи.

– Гуся жаль, – сказала девушка. – Злость берет, такая птица в багажнике осталась. Кормить еще эту сволочь…

Они взяли Витольда Аристарховича под руки, от чего художник недовольно замычал, не просыпаясь, и потащили к стогу.

 

VIII.

Утром на плече Яна сидел запутавшийся во времени кузнечик и залихватски стрекотал свою вечернюю песню.

– Не так громко, маэстро, вы можете разбудить графиню, – обратился к нему проснувшийся хорунжий.

– Графиня давно не спит. Пойте, маэстро, пойте, – отозвалась Ольга.

Они лежали в глубине копны, тесно прижавшись друг к другу.

Усиленный утренней свежестью запах свежевысохшего сена заглушал все остальные запахи планеты, в сравнении с ним вчерашнее явление бандитов казалось мелким и незначимым.

– Под нашим стогом явно недостает пастушка со свирелью. Давно я не просыпался в такой благодати. Благослови, Господи, Ленчика Росомаху и всю его шайку-лейку за то, что он подарил нам это утро, – сказал Ян и перевернулся на спину.

– Все это так, – положила голову на его плечо Натковская. – Но что мы будем завтракать? Нафилософствуйте бутерброд, опустившийся до лирики стоик.

– Нектар. Милая Ольга, жизнь людская есть сплошное и беспрестанное добывание пищи. Неужели за двадцать шесть лет вы не устали от этого? Поверьте, нет ничего ужасного в том, что чуть изменились способы и средства. Не хочу сейчас думать о еде. Дайте сеном надышаться, не так часто нам, урбанизированным, выпадает такая возможность. Советую пользоваться случаем. Запомните, еще наступит время, когда вы будете вспоминать этот стог и это утро как счастливые минуты. Повторяю, можете считать меня рекой, отдайтесь течению. Карнеги читали? Вот и живите одним мгновением! Сегодняшним утром я признаю, что в этом он прав. Уточняю, лишь сегодняшним утром, ситуация позволяет. Дышите полной грудью, делайте лимонад из росомаховского лимона. Одного из нас сейчас должна мучить жажда. – Ян пошарил в сене вокруг себя. – Но где он? Помнится, вчера мы уложили Врубеля справа от себя, сейчас там пустое место. Куда подевался Аристарх? До каких пор я буду начинать дни с поисков этого расшалившегося пенсионера?!

Девушка уперлась руками в грудь хорунжего и подняла голову.

– Где ему быть, думаю, проснулся раньше нас, так как проспал вчера весь день, и страдает за стогом. Пойти пожалеть?

– Погремушку ему смастерите. Но идти нужно, утро у него, действительно, не из легких. Как можно мягче и веселее сообщите ему о нашем внезапном обнищании. Впрочем, лучше это сделаю я. Как, однако, не хочется вылезать из стога…

На представшем их взорам проснувшемся лугу недоставало только одной детали – заспанного русского мужика в портах и рубахе навыпуск – «Эх, мать твою!..».

– Лубок, – сказал Ян. – Луг, копны, село вдали за речкой, три коровы с теленком, лес на горизонте, утренняя дымка, еле различимые отсюда пацаны с удочками, банально до невозможности, но хорошо-то как!

Ольга ошиблась, Витольд Аристархович не страдал, сидя за стогом. Бросив одежду на сено, оставшись в брюках, он босиком стоял в росяной траве и спокойно делал утреннюю гимнастику.

– Вот это номер! – ахнул изумленный Ян. – Аристарх, откуда бодрость?

– Я понял жизнь, – важно ответствовал Симанович-Винский, не прерывая упражнений. – Мало?

– Боже упаси, вполне достаточно! Даже с лихвой, – согласился Шубин. – Не откажетесь сообщить, когда же вас настигло сие откровение?

– Давно, – приседая, объяснил художник. – Четыре часа назад. Еще до рассвета.

– Понятно. И вас не интересует суть забросившего нас в копну посреди Рассеи каприза судьбы?

– Отнюдь. Но, если вам хочется, можете сообщить.

Витольд Аристархович закончил гимнастику, подхватил одежду и подошел к жмурившимся от солнечного света Яну и Ольге.

– У нас отобрали деньги, вещи и вообще все, что было, – без предисловий выложила Натковская.

– Кто? – спросил художник. – Морские офицеры? Капитаны второго ранга?

– Нет, бандиты.

– Что тут удивительного? У вас их отбирают все, кому не лень. Но это не главное.

– Главное, чтобы не было войны? – понимающе спросил Шубин.

– Главное, что этой ночью я понял, что прожил жизнь не зря.

– Надеюсь, нам расскажете?

– Позже. Сначала ответьте на вопрос – что должен совершить в жизни человек, чтобы не считать ее прожитой даром?

– Иными словами, сейчас вы от меня ждете полного объяснения смысла жизни?

Художник задумался.

– Нет. Этого я не хотел спрашивать. Это я хотел объяснить.

Шубин посмотрел на него со скукой пожилого юмориста, вынужденного слушать принесенный из школы сыном-второклассником детский анекдот.

– Ну, и … – подбодрил он Симановича-Винского.

– Человек должен жить не для себя! – одним духом выпалил Витольд Аристархович и победно посмотрел по сторонам, словно бы ожидая увидеть ликующую аудиторию.

– Гениально! – заявил Ян и опустился на стог. – Садитесь, Ольга, это надолго.

Симанович-Винский, не уловив иронии хорунжего, развил тему:

– Вот я, к примеру, всю жизнь писал Ленина. Правильно?

– На все сто.

– Для кого я это делал?

– Для людей, – быстро пропищала Ольга, опасаясь оставлять Яну время для ответа.

– Вы меня не успокаивайте, Оленька. Сегодня я нормальнее, чем в любое другое время. Ленина… – уважительно повторил Витольд Аристархович имя бывшего вождя. – Вы можете сказать, что тем самым я участвовал в величайшем обмане современности. Сказать, что писал лжеиконы и помогал вести людей к ложным целям. Все это правильно. Но что, если все иконы на свете «лже», а люди перед ними молятся и обещают не грешить? Ведь Андрей Рублев тоже не с натуры писал! Ответьте, что чувствовал превращенный историческими бурями в советского русский человек, глядя в добрые глаза на моих портретах?

Ольга и Ян, сидя на сене, серьезно смотрели на распалившегося художника.

– Молчите? – продолжал тот. – Так я вам скажу! Людям хотелось взяться за руки и дружно идти в будущее, где всем будет хорошо. Согласен, идти-то было некуда. Но октябрята обещали портретам дедушки Ленина хорошо учиться, не обманывать, слушать старших и прочее. Что тут плохого? Вернемся к моей скромной персоне. Я эти портреты создавал. Заметьте, всю жизнь! Значит, отдавал творческий потенциал своей кисти на службу людям. Старался сделать их лучше, добавить чистоты в души. Иными словами – служил добру. Другое дело, если бы в то время я понимал, что участвую в обмане. Нет! Я не был среди обманывающих, я был одним из обманутых. Я был честным человеком, который, как мог, служил обществу. Я жизнь свою, единственную, отдал на службу России! Людям! Самым, что ни на есть, про­стым людям, вон тем, что в селе за рекой, – Витольд Аристархович величественно простер огромную во­лосатую руку в направлении деревни. – Так можно ли сказать, что прожил её зря?

Ян поудобнее уселся на сене.

– Не кажется ли вам, что, оправдывая себя, вы поставили под сомнение сущность Бога?

– Не согласен! Я говорил не о богах, а о людях, создающих иконы.

– Скорее, вы говорили о том, как древний ацтек лепил из глины фигурки грозного бога Вицлипуцли. Смотрите, трамваи здесь не ходят, но Аннушка вполне может разлить масло и на этом лугу. Но это риторика. О вашей же жизни могу со всей уверенностью сказать, что прожили вы ее не зря. Вы считали, что делаете нужное людям дело и, действительно, делали его. Поздравляю с великим открытием. В чем вы правы, так это в том, что если уж признавать, так всех – и вас, и Рублева, и древнего ацтека, – цель объединяет. Но мы с Ольгой до сих пор не знаем о судьбе вашего романа с Венерой Балуйской…

Художник беззаботно раскинул руки и упал навзничь в сено рядом с Ольгой.

– Далась вам эта Варька, – сказал он. – Мужик я или нет, в конце концов?! Главное, что мы снова вместе. Даже хорошо, что мы снова нищи – деньги мешают общению. Махнем, как давеча говорили, к морю; войдем по колено в воду, и будем говорить о душах погибших когда-то не своей смертью пиратов. Что в мире может быть лучше этого? Я служил людям и вышел на пенсию, могу жить в свое удовольствие.

– Витольд Аристархович, – сказала Ольга, – вы не поняли, мы не можем ехать к морю. Да что ехать – и завтракать нечем!

– Ой, Оленька, вечно вы со своими девичьими глупостями. Не ехать, так идти. В том разницы нет. Завтрак тоже не слишком большая проблема – среди людей живем, умереть не дадут. К тому же у нас есть Ян, он всегда знает, что делать. Ведите, господин хорунжий! Четвертая кайластуйская сотня казачьего войска Забайкальского готова следовать за вами.

– Седлать коней! – скомандовал Ян и, достав из кармана синий галстук, укрепил им ворот рубахи.

Отряхнув одежду от сена, Ян спросил:

– Аристарх, сегодня у вас день великих открытий. Может скажете, почему конница с фланга страшнее боевых слонов в лоб?

Витольд Аристархович принял позу мыслителя:

– Внезапное и неожиданное, пусть даже несколько более слабое…

Ян взмахом руки прервал его рассуждения.

– Оставьте, Аристарх. Если бы все было так просто…

 

 

Часть четвертая

КОНФУЦИЙ ИЗ НОВОЙ ВЫСТАВКИ

 

I.

В дверном проеме чердака крайней деревенской избы стоял ручной пулемет. Двумя черными металлическими лапами он упирался в перекинутую через верхнюю перекладину деревянной лестницы доску, которая, качаясь от порывов ветра, передавала ему амплитуду своих движений, отчего по-хозяйски надетая на конец ствола резиновая калоша то и дело болталась из стороны в сторону, делая пулемет похожим на старого, не согласного с чем-то, стриженого эрдельтерьера.

Деревня Луково, не помышляя об автономии, фактически уже десять лет жила на положении окруженной враждебно настроенными державами самостоятельной республики. Причем, три года назад сельская республика благополучно вошла в коммунизм: последний денежный знак – пятидесятирублевая купюра с надорванным углом – был обманно изъят из луковского обращения проезжавшим мимо цыганским табором.

Исчезновение банкноты, видимо, привело в действие какие-то таинственные социально-экономические механизмы, потому что вслед за ним деревня наполнилась неимоверно расплодившимся скотом. Из чего умнейшие из граждан сделали вывод, что деньги на селе являются помехой скотоводству. Как бы там ни было, но лошадей, коров, овец, коз и домашней птицы в деревне развелось столько, что приходилось удивляться, как в ней находится место для людей.

Первое время непрошенной независимости республика изо всех сил старалась сохраниться в первозданном колхозном виде, однако без направляющей руки сверху сделать это было непросто. Если председателя и парторга удавалось избрать простым поднятием рук, то роли кладовщика и землемера не распределялись даже при помощи такого чуда демократии как тайное голосование; двести сорок избирателей упорно опускали в украшенный красными лентами мешок никак не меньше семисот бумажек с фамилиями кандидатов.

Закончилось тем, что на сто шестьдесят восьмой сходке к четырем часам утра луковчане вынесли историческое решение о разделе общественного имущества.

От гражданской войны молодую республику спасло лишь то, что делить к тому времени было уже нечего. И умнейшие из граждан сделали вывод, что воровство на селе способствует миру; а укравший больше всех бригадир Мирон Скрыник стал основателем и бессменным лидером луковской партии пацифистов.

Из соседних, расположенных за лесом в противоположную от Балуйска сторону держав, на деревенские поля часто проводились набеги. «Печенеги» опустошали грядки и уводили в рабство скот. Спасая имущество, луковчане выменяли у проезжавшего через деревню цыганского табора ручной пулемет за семь коров. С тех пор, заметив агрессора, он немедленно заливался кашляющим металлическим лаем. Набеги прекратились и пацифист Скрыник, поразмыслив, принял пулемет как необходимый в хозяйстве, не менее воровства способствующий развитию мира атрибут республиканского бытия.

К описываемому дню железный «эрдельтерьер» стоял на чердаке уже два года, и население Федеративной Республики Луково воспринимало его как неотъемлемую часть родного пейзажа.

 

II.

В полдень по выходящей из леса к деревне Луково грунтовой дороге шагали трое странно одетых для первого десятилетия двадцать первого века путников. Первый – молодой человек средних лет, черноволосый, со строгим задумчивым лицом – уверенно ступал босыми ногами в дорожную пыль. В двух метрах за его спиной, касаясь друг друга плечами, следовали огромный пожилой, совершенно седой мужчина и невысокая стройная девушка с большими ясными глазами. Мужчина шел тяжелой шаркающей походкой грузного человека в летах. Девушка аккуратно ставила босые детские ноги, стараясь не наступать на камешки.

Странность внешнего вида полуденных путников выражалась в том, что все они были одеты в белые домотканые очень широкие и грязные одежды: на мужчинах – брюки и рубашки, девушка – в длинном до щиколоток платье и старом платке из того же белого льняного материала. У каждого из пешеходов на перекинутой через плечо палке висел узелок, карманов на одежде не было.

Пожилой мужчина и девушка изредка перекидывались ленивыми фразами, не поворачивая головы в сторону собеседника. Молодой человек в разговоре не участвовал, глядя вперед на замаячившую вдали деревню.

– Оленька, – говорил мужчина, – если в течение ближайшего часа нас не накормят, клянусь, я совершу преступление.

– Не отчаивайтесь, Витольд Аристархович, – успокаивала девушка. – Впереди большое село, может, удастся добыть у крестьян что-нибудь съестное.

– Сомневаюсь, – вздохнул мужчина. – С утерей последней, имевшей товарообменную ценность тряпки наши шансы поесть равны нулю – не тот сейчас крестьянин, ох, не тот! Вот, помню, в Новой Выставке собаку мне подарили …

– Однако, друзья, – оглянувшись, прервал его воспоминания молодой человек, – у меня хорошее предчувствие. Прошу обратить внимание на открывшуюся нашим взорам деревеньку. Видите пулеметное гнездо на чердаке крайней избы?

– И что с того? – без энтузиазма в голосе спросил мужчина.

– Многое! В отгороженные от мира пулеметами группы людей трудно проникнуть, но уж если проник … За железным занавесом селяне отвыкают от иноземцев, значит, будут слушать все, что скажем. А слова у нас всегда найдутся! Эру обмена товара на товар в нашей жизни объявляю законченной! Мы вступаем в эру обмена товара на качественно произведенное слово. Аристарх, почем нынче логос в российской глубинке? Глядеть весело, казаки! Через сутки вы станете переборчивыми в пище, словно юный король на званом обеде гильдии сапожников. Предлагаю присесть на обочину и выслушать план действий.

Сойдя с дороги, путники уселись в начинающую желтеть траву и устало вытянули босые, испачканные в пыли ноги.

Ян Шубин начал подробно объяснять Витольду Аристарховичу Симановичу-Винскому и Ольге Натковской свой план.

 

Между тем, на чердаке за пулеметом показалась голова давно нечесаного блондина.

– Дядь Коль, – крикнул он старику во дворе, – скажи-ка мужикам, что с перелеску народ валит!

Через полчаса из деревни появилась не очень большая, человек в полтораста, толпа крестьян. Выйдя на околицу, они остановились и уставились на дорогу. К левому крылу толпы примкнули две мечтательные коровы и заплаканная овца. Со ствола пулемета исчезла предохранительная калоша и он выжидательно развернулся в направлении приближающихся к Луковской республике чужаков.

– Сейчас, Аристарх, запомните основное, – давал Шубин последние наставления Симановичу-Винскому, когда до крестьян оставалось каких-нибудь сто метров, – во всем, что касается потусторонних сил, человека нельзя обременять деталями. Главное, дать направление мысли, остальное он додумает сам. Чем меньше слов, тем больший эффект. И не заискивайте, будьте строгим, тут уважают силу! Далее, по плану. Ольга, не глядите на людей, старайтесь, не моргая, смотреть в небо. Сегодня для вас существует лишь оно.

Верхушки обрамляющих деревню лип согнулись от налетевшего порыва ветра. Невдалеке от толпы со стерни скошенного пшеничного поля внезапно поднялась в воздух стая ворон, и небо над головами селян взорвалось пронзительным карканьем. Буренки прекратили мечтать, развернулись и, подбрасывая зады, понеслись к деревне. Овца, прижавшись к людям, боязливо опустила голову и закрыла глаза.

Витольд. Аристархович, широко ставя огромные грязные ноги, уверенно шел на чуть оробевших «республиканцев». В пыли за его спиной оставались широкие следы с растопыренными от охватившего художника напряжения отпечатками пальцев.

«Наверное, так шли на сомкнутый строй мои боевые слоны. И все-таки, к чему эта идиотская фраза из сквера?..» – подумал Ян, всматриваясь в лица крестьян.

Точно следуя наставлениям хорунжего, Ольга смотрела в небо и гладила рукой воздух над плечом.

Витольд Аристархович, пронизывая взглядом толпу, глядел вглубь деревни. Грива его белых волос развевалась на ветру. Глаза художника голодно блестели. Штанины, рукава и полы необъятного домотканого одеяния хлопали, словно паруса меняющего курс фрегата. Говоря кратко, не внушить уважения отвыкшим от иноземцев луковчанам передний из пришельцев не мог.

Подойдя к упорно не освобождающей дорогу толпе, Симанович-Винский дико сверкнул правым глазом, рокочущим басом прогудел:

– Уйди! – не останавливаясь, рукой отодвинул несколько крестьян в сторону и зашагал в Луково.

– Не мешайте старцу Аристарху, – утробным голосом обратился к луковчанам Шубин. – Горе вам, люди! Горе страшное! Не стойте на пути спасающего! – И, ухватив обозревающую небеса Ольгу за руку, устремился за художником.

Недоуменно переглянувшись, крестьяне побрели за ними.

– Я извиняюсь, вы кто такие будете?.. – догнал Яна Мирон Скрыник.

– Долго рассказывать, – не глядя на него, ответствовал тот. – Достаточно сказать, что через десять минут в деревне нас уже не будет. Четвертый день идем без остановок. Ваше село сороковое.

– Да куда же?

– Нельзя об этом, паника начнется. Мы не вправе присвоить даже мгновения из отпущенного Им. Пусть отмеренное останется незыблемым. Пулеметы ставите? В землю цельтесь, в землю! Там враг. Единственный и настоящий!

Миновав в центре деревни продуктовый магазин с заколоченными накрест ставнями, Витольд Аристархович выбрал избу побогаче и внезапно остановился, как бы пораженный увиденным.

– Вот! – вскричал он и, завалив ярко раскрашенный штакетный забор, наступив на него, вбежал во двор.

Смертельно напуганная цепная собачонка, сорвав цепь, умчалась в огороды. Куры брызнули врассыпную. Взметнулись к облакам голуби.

Витольд Аристархович подбежал к стоящей на краю подворья старой полувысохшей березе. На секунду замер, затем рухнул на землю и обнял руками белый в черных трещинах ствол.

– Милая… Успел все-таки! Ну все, все. Не бойся! Теперь уже ничего. Теперь мы вместе. Теперь не одолеют. Да разве ж я позволю?! А ты не ждала уже? Не верила… Место я не рассмотрел, потому замешкался. Сорок сёл прошел. Как же ты так-то? Разве можно? – по щекам художника, оставляя чистые полосы по грязи на лице, текли слезы.

Крестьяне во главе с Яном и Мироном Скрыником остановились на дороге в двух шагах от поваленного штакетника.

 

– Чего это он? – шепнул Скрыник.

– Цыц, не мешай старцу! – громким шепотом ответил Шубин. – Велик подвиг его. Двадцать лет в лесу жил. А недавно откровение ему было. Пятого дня вышел и – прямо к нам в монастырь. Пошли – говорит – великая беда идет на Русь. Если не успеем до полнолуния березку спасти, на тысячу верст вокруг нее пустыня будет. И придет она через тридцать и три дня после смерти березки.

Услыхав шепот Шубина, толпа зашевелилась, передние стали передавать слова задним.

Вволю наплакавшись, старец Аристарх поднялся с земли, повернулся к крестьянам и стал внимательно рассматривать их лица.

– Хм, – сказал он с удивлением в голосе, – не пойму… Вроде обычные люди? За что избраны? – добавил строгости. – Чего стоите, истуканы? Пилы несите да топоры! Да землицы. Чистой землицы! Родник найдите нерукотворный. От его дна возьмите. Быстро, чада глупые! От вас все. От вас, неразумные. От греховности вашей!

Шубин толкнул Ольгу локтем в бок.

– Ну и Аристарх! Не ожидал. Вот что бескормица с людьми делает! Заметьте, не далее чем две недели назад этот проходимец называл меня мерзким лицемером за какие-то там стихи…

Ольга смотрела в небо и гладила полусогнутой ладошкой воздух над плечом.

Выслушав приказ старца, «республиканцы» с минуту нерешительно глядели друг на друга.

– Ну! – рявкнул прочно вошедший в образ художник.

Первым опомнился Мирон Скрыник.

– Не мешкай, православные! – крикнул он толпе и добавил, обращаясь почему-то к Шубину: – Я за пилой.

– Действуй, – одобрил Ян.

Толпа наполовину рассеялась, Витольд Аристархович снова опустился на землю рядом с деревом, обнял его, закрыл глаза и замер, казалось, отрешившись от мира.

Через полчаса все, о чем говорил старец, лежало возле березы. Витольд Аристархович не подавал признаков жизни.

– Старче… – тихо позвал Ян.

По заполнившему подворье народу прошелестело: «Умер старец».

– Выходит, не успел? – растерянно спросил Скрыник.

Не пошевелив ни единым мускулом, Витольд Аристархович открыл глаза.

– Моя могила двадцать лет как вырыта. Придет срок – сам лягу. Это вас с полпути забирают, потому идете неведомо куда. Котятами слепыми мыкаетесь…

Он встал, отошел от дерева на три метра и, пыхтя, забрался на дубовый стол, предназначенный для приготовления корма скоту. Распрямившись во весь рост, художник с высоты строго окинул взором крестьян на подворье и возгласил:

– Люди! Сегодня всем миром мы можем спасти Русь. Сам я – ничто, пыль космическая. Творец лишил меня чести творить руками. Я мыслью озаренный! Наказанный пониманием. Я инвалид. Вы привыкли видеть калек без рук или ног. У меня же отрезано главное преимущество человека – право выбора. Ох, тяжко мне, люди! Но оно есть у каждого из вас. Я не могу сомневаться. Я должен! Сейчас открою вам то, чего людям на Земле открывать нельзя. Не все, конечно, лишь крупицу малую. Да и то не сразу, а частями.

Симанович-Винский спрыгнул со стола, от чего дрогнула земля, подбежал к березе и закричал так, что присели лошади в хлеву:

– Думаете, это березка?! Дерево глупое?! Так знайте же – это она и есть – Россия!

«Я бы сказал Белоруссия. Интересно, согласились бы луковчане спасать Белоруссию?» – шепнул Ян Ольге.

– Здесь! – ткнул Витольд Аристархович грязным пальцем в землю под деревом, – завязан узел сотворения. Березке осталось двадцать два дня жизни. Затем – конец всему! В полнолуние темные силы придут на нашу Родину. Не куда-нибудь за леса и поля. Сюда! В Луково. На каждую улицу, в каждый дом. Не думайте, что черти будут по деревне бегать. Нет! Вам не дано их видеть. Для вас они примут земной вид – атомная бомба либо похожее что-то. Не в форме дело. Но к осени на месте деревни будет пепелище. Даже ворона не найдется, чтобы глаза ваши окаянные выклевал. И прах земля не примет. Пришел час!

Симанович-Винский ступил два шага от березы к толпе:

– На колени!

Крестьяне мгновенно выполнили приказ и бухнулись в мелкую зеленую траву.

– Повторяйте за мной. Громко повторяйте! Не стесняйтесь подвига своего:

Творец наш единственный!

На подворье взвыл хор из нескольких сотен селянских глоток:

– Творец наш единственный…

Осмотрев толпу, – все ли повиновались, Витольд Аристархович продолжал:

Соль земли дай корням нашим.

Сок жизни пусти по ветвям нашим.

Мысль предков вложи в плоды наши.

Свет солнца оставь глазам нашим.

Озарением мысли понимаю действия свои.

Добру отдаю руки свои.

Тебе вверяю жизнь свою.

Согрей теплом сердце мое.

Дай ключи в руки мои.

Соедини нити в груди моей.

Я – хозяин Земли.

По своей воле пришел!

 

Прокричав последнюю фразу, художник дождался, пока ее повторят крестьяне, и ласково велел:

– Встаньте, братья! Встаньте и идите ко мне. Берите в руки инструмент и отпилите ветви точно и том месте, где мертвое встречается с живым. Да цельтесь хорошо, нельзя ни мертвому живого оставить, ни живому – мертвого.

Сухие ветки упали не землю.

– Берите землицу со дна родникового, и пусть дети безгрешные чистыми руками замажут ею раны.

Дети помазали березу грязью.

– Все, братья! Первый день спасения закончен. Кажется, мы успели. Возрадуемся милости Создателя! Ставьте столы вокруг святого древа, несите яства. Сядем и отпразднуем по-русски, как отцы и деды учили. С добром, с любовью да с благодатью. Впереди труды великие! Семь дён наш подвиг длиться будет. Совместный подвиг! Дальше мы уж без вас, с иноком Яковом и блаженной Ольгой, внучкой моей. Великая ей сила Творцом дана, да являет не каждому. Может и вам посчастливится, тут я ей не указ…

Через час вокруг березы стояли столы и скамейки. Закуски на столах были собраны из того, что нашлось в избах, – времени приготовить угощение соответственно событию старец Аристарх луковчанам не дал. Но из двора напротив подворья с березой уже слышался предсмертный визг двух погибающих во славу спасения Руси свиней – крестьяне готовились ко второму дню великого подвига.

Старец Аристарх азартно хрустел птичьими костями, с остервенением опустошал тарелки перед собой. Глядя на него, Яну с трудом удавалось сохранять требуемую важностью момента серьезность.

– А старец-то, видать, вконец оголодал, – озабоченно шепнул ему занявший соседнее место за столом Мирон Скрыник.

– Две недели крошки во рту не имел святой человек, – кивнул Шубин. – Обет дал держать пост до спасения России. К нашему монастырю долго добирался, да от нас пять суток. Он точного места не знал, где священное дерево находится. Счастье великое, что у вас оно оказалось. Если бы живым его не застали, так и умер бы без воды и пищи, чтобы вашей гибели не видеть.

– Нешто и воду не пил?! – поразился Скрыник.

– Говорю тебе – ничего!

– Да разве можно выдержать?!

– Он не такой, как все люди. Знаешь, сколько старцу лет?

– Ну шестьдесят, может чуть больше.

– Сто двадцать девять. Он еще Никольским старцам помогал келью строить. С девятнадцати лет по скитам. А двадцать лет назад откровение ему было о вашей березе. С тех пор и ушел в лес – ждать. В пещере жил, кореньями питался, даже ягодки в рот не брал. Понимаешь, не день и не месяц – двадцать лет. Сейчас он не от голода ест. Ест, чтобы силы набрать. Многие атаки ему за семь дней отразить нужно.

Скрыник слушал Яна, открыв рот.

– А что же внучка у него, коли сто лет по скитам? – спросил он, дождавшись паузы.

«Упущение…» – с досадой подумал Шубин. Вслух же сказал:

– Да это он только говорит так – «внучка». На самом деле блаженная Ольга – его пятое колено. Ты ей в глаза не смотри: там можно и смерть, и жизнь увидеть, смотря чего душа ищет. Ангел над ней неотступно. Голубя у блаженной на плече видишь?

– Нет, не вижу…

– Значит, не дано тебе. Благодари Создателя, это – к лучшему. Легче путь пройти, когда не видишь. Удобнее. Но я бы не хотел.

 

Ян и Ольга ночевали в избе Скрыника. Витольд Аристархович остался под березой, объяснив луковчанам, что в такое время на ночь Русь без присмотра лучше не оставлять.

Шубин проснулся затемно. Не дожидаясь пробуждения семейства Скрыника, он на цыпочках вышел из избы и направился к подворью с березой.

Симанович-Винский сыто храпел, опершись спиной на священное дерево. Из-за пояса его льняных брюк торчало закупоренное сухим кукурузным початком без семян горлышко лимонадной бутылки советского разлива.

– Старче, озаренный мыслью, вы утратили не право выбора, а всякое чувство меры.

– Что-о? – проснувшись, отодвинулся от березы Витольд Аристархович.

– Общение с адвентистом Супониным окончательно выбило вас из колеи. Вернитесь к реалиям.

Вдали, требуя завтрака, завизжала свинья. Ее вопль послужил сигналом, и вскоре вся деревня наполнилась душераздирающим свиньим визгом ее соплеменниц и криками петухов.

Никакие слова не возымели бы на художника такого действия, как эти мирные утренние звуки.

– Только не это! – простонал он. – Ян, давайте сейчас же уйдем отсюда!

– Вы с ума сошли? Луково просто обязано дать нам средства хотя бы на месяц беззаботной жизни.

– Да тут и денег, поди, нету…

– Скорее всего. Но найдем, что взять. Старайтесь работать на результат. Не пейте, меньше спите. Вы – талантливый актер, играйте двадцать четыре часа в сутки. Спектакль будет длиться всего семь дней, людям в вашей роли приходилось десятилетиями не выходить из образа. Играйте! «Наказанный пониманием» – гениально. Что нам захудалая деревня? – с такими данными можно народы с ума сводить. Нации. Религии зачинать! Вы – не Аристарх Врубель, вы – новоявленный протопоп Аввакум, Мартин Лютер, Конфуций из Новой Выставки. Я ухожу к Ольге, а вы тут создавайте антураж. И не братайтесь с лапотниками. Неистовствуйте!

Шубин ушел.

Витольд Аристархович достал из-за пояса бутылку, с сожалением поглядел на мутную, подкрашенную рассветом жидкость за стеклом, широко размахнувшись, бросил ее в подсолнухи на огороде, вздохнул и пошел к оставшимся с вечера столам – завтракать, пользуясь отсутствием луковчан.

 

Второй день великого подвига собрал к березе все население республики Луково. С трудом передвигая ноги, шли даже те, кого давно считали неспособными к передвижению. Инвалиды в колясках обгоняли велосипедистов и старались первыми приложить к дереву больные места. Исцеление наступало мгновенно.

За прошедшую, бессонную для большинства «республиканцев», ночь в избах родилась версия о необыкновенных свойствах священного дерева. Сотни людей вдруг вспомнили, как под березой исчезала головная боль и прекращали плакать больные младенцы, и птиц на ее ветвях всегда было больше, чем на ветвях других деревьев села.

Люди шли поведать старцу Аристарху о том, что даже смертельно больная, Россия заботилась о них. Истории о бытовых чудесах дерева уходили корнями в первую половину двадцатого века и терялись там, в путанице войн, революций и коллективизации. Кто-то вслух задумался над тем, что и немца-то в селе, видать, не зря не было… Страдающие острым маразматическим склерозом, престарелые очевидцы древних чудес вспоминали мельчайшие детали происшествий под деревом, хотя не могли восстановить ход событий вчерашнего дня. Старики говорили наперебой, стараясь перекричать друг друга, чем наскучили старцу, и он снова забрался на стол-трибуну.

– Люди, что вы помните из жизни своей? – взревел со стола Витольд Аристархович, заглушая голоса и разгоняя живность. – По какому праву беретесь судить день вчерашний? Разве в состоянии вы отделить черное от белого, а зеленое от спелого? А ну, вспомните, какие раньше были зимы и какими они стали сейчас?

Крестьяне заговорили все сразу:

– Раньше снежные и морозные! Помним рождество в семидесятых. Колядки! Снегирей. Душа радела. Ноне слякоть одна!

– Тихо, неразумные, – прекратил синоптический отчет величественный на своем столе Симанович-Винский. – Так нет же! Зимы, какими были, такими и остались. Просто снег и мороз ваша память удерживает дольше, чем грязь. Возомнили, что в состоянии воссоздать прожитое? Нет, вы можете вспомнить лишь то, на что хватило вашего скудного внимания! Да и то – преломленным сквозь призму впечатлений сегодняшнего дня, который, опять же, видите далеко не полностью! – Витольд Аристархович подпрыгнул на столе и заорал совсем уже нечеловеческим голосом: «Не сметь судить Россию!!!».

«Республиканцы» испуганно отпрянули от стола. Старец вернулся в первую октаву.

– Болезни лечить приехали? – тихо, но ехидно спросил он. – Только о себе и думаете. Да если бы о себе, а то, смешно сказать, – о теле бренном. Эх, вы, человеки! Разве можно к ней, – художник указал на испачканную высохшей грязью березу, – сейчас с болезнями? Видать, вас и конец света не исправит. Ладно, кто нуждается в выздоровлении, идите к внучке. Это она наловчилась делать. Баловство. Хорошего бы чего выучила.

Ян приблизил губы к уху Натковской:

– Ольга, когда будете смотреть, представляйте, что входите в темный бесконечный коридор, в котором раньше никогда не были. Мысленно идите и старайтесь пугаться каждого следующего шага. Помните, каждый сантиметр коридора – неизвестность. Бойтесь до ужаса, но идите, потому что останавливаться нельзя.

Первым от толпы отделился мужик, возрастом немного за тридцать. Перекрестившись, он ударил кепкой оземь, схватил за руку азартно упирающуюся молодую бабу гвардейского вида и решительно шагнул к Яну.

– Ты вот что, монаше, скажи блаженной, чтоб бабу мою чуток подправила.

Суть недуга мужик не счел возможным озвучить. Он приблизил свое небритое лицо к уху Шубина и, тревожно оглядываясь на односельчан, прошептал несколько фраз.

– К гинекологу обращались? – деловито поинтересовался Ян.

– Да где ж?..

– Ну, а… – окончание предложения хорунжий сказал мужику на ухо.

– По семь раз на день, – краснея, отчитался тот.

– Ладно, поможем, дело не столь уж сложное. Ставь жену перед блаженной.

Баба полными ужаса глазами посмотрела на Ольгу и взвыла.

– Не пойду!!!

– Изувечу, – доброжелательно пообещал мужик. По тону можно было понять, что обещание имеет под собой реальную основу.

– Красавица, ничего не бойтесь. Добрым людям блаженная Ольга зла не делает. Во время исцеления ни в коем случае не отводите взгляда. Смотрите прямо в глаза блаженной. И думайте исключительно о хорошем, плохие мысли неминуемо обернутся против вас, – елейным голосом объяснял Ян.

Подталкиваниями, уговорами и угрозами бабу удалось установить в полуметре от Натковской.

Взгляд Ольги блуждал по облакам.

– Подожди, блаженная, не опускай очей, дай отойти на безопасное расстояние, – забормотал Ян, отходя от бабы.

Остановившись, вдруг пронзительно крикнул:

– Убери хворь из тела ее!

Ольга чуть подалась вперед и, медленно опустив взгляд, уставилась в глаза крестьянке. Но представить себя в темном коридоре не успела – та взвизгнула, закатила глаза и снопом рухнула на землю. Вслед за визгом на подворье наступила полная тишина, которую нарушил лишь звук падающего тела.

Мужик дернулся было поднимать лишившуюся чувств жену, но, взглянув на Ольгу, прошептал: «Спаси, Господи…», и остался на месте.

Сильнее всех испугалась сама исцеляющая: ее и без того огромные глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Забыв о небесах, она виновато перевела взгляд на толпу. От чего трое «республиканцев», взвыв, забились в приступе эпилепсии, остальные начали быстро прятаться друг за друга.

– Верни глаза небу, дева Ольга, пощади людей, – закричал Ян, окончательно перепугав крестьян.

Опомнившись, Натковская привычно подняла взгляд и принялась гладить рукой несуществующего голубя на плече.

Шубин, как ни в чем не бывало, подошел к мужику и докторским тоном сказал:

– Все. Дело сделано. Забирай пациентку.

Затем доверительно склонился к уху:

– Пацан будет. А что чувств лишилась, это ничего, каждый человек берет от взгляда блаженной сколько может вынести.

Объяснив мужику результат сеанса, Ян повернулся к луковчанам и скомандовал:

– Следующий!

Инвалидная коляска медленно выехала из толпы. Бородатый калека, стараясь не смотреть на Яна и Ольгу, развернулся в направлении выезда со двора и быстро задвигал руками, придавая коляске ускорение.

– Ну, что ж вы, нуждающиеся? Подходи, кого болезни одолевают, – задорно позвал хорунжий.

Однако перепуганные «республиканцы» в сторону Ольги даже смотреть боялись.

Витольд Аристархович, кряхтя, слез со стола, на котором продолжал стоять все время сеанса. Он подошел к Натковской и погладил ее по голове.

– Ничего, Оленька, ничего. Не готовы они… В грехах живут да в злобе, вот и не выдерживают.

Повернулся к крестьянам.

– До того дожили, что уже и правде в глаза смотреть не можете? Эх, люди, люди… – горестно покачал головой. – Ну, да Создатель вам судья. Давайте за дело браться. Ко трудам готовы?

– Готовы, готовы, – хором загудели «республиканцы», обрадовавшись избавлению от опасности оказаться под взглядом блаженной.

– Это хорошо. Сейчас всем миром идите в лес и выкопайте молодых березок-саженцев. Копайте с таким расчетом, чтобы на каждый двор деревни досталось по три деревца. Несите их не домой, но сюда – к России. Одну ночь они будут забирать у нее жизненные силы. Завтра высадим в грунт.

– Дык в августе, поди, не примутся?– высказал сомнения кто-то из толпы.

– Те, которых березка в наследники изберет, и в феврале примутся. Думать не ваше дело, делайте, что говорю!

Люди начали расходиться по домам за лопатами. К Яну подошел приводивший жену на лечение мужик. За прошедшие со времени сеанса несколько минут он успел оттащить бабу за ворота, где ее принялись отливать водой несколько пожилых женщин. Подойдя к Шубину, он вытащил из кармана сделанный из клетчатого носового платка узелок.

В узелке оказались два золотых обручальных кольца и одна, золотая же, сережка.

– Монаше, возьми за лечение.

Ян собрался было принять дар, но, взглянув на Симановича-Винского, отдернул руку. Увидев узелок, Витольд Аристархович стал дышать, как загнанный першерон.

– Золото? – тихо спросил он.

– Золото, золото, – радостно закивал головой мужик. – Нешто мы позволим?..

– Золото?! – громче повторил Симанович-Винский.

Почуяв неладное, мужик замолчал.

– Золото, твою мать! – заревел художник во всю мощь своего диаконского баса. – Внучке моей?! Ну, я тебя сейчас…

Он нагнулся и схватил правой рукой отрезанную вчера от святого дерева суковатую палку.

Развития событий мужик дожидаться не стал и, высоко подбрасывая ноги, бросился прочь со двора.

Как ни старался Витольд Аристархович, огреть по спине прыткого молодца ему удалось лишь дважды.

– Золото… – тяжело дыша, повторил он, остановившись за воротами, в двух шагах от медленно приходящей в чувство, подвергшейся оздоровительному сеансу бабы. Та, увидев страшного старца, тут же снова потеряла сознание.

На дворе Ян сказал Ольге:

– Видали старого дурака? Копейки за душой нет, а он настолько в роль вошел, что от золота отказывается. Как с таким в разведку ходить?!

 

III.

К седьмому дню великого луковского подвига республика преобразилась до неузнаваемости. Богатый на выдумку старец Аристарх, не давая крестьянам минуты отдыха, заставил их вывезти из села весь мусор, побелить и покрасить избы. В каждом дворе были высажены по три молодые березки.

Осыпающаяся из колосьев пшеница стояла в полях за деревней, напрасно ожидая забывших ее за спасением России хлеборобов.

Утром седьмого дня старец объявил начало завершающего этапа.

– Люди, – сказал он. – Вот и подошли к концу наши с вами совместные заботы. Вы свое дело сделали. Кланяюсь вам от имени всей земли Русской!

Старец троекратно поклонился крестьянам. В толпе послышались всхлипывания, бабы поднесли носовые платки к глазам. Некоторые из мужиков смахивали рукавами скупые мужские слезы.

– Последний у нас сегодня день, – продолжал Витольд Аристархович. – Больше на Земле не свидимся. Я сейчас отвезу священное древо в стольный град земли российской, а затем вернусь в лес, к своей могиле. Мой земной путь завершен. Жаль вас оставлять, где я еще таких найду? – Но давно уже мне туда пора, – кивком головы вверх Витольд Аристархович указал крестьянам место, куда именно ему пора. – И так подзадержался. Сто восемь лет отмерено было, а я, вишь, сто тридцатый доживаю – замены не было. Сейчас несите пилы, будем снимать с корней березу нашу. Узел сотворения вчера ночью был благополучно перемещен под одну из молодых березок. Под какую – не скажу, ибо – сам не знаю. Нынче Россия на одном из ваших дворов стоит, так угодно Создателю. Слезно прошу заботиться о ней, как подобает. На завтрашнее утро приготовьте большую повозку да две тройки молодых сильных лошадей – одну белую, другую вороную. Белую впрягите в телегу, вороную привяжите к ней сзади. В дороге до Москвы будем где на белых ехать, а где и на вороных, в зависимости от дороги, разные места на нашей земле есть. В повозку положим березу нашу святую, а на нее – несите со дворов продукты всяческие, что у кого лучшего найдется. По пути будем убогим раздавать, чтобы на небе путь священного дерева обозначить. В Москве из нашей святыни лучшие мастера Руси стол сделают и будет он стоять у Президента в его самом главном кабинете. Позже, когда снова царь будет нами править, стол ему перейдет. И никогда на нем нельзя будет подписать ни одного вредного для России документа. Ни один враг, сидя за тем столом, нашего правителя обмануть не сможет! А кто с добром за него сядет – во семь раз его сила увеличится. Так-то… Спасибо вам люди за подвиг ваш! Без вас ничего бы я тут не сделал, – Витольд Аристархович смахнул пятерней набежавшую слезу.

Население деревни рыдало подавляющей частью своего состава. Умнейшие из граждан, услыхав о шести лошадях, телеге и провианте, допустили было тень сомнения в свои мысли, однако, решив не рисковать загробной жизнью из-за мелочи, отогнали ее и зарыдали громче остальных, стараясь искупить грех сомнения.

– Ну, все, все! – решительно сказал Симанович-Винский минут через сорок, когда слезы «республиканцев» начали постепенно иссякать. – Вижу, что вернулось добро в сердца ваши. Берите инструмент и пошли к дереву. Великой святыни лишается село, но другого способа нет, в Москве-граде она больше пользы принесет.

 

Утром, лишь только на горизонте обозначилось розовое сияние еще не взошедшего солнца, из деревни на грунтовую, ведущую к московскому тракту дорогу вышла процессия по-праздничному одетых людей, следующих за огромной, запряженной тройкой белых лошадей телегой. Сменная тройка вороной масти была привязана сзади телеги, где, мешая идти вороным лошадям, торчал конец свежеспиленного березового бревна. Телега была доверху нагружена мешками, корзинами, ящиками и свертками.

Витольд Аристархович важно шагал рядом с левой пристяжной лошадью, держа ее за узду. Ольга и Ян шли сзади, с луковчанами.

Выйдя на околицу деревни, Симанович-Винский остановил лошадей и обернулся к крестьянам, которые, заметив это, немедленно замолчали.

– Сулею положили? – спросил он.

– Нет, – ответил шедший рядом с Шубиным Мирон Скрыник.

– Кто же на Руси убогим без чары подает?!

Пришлось ждать, пока табунок баб принесет из деревни несколько трехлитровых банок чистого, как слеза, самогона. Мужиков к сему немаловажному делу предусмотрительно не допустили.

– Теперь все, – строго сказал Симанович-Винский, пристраивая банки среди мешков. – Долгие проводы – лишние слезы. Дальше не идите. Убирайте хлеб и лелейте березки!

Витольд Аристархович, не выходя из роли строгого старца, гневно взглянув на коня, сказал:

– Но-о, тварь божья! – и зашагал в сторону тракта. Увлекаемые его рукой лошади тронули за ним.

Ян протянул руку Скрынику.

– Прощай, борец за мир путем хищения коллективного имущества. Будешь в наших краях, заходи в монастырь. Спросишь монаха Иакова.

– А где он? – спросил пацифист, внезапно осознав, что никто из односельчан так и не спросил у иноземцев, откуда они пришли.

– Монастырь в Балуйске. На месте терема великого князя Ростиполка Строителя, – ответил Шубин и, взяв Ольгу за руку, повел ее вслед за удаляющейся телегой.

Отойдя на несколько метров, девушка оглянулась на крестьян и впервые за семь дней заговорил:

– Прощайте, люди добрые, – сказала она звонким веселым голосом.

Но никто из «республиканцев» не услышал ее слов: увидев, как блаженная опускает очи, они развернулись на сто восемьдесят градусов и, спотыкаясь, побежали к деревне спасаться от страшного взгляда за деревянными стенами родных изб.

– Ну что, госпожа Медуза Горгона, попрощались с добрыми людьми? – улыбаясь, спросил Ян. – Однако, графиня, если старца Аристарха в деревеньке, может быть, когда и забудут, то вами и через сто лет луковчане будут детей пугать. Восславим же бесконечность первобытной дури!

Догнав телегу, они забрались на мешки, затащили туда Витольда Аристарховича, прикрикнули на лошадей и поехали в направлении тракта.

 

Телега мягко катилась на автомобильных надувных шинах. Симанович-Винский достал из скопления мешков и свертков припасенные заранее граненые стаканы, осторожно взял в руки банку самогона, остановил лошадей, налил всем, вытащил из ближнего мешка похожее на штурвал корабля кольцо домашней колбасы, разломил его на три части и только после этого с удовольствием выпил. Выпив, разом откусил граммов двести колбасы и с набитым ртом прошамкал:

– Ох, и надоели же эти селяне, доложу я вам! Тупеешь возле них. Знаете, в Новой Выставке народ тоже звезд с неба не хватает, но все-таки не до такой степени…

– Ошибаетесь, Аристарх, – ответил Ян. – Точно такие же. Просто вам посчастливилось не увидеть их в присутствии озаренного мыслью старца Аристарха. Для тупости, как и для ума, важен катализатор.

К вечеру управляющий тройкой Витольд Аристархович скомандовал привал:

– Лошадь – это тебе не танк, она отдыха требует. Велика земля русская, всю за день не проедешь.

– Стоять, Врубель! – соскочил с телеги Шубин. – Оставьте сермяжный текст для луковчан. Вспомните, наконец, что вы – художник, говорите соответственно.

– Хорошо, – согласился Витольд Аристархович.

– Но отдохнуть все-таки пора. Сейчас мы находимся на достаточном расстоянии от Лукова, чтобы не опасаться внезапного просветления ума крестьян и погони.

– Этого бояться не следует. В Луково можно приехать через год и смело нести чушь про новую березу и очередное спасение России. Удивительно, что этих людей легко обманывать, пока они дома, лишь только крестьянин покинет родную деревню и выберется, к примеру, на рынок – говори, что хочешь, – ничего не даст.

Отвыкшая за время пребывания в Луково говорить Ольга высказала предположение:

– Может на них смена обстановки положительно влияет?

– Жлобство на них влияет, а не смена обстановки, – отрезал Витольд Аристархович, доставая из мешков еду. – Дома стесняются проявить его в полной мере, вот и идут на поводу у проходимцев, вроде нас.

 

Из-за поворота показались две пестрые, запряженные парами усталых коней кибитки. Впереди первой из них шел немолодой цыган с кнутом в руке. Остальные члены табора выглядывали из шатров.

– Ромале, куда путь держим? – крикнул Ян, когда табор поравнялся с биваком кайластуйцев.

– В Луково, друг, в Луково, А вы?

– Да из Лукова же.

– Ну ничего, – грустно сказал он, видимо, догадавшись о происхождении стоящего возле дороги добра. – Там глупости на всех хватит.

– Подожди, ром, – попросил Шубин. – Записку передашь?

Цыган остановил кибитки.

– Поесть дадите?

– Дадим.

– Передам.

Ян достал из телеги добытые у пацифистов Скрыника бумагу и авторучку и быстро написал, положив лист на угадывающийся под мешковиной кусок сала:

«Дурачье луковское, какие березки? Конец света – строго индивидуальное природное явление, не стоит его ждать сообща. Запомните, говорящие о его точных сроках пришли не от Бога. О Господе думайте, а не о деревьях! За лошадей спасибо. Благодарный вам старец Аристарх».

Написав, Шубин протянул записку цыгану.

– Найдешь в Луково Мирона Скрыника и передашь ему это при свидетелях.

Ян вытащил из мешка большой кусок копченого сала и два каравая.

– Это – за доставку.

– Передам, конечно. Чего же не передать? – сказал цыган, взяв сало, хлеб и записку. Табор удалился по дороге в Луково.

Завернув за поворот, цыган крикнул в сторону кибиток:

– Ежи, иди ко мне.

Из кибитки выпрыгнул чернявый парнишка лет шестнадцати.

– А ну, сынок, прочитай, что тут написано?..

Цыганенок прочел вслух записку Шубина.

– С ума я сошел, такие письма возить?! – сказал пожилой цыган сам себе и, скомкав лист, забросил послание далеко в придорожные кусты.

 

IV.

На въезде в Вологуев под работающей стрелой подъемного крана стоял гордый стропальщик. Осанкой и жестами он походил на римского императора в момент решения судьбы поверженного гладиатора.

За время, пока телега с двумя тройками лошадей подъезжала к крану, император успел трижды изменить приговор, то поднимая в небо, то опуская к земле большой палец правой руки. Наконец, участь несчастного была решена: император крикнул: «Майна!», продублировал команду соответствующим римским жестом, снял шлем, посмотрел на телегу и сказал на народном варианте русского языка:

– Ни хрена себе, процессия! Из какого века едем?

– Из двадцатого, – невозмутимо ответил Ян, держа вожжи в вытянутых руках. – Немцы в городе есть?

– Есть. Но французов больше.

– Как проехать к комендатуре?

– Боюсь огорчить, тут у нас война закончилась…

– Настоящего солдата это не касается.

– Понятно. Стакан нальете? – римлянин кивнул на банку с самогоном.

– Запросто. Аристарх, остограмьте латинянина!

В ста метрах за краном над дорогой висел свеженаписанный транспарант: «ААРОНУ МАХОРЧУКУ – 100 ЛЕТ! ВОЛОГУЕВ ВСТРЕЧАЕТ  ГОСТЕЙ».  

– Волобуев, вот вам… – меч, – весело сказал Шубин, прочитав текст транспаранта.

– Не понял?.. – отозвался Симанович-Винский.

– Да нет, это я так, воспоминания нахлынули. Но-о, милая! Что я скажу, кайластуйцы, – есть шанс оправдаться перед небесами за Луково. Аристарх, вас не мучают угрызения совести?

– Абсолютно.

– Позволю заметить, что вы непоследовательны.

Витольд Аристархович, обнимая мешок, посмотрел на Яна ясными, безгрешными глазами.

– Людям свойственно ошибаться. К тому же луковчанам от наших действий только лучше стало. Деревню убрали да и о вечном задумались. Что в сравнении с вечностью какие-то шесть несчастных коняг? Пыль, – сказал он.

– Прах старца Зосимы раньше срока испустил тлетворный запах специально, чтобы чудом не подводить людей к вере. Чудо свершилось для того, чтобы не было чудес.

– Кто такой старец Зосима?

– Один из ваших предшественников на ниве народного просвещения. Правда, лошадей не брал и говорил исключительно то, что думал. А честностью во взгляде вы с ним похожи.

Параллельно телеге по тротуару шел юноша крайне печального вида и напряженно всматривался в очертания мешков и свертков. Казалось, из всего, что движется по планете, для него существует лишь телега кайластуйцев.

– Что ж, – решительно заявил Витольд Аристархович, – будем искупать грехи. Давайте сейчас поможем этому милому юноше, похоже, он в беде.

«Милый юноша», услышав слова художника, немедленно изменил курс и подошел к телеге.

– Дяденька, – грустно сказал он, схватив Симановича-Винского двумя руками за рукав, – папа при смерти. Лекарство приготовить. Эти аптеки… Провизор сказал, мак нужен. Может, у вас? Хоть стаканов десять...

– Точно не знаю, отрок, – проникся тяжестью положения Витольд Аристархович. – Надобно в телеге поискать.

– Ага, а ангидрид папа и сам найдет? – засмеялся Ян. – Иди, мальчик, иди. Тут дальше бычьего кайфа, – указал на банку, – дело не идет.

– У, жлобье, – беззлобно выругался молодой человек и отстал от повозки.

– Кто бы мог подумать? – заметил Шубин. – Цивилизация шагнула в самое сердце России. Однако в южных губерниях покупатели давно уже ищут не лоха, а продавца. Там соискатель конкретнее выражает предложения. Аристарх, и вы, Ольга, поройтесь в провизии. Может, случится, что луковчане, и впрямь, мак положили. Если найдете – сожжем на обочине. Так и за решетку угодить недолго.

Грустный юноша вновь догнал телегу. В этот раз он обратился к Яну:

– Мужик, ты извини, что я сразу к тебе не подошел. Семь долларов за стакан. Кумарит, как волка.

– Что-то новое, – ответил Шубин. – В ваших местах лесные звери страдают наркотической абстиненцией?

Говорить на отвлеченные темы юноша совершенно не желал.

– Девять, – чуть слышно предложил он.

– Нету.

– Двенадцать.

– Байстрюк, отойди от телеги, тебя лошади боятся.

– Пятнадцать – эта последняя цена.

– Видишь милиционера на углу?..

– Вообще оборзели, в нагляк сдают, – сказал сам себе юноша и исчез за кустами на обочине.

– Аристарх, – обратился Ян к Симановичу-Винскому, – пусть это будет вам урокам. После слов «нужно в телеге поискать» ваш текст воспринимается наркоманом исключительно как торговые ухищрения с целью поднятия цены. Относитесь к словам серьезнее. Говоря языком выродка, которого вы столь опрометчиво назвали милым юношей, – следите за базаром. Но забудем о нем. Странно, что наш довольно необычный внешний вид не вызывает удивления у горожан. За исключением стропальщика-латинянина на нас практически не обращают внимания. Что-то это значит. Что?..

Спереди, там, где дорогу разрезал перекресток, из-за деревьев бесшумно появился небольшой, всего в пять верблюдов, караван. Молчаливые азиаты в тюрбанах сонно качались меж пушистых горбов. Передний верблюд снисходительно глянул на лошадей. Не останавливаясь, караван проследовал перпендикулярно к пути телеги и скрылся из виду.

– Мираж? – протер глаза хорунжий.

– Действительность, – возразила Ольга.

Витольд Аристархович открыл рот, собираясь высказать свое мнение, но сделать этого не успел – повозку обогнал эскадрон лихих буденовцев.

За перекрестком на зеленой бульварной лавке сидели две фрейлины екатерининских времен в бальных платьях. Левая, положив веер на колени, курила длинную сигарету без фильтра, правая пила «Спрайт» из зеленой пластмассовой бутылки.

– Не удивлюсь, если сейчас из-за домов выедет неандерталец на мотоцикле. Маскарад у них, что ли? Впрочем, сейчас выясним, – сказал Ян.

– Стоять! – приказал он лошадям, натянул вожжи и церемонно обратился к фрейлине с сигаретой:

– Мадемуазель, не соизволите объяснить бедным путникам, что происходит в этом городе? – из уст сидящего на мешках человека в грязном домотканом костюме фраза звучала странновато.

– Юбилей Аарона Махорчука, – прекратив дымить, ответила фрейлина.

– Ага, это тот, у которого: «Поджигайте дети елку и играйте втихомолку»? Помню, помню. И сколько юбиляру? До маразма, надеюсь, дожил? – Ян свесил ноги с телеги.

– Не дожил, – как-то уж очень задумчиво ответила фрейлина. – Отмечаем столетие со дня рождения. Вы не встречали молодого человека в костюме Пьеро?

– Нет, если только он не на верблюде – видели караван, там все в белом. Кстати, какое отношение к юбилею покойного Махорчука имеют азиаты и буденовцы?

– В Вологуев прибыли тридцать областных театров, каждый привез постановку одной из сказок Аарона Яковлевича. В свободное от спектаклей время приказано создавать в городе атмосферу сказочного мира. Для французов стараются: вчера явилась делегация Парижского общества почитателей Шарля Перро. Сорок тысяч евро – главный приз конкурса детских писателей и столько же на спектакли. – Фрейлина посмотрела мимо Яна на противоположную сторону улицы. – Ну, наконец-то, Артур, думали – не дождемся.

По тротуару к повозке и фрейлинам шел знакомый кайластуйцам грустный наркоман. За прошедшее с момента встречи время он успел облачиться в костюм Пьеро.

– Нашел? – нетерпеливо спросила фрейлина со «Спрайтом».

– И эти здесь?! – игнорируя вопрос, воскликнул Пьеро, мотнув головой в сторону телеги. – Прикуси язык, вмиг сдадут.

– Но-о! – крикнул Ян лошадям, взмахнул кнутом, и повозка покатила дальше. Одна из задних вороных лошадей гордо подняла хвост и попрощалась с Пьеро самым неприличным образом.

 

У дороги стоял книжный киоск. Доехав до него, Шубин остановил телегу.

– Давайте, казаки, посмотрим, что нового «выдали на гора» последователи Толстого и Петрарки. Литература – это поэтапная история человеческого блуждания в темноте, однако знать ее нужно обязательно, иначе засосет в реальность. Человечество только то и делает, что, взявшись за руки, бредет за очередным лгуном, который к старости уже и сам начинает верить в собственную ложь. Бредет до тех пор, пока новый лгун не задаст ему новое направление. Глупо, но весело. Итак, Аристарх, что бы вы выбрали из этого хранилища обветшалых мыслей за стеклом и крашеной жестью?

Витольд Аристархович спустился с телеги и подошел к киоску.

– Вот эту, – после нескольких минут изучения витрины, указал он на книгу.

На обложке большими глянцевыми литерами красовалось название «Спас на крови». Подтверждая предлагаемый вариант спасения, из нескольких литер свисали большие капли полиграфической крови. Внизу ощетинился колючками лагерный забор с двумя фонарями и сторожевой вышкой; за ним стоял свирепый мужик в шапке-ушанке с опущенными ушами. Вверху фамилия автора – Виктор Горянский.

Мельком взглянув на книгу, Ян засмеялся:

– Врубель, это же криминальный роман. Куда вас несет?

– Ну и что, что криминальный? Да тут других-то и нету. А название красивое…

– Криминальный роман – это литературное мародерство, похищение материальных ценностей, которые находятся на убитых или раненых, обогащение на чужой смерти! Охота вам смотреть, как выворачивают карманы трупов?

Внезапно Ян замолчал, уперся взглядом в книгу Виктора Горянского и замер. Так он стоял минут десять. Витольд Аристархович и Ольга старались не мешать его мыслям. Лошади фыркали и, нагибая морды, искали траву на асфальте.

– Тьфу ты, Господи, какая только муть в голову ни лезет… – наконец сказал он. – По коням, казаки. Вернее, по телеге.

– Будем покупать или нет? – спросил все еще стоящий возле киоска Симанович-Винский.

– Аристарх, вернитесь к реалиям. Наша последняя наличность уехала с Ленчиком Росомахой. Перед тем, как стать покупателями, нам нужно превратиться в продавцов. Конкретно – продать захваченные в луковской идеологической войне трофеи – вот этих милых лошадок, повозку да провизию. Плюньте на Горянского и лезьте на воз.

 

V.

В кабинет начальника отдела культуры Вологуевского облисполкома вошел босой молодой человек в грязном домотканом костюме.

– Ян Карлович Шубин, художественный руководитель Елецкого театра драмы и музыкальной комедии имени Жана-Батиста Мольера. Что-то вроде играющего тренера, – отрекомендовался он командиру вологуевской культуры, который из-за обилия визитеров в последние дни уже начал жалеть о том, что ему посчастливилось родиться в одном городе со знаменитым Аароном Махорчуком. Внешний вид посетителя не удивил начальника, так как за пять минут до него в кабинете добивались дополнительных бесплатных номеров в гостинице две напористые болотные кикиморы из Брянска.

– Слушаю вас, – сообщил начальник деловым тоном.

– Вы мне голову не дурите, – гневно произнес Шубин. – Какие к чертовой бабушке евро? Своим хоть ракушки на реквизит выдавайте, а нам о еврах ни единого слова сказано не было. Как культурный человек, я уважаю Шарля Перро, но категорически прошу не делать на всю Европу посмешища из Елецкого театра. Вы слышите, категорически! Театру сто семьдесят лет. Дон Аминадо плакал в эмиграции, вспоминая его. Прилюдно! А я в полном гриме, – Ян потряс перед носом начальника передней частью своего одеяния, – стою перед откормленным французом, и мне тычут евро! Нет, не тычут – подают. Да, да, именно подают! – Обозлившись воспоминаниям, Шубин перешел на крик: – Не позволю! В ООН! В ЮНЕСКО, в конце концов! Любите искусство в себе, а не себя в искусстве! Почему я должен бегать от заскорузлого мужика к упрямому иностранцу? Мне не нужны лошади. Я не нуждаюсь в телеге! Я сцене служу!!! – Слово «сцене» прозвучало в таком регистре, что стайка пролетавших мимо окна кабинета воробьев изменила первоначальный курс. Ян замолчал, упал в кресло и демонстративно отвернулся от начальника.

– Да объясните же, – измучено попросил тот. – Господи, не дай мне дожить до стопятидесятилетия нашего Аарона.

Шубин снова вскочил на ноги, пробежался по кабинету, оставляя следы босых ног в местах, где не было ковра, схватил руководителя за рукав и потащил его к окну.

– Видите мужика возле телеги? – через стекло указал он на стоящего внизу Симановича-Винского. – Я его пять дней по селам искал. Взгляните на лошадей – такого реквизита и в Москве не сыщешь. Но объяснить крестьянину, что евро тоже деньги, нет никакой возможности. Его можно понять – старый человек, еще донскую валюту помнит.

– Да я тут причем? – взмолился несчастный начальник.

– Как это причем?! А кто причем? – Жан Батист? Оплатите реквизит в принимаемых населением денежных знаках, битый час уговариваю. Он мне нужен или вам? Нет, вы скажите. Скажите!

– Силы небесные, сразу бы объяснили.

Начальник молниеносно выписал синюю бумажку и протянул ее Яну.

– Отдайте это в семнадцатый кабинет Курилову, он знает…

 

Вероятно, Курилов действительно знал, потому что через полчаса хорунжий вышел из здания.

– Аристарх, телегу к бою, уезжаем, – на ходу скомандовал он. – Рулите к Ольге.

За поворотом на повозку заскочила Натковская.

– Не купили? – озабоченно спросила девушка.

– Отчего же, – ответил Ян и протянул ей пачку денег. – Примите в кассу – две тысячи четыреста долларов. Купили, но товар остался у нас. На Руси такое бывает сплошь и рядом.

– Не пойму… – развела руками Натковская.

– Очень просто. В роли продавца-крестьянина выступил уважаемый Аристарх. Под личиной покупателя-театра прятался я. Ну, а оплатила покупку вышестоящая организация, она же устроитель всей этой чехарды – Вологуевский облисполком. Прошу учесть, что в данное время мы едем уже не на каких-то там деревенских конячках, а на театральном реквизите, что, однако, не помешает нам продать его еще раз. Врубель, направляйте экипаж к базару. Кстати, там и сено найдется – наш реквизит скоро окончательно отощает, а человек в ответе за всех, и за лошадей тоже. На торгах мне присутствовать нельзя – могут исполкомовцы опознать. Запомните стоимость: в триста долларов оценивается одна лошадь, во сто – телега, ну, а продуктам определите цену непосредственно на месте, согласно конъюнктуры рынка. Аристарх, ответите на вопрос?

– Да? – отозвался сидящий на козлах Симанович-Винский.

– Откуда у вас эта странная избирательность в иностранных деньгах – от евро вы упорно отказываетесь, а доллары берете с радостью?

– Я?! – чрезвычайно удивился Витольд Аристархович.

 

VI.

Вечером кайластуйцы вошли в ничем не примечательный панельный дом образца Третьей улицы Строителей, с громкой вывеской на облупленном фасаде: «Торгово-гостиничный комплекс «У САМСОНА ВОЛОГУЕВА»».

На Шубине были привычные, но новые концертный костюм и синий галстук-бабочка в ярко-желтую крапинку. Ольга и Витольд Аристархович облачились в соответствующую времени года, температуре воздуха и общепринятым приличиям одежду.

– Здесь намечен шабаш современных Андерсонов и Чуковских? – спросил Ян у сонного администратора за полукруглым стеклом.

– Да, да. Вы по какой брони проходите? – прозвучало из-за стекла.

– По брони, которая крепче танковой. Посмотрите в бумагах, были ли заказы от троллей, фей и добрых гномов? По поводу нас должна была звонить Хозяйка Медной Горы прошлой ночью. Что за вопрос? – пред вами, милейший, ни кто иной, как Аристарх Врубель, – указал хорунжий на Симановича-Винского. – Прошу заметить, не фотографией на стене – лично! Классик намерен платить валютой. Нам «люкс» с видом на Путеводную звезду, уважаемейший.

Войдя в номер, Шубин уселся в кресло и сказал:

– Казаки, Вологуев у ваших ног, воздайте должное его гостеприимству и щедрости. Даю три дня и три ночи на окончательный возврат к цивилизации. Смойте луковскую грязь и глупость. Сейчас, Ольга, спуститесь в фойе и купите прозрачную ручку с синим колпачком – у меня с ней старая дружба. Захватите также несколько тетрадей в клеточку. Поражаюсь Врубелевскому спокойствию – в Луковской республике мы взвалили на плечи совершенно ненужный груз. Давайте же избавимся от него, как можно скорее. Учитывая особенности местных условий, придется в тексте индульгенции в родную речь добавить французский прононс. Но суть не в этом, а в том, что следующие трое суток я буду писать прозу. Поэтому прошу усердно заниматься развлечениями и меня не тревожить.

Ольга вышла из номера и вернулась с ручкой и тетрадями в руках. Ян сел за стол, открыл верхнюю тетрадь и размашисто написал на первом листе: «Аристарх Врубель. БАБОЧКА ЛЮСЬЕНА. Сказка для детей младшего школьного возраста с обширным мировоззрением».

– Что, и такие есть? – заинтересованно спросила Ольга.

– Конечно, – ответил Шубин. – Каким вы представляете детство, к примеру, Аристотеля? Шучу. В принципе, дети все такие.

– Почему под моим именем? – поинтересовался Витольд Аристархович.

– Под псевдонимом, помнится, ваше имя звучит по-другому. А под чьим же? Вы – основное действующее лицо луковской трагедии, вам и грехи замаливать. И потом, кто из нас классик Аристарх Врубель? По поводу кого должна была звонить Хозяйка Медной Горы? В Вологуеве мы с Ольгой проходим под скромной формулировкой «сопровождающие лица».

 

Как и стихи, сказку Шубин почти не писал – он сидел в кресле перед открытым окном и ждал, когда придет текст.

– Не могу понять процесса вашего творчества, Ян, – спросила как-то Ольга, зайдя в комнату. – Почему, сочиняя сказку, вы ничего не пишете?

– Что вы подразумеваете под этим мало говорящим словом? – поинтересовался Шубин.

– Ну, составление плана произведения, написание чернового варианта, перепись набело – все, чему нас учили в школе на уроках литературы.

– Многое из того, чему вас учили на уроках литературы, чушь несусветная! Какой, к дьяволу, план произведения?! Обычно я не знаю двух следующих предложений, которые через время все-таки будут написаны на этом листе из ученической тетради. Сколько нужно набраться наглости, чтобы назвать творчеством запланированную работу? Абсурд! Поверьте, автору самому интересно вечером прочесть написанное за прошедший день, потому что данного текста еще утром не было ни в его голове, ни вообще на Земле. Литературное творчество – это незапланированный процесс рождения мысли. Конечно, не без того, что идею нужно выносить в голове. Но лишь идею, общий замысел, ни в коем случае не череду действий, одно за другим. Герои произведения обязаны жить в сознании автора полноценной жизнью, и как можно чаще удивлять его своими выходками. Настоящий писатель должен сам смеяться своим же шуткам и печалиться вместе со своими персонажами. Это, и только это, можно со всей уверенностью назвать творчеством, в любом другом случае больше подходит скромное слово «ремесло».

– Ян, – спросила Ольга, – но откуда это известно вам? Вы, что же, – писатель?

Шубин потер лоб рукой.

– Хм, действительно, интересно… Не знаю, право. Может быть, читал где-нибудь? К примеру, у Булгакова Мастер проговаривается о незапланированности создания романа. Помните, он говорит Ивану Бездомному: «Пилат летел к концу и я уже знал, что последними словами романа будут: «Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат!»». Как думаете, можно из этих слов классика сделать вывод, что в начале работы над произведением он не представлял, каким будет его конец?

– Пожалуй,– согласилась девушка.

– Вот потому и не пишу. Сижу в кресле и ловлю кончик мысли. Ухватился за него – тяни и бойся упустить. Это, как рыбалка, преждевременно тянуть нельзя – сорвется. Нельзя писать лишь бы что, нужно не только ждать настоящего, но и уметь его узнать. Говорю, конечно же, по большому счету. О нашей маленькой глупенькой сказочке нельзя рассуждать с таким апломбом. Не стоит переться в Национальный Банк с мелочишкой.

 

За окном висела звезда. Ярче не было на вологуевском небосводе. Однажды ночью Ян долго, не отрываясь, смотрел на нее. Затем начал шептать что-то, понятное лишь ему. Лоб хорунжего покрылся испариной.

– Ольга, – закричал он.

В комнату вбежала закутанная в простыню Натковская.

– Вы знаете, как называется эта яркая звезда?

«Началось», – подумала девушка. Вслух сказала:

– Знаю, Сатурн – планета суицидников и одиночек. Очень опасная.

Ян, казалось, забыл о ее существовании.

– Звезда… Конечно же, звезда, – шептал он.

– Кровавая звезда в окне, и скрипка с оборванной струной на подоконнике. Вспомнил. Вспомнил звезду. И скрипку вспомнил. Сейчас, Ольга, сейчас…

Он вскочил из кресла, подбежал к окну, схватил­ся руками за подоконник, до белизны вдавливая пальцы в крашеные доски, и застыл, глядя на небо.

– Звезда, скрипка, три клена, дикий виноград, тоска. Да, да, тоска смертная – приступ неврастении. Помню, конечно, помню! Но конница? Какое отношение имеют конница и боевые слоны к звезде и скрипке? Никак не связаны? Ни малейшим образом. Последний день, слоны, конница, звезда, дикий виноград. Стоп! Ризеншнауцер?.. Что-то в этом есть. Ольга, случайно не помните, были ли на земле ризеншнауцеры лет семьсот назад? Когда выведена порода?

– Я не знаю, – чуть не плача, ответила девушка. – Что с вами, Ян?

– Да не схожу я с ума! Не волнуйтесь. Не могу объяснить, сам не разобрался. Идите спать. В поля не уйду, все в порядке.

На четвертые сутки проживания в гостинице Самсона Вологуева, утром, Ян вышел к Витольду Аристарховичу и Ольге. В его руке была стопка исписанных листов.

– Аристарх, прошу познакомиться со скромным произведением, титульный лист которого украшен вашим псевдонимом.

Усевшись за столом, Витольд Аристархович и Ольга тесно прижались плечами друг к другу и принялись читать новорожденную сказку.

 

 

VII.

Аристарх Врубель

БАБОЧКА ЛЮСЬЕНА

Сказка для детей младшего школьного возраста с обширным мировоззрением

 

Часть первая

 

Муравьи всегда спешат. Все к этому привыкли, даже старый и мудрый, а от того очень раздражительный майский жук по имени мистер Жорж на них никогда не сердился.

– Почему бы вам не присесть на минуточку? Нельзя же все время быть такими озабоченными? – спросила красивая зеленая гусеничка Люсьена у дюжины муравьев, которые тащили сухую щепку вверх по Дереву.

– Вам, гусеницам, хорошо, – не останавливаясь, сердито ответили муравьи. – Вы появляетесь на свет вместе с едой.

– Не могу вас не поддерж-жать. Это уж-ж точ-чно. Уж-жасно интересно, поч-чему гусеницы ж-жи-вут только тогда, когда ж-живут листья? – зажужжала пролетавшая мимо пчела Елена Францевна.

Елена Францевна часто задавала вопросы, но никогда не дожидалась ответов на них – ей было некогда, как и муравьи, она вечно спешила.

Так случилось и сейчас – Елена Францевна скрылась вверху за листьями, муравьи исчезли за стволом Дерева. Люсьена осталась одна.

Она жила на Дереве вторую неделю и о еде как-то не задумывалась. Не то чтобы ее это не интересовало, просто вкусные сочные листья всегда были рядом, и мысль о том, что на свете может быть забота о пище, в маленькую пушистую голову Люсьены не приходила. «Нужно спросить, что по этому поводу думает Жанна», – подумала она.

Жанна – точно такая, как и Люсьена зеленая гусеница, но на свет она появилась позже и была моложе Люсьены на целую вечность – на четырнадцать часов.

Подкрепившись перед дорогой, Люсьена отправилась в путь на соседнюю ветку, где в маленьком домике, построенном из скрученного листа, жила Жанна.

Дорога оказалась трудной. Как только Люсьена миновала сухой сук и выползла на свободный от листьев открытый и залитый солнцем ствол дерева, над ее головой раздался оглушительный удар. Гусеничка замерла и испуганно посмотрела вверх. ТО, что она увидела, было ужасным – на ветке сидела огромная красноклювая птица и длинным клювом свирепо била в кору Дерева. К счастью для Люсьены, птица ее пока что не видела.

Не раздумывая, гусеничка устремилась вперед, стараясь скрыться от опасности в мелких зеленых ветках. Но остановиться не смогла и долго бежала, не разбирая дороги.

Наконец, остановившись, оглянулась по сторонам и заметила, что убегая от птицы, она очутилась в совершенно незнакомой местности. Все здесь было почти как дома, но не так и не хуже. Красивые листья росли на изящных молодых ветвях, кора Дерева была не облеплена противным серым мхом.

«Как все-таки красиво и огромно наше Дерево! Ах, если бы я могла побывать во всех его уголках. Но на это никакой жизни не хватит…» – размечталась Люсьена.

Впереди, прислонившись к куче сухой травы, дремал мистер Жорж.

– Мистер Жорж, как хорошо, что я вас встретила, – обрадовалась Люсьена.

– Это вовсе не повод будить старого усталого жука, – недовольно заворчал мистер Жорж. – Лучше бы поспала часок-другой. Бегают тут без толку…

– Мистер Жорж, вы такой умный, скажите – почему все вокруг заботятся о пище, а мы с Жанной нет?

– Ты опять говорила с муравьями? – покачал головой мистер Жорж.

– Да. Они меня попрекают беззаботной жизнью.

– А что ты сама об этом думаешь?

– Я хотела подумать об этом вместе с Жанной, но, испугавшись птицы, заблудилась на нашем огромном Дереве и, к счастью, набрела на вас. Мистер Жорж, объясните мне.

– Маленьким гусеничкам нельзя об этом думать, иначе они от мыслей потеряют аппетит и никогда, слышишь, Люсьена, никогда не сделают того, что им обязательно нужно сделать.

– А что нам нужно обязательно сделать? – Люсьена скрутилась калачиком, положа голову на верхние лапки, и приготовилась слушать.

Но мистер Жорж, с минуту помолчал, сказал:

– Это страшная тайна, и я не могу тебе ее открыть. Придет время – сама узнаешь.

– А когда придет время?

– Когда-нибудь всему приходит время. Я устал от разговора с тобой, Люсьена. Мне тоже нужно будет всю ночь заботиться о пище. Запомни одно: вы с Жанной не такие, как все на нашем Дереве, и потому о еде вам думать не нужно. Но эта забота еще ждет вас в будущем. Теперь иди и не мешай мне спать. Дорогу к Жанне тебе укажет мой старинный друг – светлячок дедушка Шарль.

Мистер Жорж постучал по ветке, и из-за нее появился маленький пожилой светлячок.

– Шарль, сейчас не твое время, но днем можно заблудиться похлеще, чем ночью. Кроме тебя никто не поможет Люсьене отыскать дорогу. Проводи ее.

– Пойдем, детка, нам предстоит длинный путь, – сказал дедушка Шарль.

Едва они скрылись из виду, мистер Жорж крепко уснул.

– Дедушка Шарль, – на ходу спросила Люсьена, – вам тоже нужно заботиться о еде?

Конечно, деточка. Как же иначе? О еде на нашем Дереве заботятся все.

– А мы с Жанной?

– Да, вас я не принял во внимание. Вас это не касается.

– Почему, дедушка Шарль?

– Не приставай ко мне с глупостями. Я не знаю. Так уж повелось. Я сам всю жизнь думал о том, почему я всегда знаю правильный путь в темноте, и это чуть не привело к беде. Сначала, в молодости, я мучительно искал ответ и однажды, темной страшной ночью, так долго думал об этом, что впервые в жизни заблудился и не привел путника к цели. После этого я понял, что мне этот ответ не нужен. Запомни, деточка, если много думать о том, что и так ясно, то можно в конце концов сбиться с правильного пути.

– Даже вам? – шепотом спросила Люсьена, рассказ старого светлячка очень напугал ее.

– Да, даже мне.

– Но, ведь вы всегда знаете правильный путь?

– Оказалось, что не всегда, а только когда об этом не думаю.

За разговором незаметно пролетело время, и вскоре из-за поворота показался домик Жанны. Сама Жанна сидела рядом с домиком.

– Здравствуйте, милая Люсьена, и вы, дедушка Шарль, – Жанна была очень воспитанной гусеничкой и обращалась к Люсьене исключительно на «вы» – ведь Люсьена старше ее.

– Ну, детки, мне пора, – сказал дедушка Шарль и, попрощавшись, удалился.

Люсьена посмотрела на Жанну, и вдруг ей не захотелось говорить о том, что привело ее сюда.

– Жанночка, давай сегодня будем путешествовать, ведь на нашем Дереве есть столько прекрасного и неведомого.

– Давайте, – не задумываясь, согласилась Жанна. – Куда мы пойдем?

– Все равно. В любую сторону.

Вверху, за листьями, послышалось жужжание и раздался очередной вопрос пчелы Елены Францевны.

– Если нуж-жно неведомое, поч-чему бы вам не осмотреть пещ-щеру паука-крестоносца? Оч-ч-чень важ-ж-жный господин. Старож-житель.

– Мы не знаем дороги к его пещере, – ответила Люсьена.

– Идите налево от сухого суч-чка. Мимо дома мистера Ж-Ж-Жорж-жа.

– Елена Францевна, там сидит страшная птица.

– Ее давно уж-же нет. Она улетела. Идите, не бойтесь. Но обязательно захватите пауку подарок, инач-ч-че он не захоч-чет с вами говорить.

– Что же ему подарить?..

Разговор с Еленой Францевной вела Люсьена. Жанна стояла в сторонке и не вмешивалась и беседу старших.

– Поймайте мош-ш-шку. Мош-ш-шки в ж-жизни паука – главное.

Елена Францевна, не попрощавшись, исчезла. Люсьена и Жанна отправились в путь.

– Как вы думаете, милая Люсьена, – спросила Жанна по дороге, – где нам можно поймать мошку?

– Не беспокойся, Жанночка, я знаю место, где живет много мошек. Я видела их под листьями возле дома мистера Жоржа. Интересно, зачем они пауку?

– Думаю, он любит беседовать с ними вечерами. Это ужасно скучно – жить одному в темной пещере.

– Да, – согласилась Люсьена, – наверное, мошки очень интересные собеседники. Жанночка, мы подходим к дому мистера Жоржа, старайся не шуметь. Если мы его разбудим, он будет оч-чень недоволен.

Мистер Жорж, к счастью, не проснулся, и они миновали дом без происшествий.

– Под этими листьями живут мошки, – указала Люсьена на нижние листы одной из веток. – Жанночка, ты поднимай листья, а я осторожно поймаю одну из них. Сейчас мошки спят и это не составит труда.

Через минуту, так и не проснувшаяся при поимке мошка спала в верхней правой лапке Люсьены.

Наконец гусенички подошли к большому темному дуплу, которое все обитатели Дерева называли пещерой. Вход в пещеру был завешен красивой белой паутиной.

– Ну что, Жанночка, будем звать мосье паука?

– Будем, – согласилась Жанна. – Только зовите его вы, Я еще ни разу в жизни не беседовала с пауками и боюсь сказать какую-нибудь глупость.

Люсьена подошла к паутине и, стараясь не разбудить все еще спящую мошку, позвала паука:

– Мосье паук, мосье паук, выйдите, пожалуйста, на минутку.

В пещере послышался шорох и показалась голова Большого паука-крестоносца.

– Не прикасайтесь к паутине, – сердито произнес он. – Я ее плел не для вас.

– Нет, нет, мосье паук, мы не прикасаемся, – сказала смелая Люсьена.

Жанна, испугавшись страшного паука, спряталась за ее спину.

– Что вам нужно? – спросил паук.

– Ничего не нужно, мосье паук. Мы просто гуляем и зашли к вам в гости осмотреть пещеру. Мы не с пустыми руками – вот подарок, – указала Люсьена па спящую мошку.

– Подарок это хорошо! – захохотал паук. – Давайте его сюда.

Он приподнял край паутины и забрал мошку.

– А мою пещеру осмотреть нельзя. В ней темно и вы ничего не увидите. Да и ни к чему это. Запомните, на нашем Дереве есть места, в которые легко войти и очень трудно выйти. Мое жилище одно из них.

Во время разговора с пауком Люсьена вспомнила о своем важном вопросе.

– Мосье паук, скажите, вам нужно заботиться о пище или нет?

В ответ паук снова захохотал:

– Не всегда. Иногда, за меня это делают маленькие глупые Гусеницы. Ха-ха-ха!

От его хохота мошка, наконец, проснулась и жалобно запищала:

– Гусенички, что вы наделали?! Он же убьет меня!

– Да нет же, – неуверенно возразила Люсьена. – Мы думаем, паук хочет беседовать с вами вечерами.

– Ха-ха-ха! – изнемогал от злобного хохота паук. – Беседовать! Ох и глупые же вы! Так знайте – мошки как раз и есть моя пища.

В это мгновение маленькая Жанна выскочила из-за Люсьены, схватилась за конец паутины и потянула его к себе. Паутина затрещала и готова была вот-вот порваться.

– Что вы делаете, негодницы? – страшным голосом закричал паук и кинулся к Жанне, широко расставив свои ужасные мохнатые лапы. Мошка немедленно воспользовалась этим и молниеносно взлетела.

Жанна отпустила паутину, но одна из нитей приклеилась к ее лапкам.

Паук был уже совсем рядом, казалось, ничто не спасет маленькую отважную гусеничку. По Люсьена схватила сухую ветку и изо всех сил ударила ею по нити. К счастью, нить не выдержала удара и порвалась. Жанна, освободившись, развернулась, и обе гусенички спаслись бегством. Преследовать их паук не мог – ему преграждала путь сплетенная им же паутина.

Придя домой, Люсьена почувствовала страшную усталость. Что и говорить – столько событий произошло за день! Поужинав на скорую руку, она легла спать. Но, как не странно, сразу уснуть не смогла – мысли возвращались к разговорам с мистером Жоржем и пожилым светлячком, к визиту в пещеру паука-крестоносца. Чем больше гусеничка думала, тем больше непонятного находила в услышанном за день. Мысли запутались в голове, переплелись, стали неясными и отрывистыми. – Люсьена тачала засыпать. Вдруг она ощутила холод. Пытаясь защититься от него, гусеничка стала накрывать себя тем, что было под рукой – чистыми белыми нитками, взявшимися неведомо откуда. Сонная Люсьена не обратила внимания на странность их появления, – еще несколько минут назад, когда она готовилась ко сну, этих ниток не было. Некоторое время гусеничка куталась в них. Наконец, закутавшись с головой, в последний раз вспомнила Жанну. От мыслей об отважной и доброй маленькой подружке ей стало тепло и, согревшись, Люсьена крепко уснула.

Во сне к ней не приходил почти никто. Ни труженики муравьи, ни вечно озабоченная пчела Елена Францевна, ни мистер Жорж со своим другом-светлячком дедушкой Шарлем не беспокоили ее. Даже страшный паук-крестоносец не приснился Люсьене. Одна лишь маленькая серая мошка в сновидении некоторое время кружила на фоне чистого синего, очень красивого Неба, но и она исчезла. Спящую гусеничку окутала темнота.

Проснувшись Люсьена несколько минут лежала, зажмурившись. «Как неуютно в темноте, нужно сейчас же взглянуть на свет», – подумала она и открыла глаза. Но темнота не ушла. Гусеничку охватил ужас – ее глаза были широко раскрыты, но света не было! «Что со мной?!» – мысленно закричала она. И тут Люсьена вспомнила – нитки! Как же она могла забыть? Ведь вечером, засыпая, она закуталась в них с головой. Гусеничка попыталась сбросить с себя это, такое легкое вчера, покрывало. Но не смогла – за время сна нитки превратились в твердый панцирь. «Ну нет же!» – решительно сказала она себе и стала отрывать окаменевшие нити по одной. Она рвала их лапками, грызла своими маленькими зубками, помогала всем телом, и панцирь не выдержал. Сначала он треснул в одном месте и пропустил тоненький лучик ослепительно яркого в темноте света. Люсьену очень обрадовал этот лучик и придал ей новые силы. Затем через мгновение образовалась большая дыра, и гусеничка через нее выбралась из своего панцирного плена. Это тоже было непросто – что-то за спиной цеплялось за края дыры и мешало вылезти.

Наконец Люсьена была на свободе. «Ох, и намучилась же я за эту ночь…» – подумала она и взглянула на Небо. Оно было чистым и синим, точно таким, как в ее сне. Сейчас Дерево уже не казалось большим. Проснувшаяся Люсьена вдруг поняла, что по-настоящему огромно только Небо, и Дерево никогда не сможет сравниться с ним. Ей неудержимо захотелось туда – вверх, в синеву. Она всем телом подалась вперед и внезапно услышала хлопок за спиной. Повернула голову в сторону хлопка и замерла от счастья – за ночь у нее выросли большие белые крылья. Самые настоящие! Даже лучше, чем у Елены Францевны – у нее маленькие, узкие, вечно трепещущие и шумные, – крылья Люсьены совсем другие, они даже похожи на приросшие к спине кусочки Неба!

Люсьена медленно пошевелила крыльями и осторожно попыталась взлететь. Каково же было ее счастье, когда Небо приняло ее. Свершилось чудо – она парила над Деревом. Крылья несли ее в приснившуюся ночью синеву. «Как странно устроен мир, – взлетая, подумала она, – крылья, которые еще минуту назад мешали выбраться из панциря, сейчас помогают мне лететь к счастью». В том, что там, наверху, в чистой синеве ее ждет счастье, Люсьена почему-то не сомневалась.

 

Часть вторая

 

Люсьена ликовала. Переполненная счастьем она летела над лесом. Самым удивительным в этом новом для нее состоянии были знания. Казалось, она знает все. Эти знания пришли к ней во время сна, вместе с крыльями, и сейчас вели к новой жизни. Самым главным из них было одно – всегда стремиться к свету. Проснувшись на Дереве и обнаружив у себя за спиной крылья, она находилась в тени листьев и видела Небо далеко наверху. Ни минуты не думая о том, умеет ли она летать, Люсьена устремилась в высоту. Каждая клеточка ее тела рвалась к свету и, не попрощавшись с обитателями Дерева, она растворилась в небесной синеве. Свет немедленно окружил ее со всех сторон, и она плыла в нем, упиваясь полетом и счастьем.

«Разве могла я еще вчера мечтать о таком? – с восторгом думала Люсьена. – Теперь мне все ясно – гусенички живут беззаботной жизнью лишь потому, что их жизнь – это вовсе не жизнь, а только подготовка к настоящей жизни. Сейчас я уже не маленькая зеленая гусеничка. Я – бабочка! Красивая белая бабочка. И это счастье! Что может быть лучше случившегося со мной этой ночью? Кто бы мог подумать, что наше Дерево – всего лишь маленький кусочек огромного мира, в который я сейчас вхожу? Что рядом с ним еще тысячи таких же деревьев; на каждом живут своей маленькой жизнью их бесчисленные обитатели, и мир намного больше, чем они себе могут представить?».

Люсьена огляделась по сторонам, стараясь отсюда, с высоты, разом окинуть взглядом весь открывшийся ей простор, но ее внимание отвлекло замеченное в верхней части своего правого белоснежного крыла маленькое темное пятнышко. Она повернула голову и внимательно осмотрела левое крыло, опасаясь увидеть пятна и на нем. Нет, чистота левого крыла была ничем не запятнана. И Люсьена поняла: конечно же, пятно появилось оттого, что в правой верхней лапке, еще будучи гусеничкой, она держала мошку, которую они с Жанной несли в подарок пауку-крестоносцу. «Значит, то, что я делала живя гусеничкой, – сообразила Люсьена, – отразилось на том, какой я стала бабочкой. Ах, если бы это знать раньше! А как же Жанна? Она ведь тоже этого не знает! Нужно немедленно вернуться к Дереву и предупредить ее. Иначе она может повторить мои ошибки. Или, того хуже, совершит что-нибудь такое, что вообще не позволит ей превратиться в бабочку!

Люсьена развернулась и решительно направилась в обратный путь. Но не прошло и пяти минут, как она почувствовала очень сильный голод. О том, что теперь листья уже не ее пища, она знала. Знала она также и то, что подразумевал мистер Жорж, говоря, что забота о хлебе насущном еще ждет ее в будущем. «Нужно немедленно спуститься на землю и подкрепиться чем-нибудь», – подумала бабочка.

За время полета лес внизу сменился окраиной большой деревни. Люсьена с высоты видела деревянные дома, в которых жили люди. Рядом с домами были расположены бесконечные цветочные клумбы, повсюду цвели фруктовые сады и, конечно же, пищи для бабочки было более, чем достаточно.

Люсьена спустилась на клумбу, удобно расположилась и начала свой, первый в облике бабочки, завтрак.

Неподалеку от нее в самом большом из деревенских доиов было раскрыто окно. Из окна слышались голоса людей.

Людей наша бабочка еще никогда не видела. Ей захотелось посмотреть на них. Нескольких взмахов крыльев было достаточно, и через мгновенье Люсьена сидела на подоконнике.

Большим домом оказалась деревенская школа. За открытым окном был класс, в котором шел урок. Как обычно, пожилой учитель сидел за столом, а напротив него, за партами, расположились внимательные ученики.

О чем в классе говорили до ее появления, Люсьена не знала. В момент, когда она появилась, на подоконнике, самый старательный из учеников задавал учителю вопрос:

– Господин учитель, скажите, – зачем мы живем на свете?

– Ученики живут для того, чтобы учиться, – ответил учитель.

– А зачем живут взрослые? Я спрашивал об этом родителей, но они сказали, чтобы я не приставал с глупостями. Мне очень хочется знать!

– Цель твоих родителей – заботиться о хлебе насущном. Добывать пищу для себя и своих детей.

– А что потом?

– Потом дети подрастут, сами станут родителями. Родители, в свою очередь, состарятся и уже не смогут заботиться о пище, их будут кормить выросшие дети. Это называется сыновним долгом.

– Значит, сейчас мы как бы одалживаем еду у своих родителей, и в будущем нам придется им ее возвращать? Но это же все равно только бесконечная забота о пище! Неужели мы живем лишь для того, чтобы есть? Я не хочу так! Я не понимаю, господин учитель…

Во время разговора ученика с учителем Люсьена сидела на подоконнике и внимательно слушала.

Бабочки понимают человеческую речь, хотя люди не подозревают об этом, они живут в иной тональности и, как бы ни кричали, человек их никогда не услышит.

Вдруг Люсьена поняла, если людей волнуют те же вопросы, что и ее, значит, и цель их жизни точно такая же. И у них эта жизнь вовсе и не жизнь, а лишь подготовка к настоящей жизни. Выходит, нужно и учеников, как Жанну, немедленно предупредить. Ведь и у них вся будущая настоящая жизнь зависит от того, как они себя ведут в этой, подготовительной, жизни.

Люсьена взлетела над подоконником, приблизилась к уху старательного ученика и изо всех сил закричала:

– Мосье ученик, мосье ученик, вы живете для того, чтобы однажды уснуть и, проснувшись крылатым, устремиться к свету!

Она еще многое хотела сказать, однако ученик ее не слышал. Как жаль, что люди не слышат бабочек, они могли бы многому у них научиться…

Между тем урок закончился, и дети с учителем покинули класс. Но страшное было не в этом. Страшное было в том, что перед уходом учитель затворил окно, и для Люсьены путь из школы был отрезан. Стараясь предупредить людей, она утратила возможность помочь своей маленькой подружке.

Люсьена несколько раз облетела класс. Окончательно убедившись, что выхода нет, села на спинку стула и стала терпеливо ждать.

За окном темнело. Света в комнате становилось все меньше и меньше. Наконец, последний солнечный луч, скользнув по подоконнику, покинул школу, и через какое-то время бабочка оказалась в темноте. Она сидела на спинке стула без движения и вспоминала о свете. Мечтала о чистом и синем, таком прекрасном Небе и корила себя за то, что так неосмотрительно попала в ловушку.

За закрытой дверью послышались шаркающие, громкие в ночной тишине, шаги. Дверь открылась и Люсьена вздрогнула – из школьного коридора в класс шагнул человек, в руках которого был свет. Свет!

Человек, – им оказался, сгорбленный под грузом прожитых лет, школьный сторож, с зажженной керосиновой лампой в руках, – прошел к столу учителя и уселся на стул.

На него Люсьена внимания не обращала, она была полностью занята светом. Пусть он и не такой яркий, как голубое сияние Неба, но все же это был свет! Немного настораживало то, что этот свет не давал ощущения счастья. «Это, наверное, от того, что я сейчас нахожусь еще не в самом свете, а лишь смотрю на него издали», – подумала уставшая от темноты бабочка.

Больше она ждать не могла. Немедленно вспорхнув со спинки стула, Люсьена устремилась к бьющемуся в лампе свету. Но свет ее не принял… Когда до него оставалось совсем немного, бабочка слету ударилась о невидимую преграду и упала на стол. «Нет! Это меня не остановит! Я должна попасть в свет», – решила бабочка и снова полетела к лампе. Теперь она действовала осмотрительнее – долетев до преграждающего путь лампового стекла, она села на него и стала искать вход к огню. Пламя через стекло жгло ее лапки и доставляло невыносимые страдания, но Люсьена готова была перенести любые муки, лишь бы снова оказаться в свете…

Ее спас старик сторож. Он некоторое время смотрел на то, как бабочка рвется навстречу гибели. Затем, глубоко вздохнув, осторожно взял Люсьену в свою шершавую от трудов ладонь.

– Глупая маленькая бабочка, не все, что горит, можно назвать светом, – сказал он больше себе, чем Люсьене, и не спеша пошел к окну. Открыл его настежь и выпустил пленницу на свободу.

Люсьена взглянула вверх и увидела над собой усыпанное тысячами звезд Небо. Это придало ей сил. Расправив крылья, она взлетела с ладони доброго старика.

Через минуту Люсьена была уже на знакомой со вчерашнего дня цветочной клумбе. Тут, среди цветов, под открытым Небом, темнота была не такой полной и пугающей, как в комнате. Перед сном бабочка задумалась над словами сторожа. И снова ответ пришел сам собой: счастье несет в себе только большой, чистый свет, который идет с Неба. Маленькие, зажженные неизвестно кем в темноте огни, хоть и похожи на свет, но скрывают в себе гибель. Если хочешь найти настоящее счастье, к ним нельзя даже приближаться. В них можно сгореть, и никогда уже не попасть в настоящий большой небесный свет.

Успокоенная этим новым знанием, Люсьена крепко уснула.

Утром она проснулась, нашла пищу среди цветов, позавтракала и взлетела над деревней. С первых мгновений полета все ночные волнения и страхи оставили ее. Она снова была в Небе и снова чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Покружив минуточку в синеве, Люсьена полетела к родному Дереву. К Жанне.

На Дереве все было по-старому. Сидел возле своего дома мистер Жорж, сновали туда-сюда работяги муравьи, сидел в пещере за паутиной паук-крестоносец, исчезала и появлялась Елена Францевна. Люсьене хотелось поговорить с ними, но нужно было спешить к Жанне. «Еще успею…» – подумала она.

Наконец из-за листьев показался сухой сук, и Люсьена увидела такой знакомый, построенный из скрученного листа домик.

Маленькой подружка видно не было, Люсьена заглянула внутрь домика и увидела ее. Но поговорить с Жанной было уже нельзя – она лежала, укутанная твердым панцирем из окаменевших ниток. Точно таким, как некогда и у самой Люсьены. Предупреждать ее было поздно. «Да и ни к чему это, – подумала наша героиня. – Жанна была хорошей гусеничкой и из нее получится очень красивая бабочка. Дождусь ее, и завтра мы вместе улетим в Небо».

Она уселась рядом со спящей подружкой, сложила крылья, стала ждать и думать о том, что и в жизни бабочки забота о пище пока не видна; что же, в таком случае, имел в виду мистер Жорж?

                                                             КОНЕЦ

 

Дочитав до конца, Симанович-Винский и Натковская одновременно подняли головы и посмотрели на Яна.

– Ну как? – спросил тот. – Удалось Аристарху Врубелю сказать луковчанами, что аферистам вроде нас верить не следует?

– Безусловно! – энергично кивнул Витольд Аристархович.

– Значит, будем перепечатывать и сдавать на суд вологуевцев и французов, авось, дойдет и до луковчан. Но это может произойти лишь тогда, когда вступят скрипки. Очень жаль, но сегодня нашей бабочке в Париж долететь легче, чем в Луково: железный «эрдельтерьер» без лая только цыган пропускает – привык, понимаешь, к нетрадиционным методам общения…

 

VIII.

В послеобеденный час, держа в руке перепечатанную рукопись, Шубин возвращался в гостиницу Самсона Вологуева.

Не доходя нескольких метров до здания торгово-гостиничного комплекса, он услышал вверху звук открывающегося окна и, подняв голову, увидел над подоконником высунувшегося до пояса Симановича-Винского. Лицо художника имело цвет перезревшего помидора, волосы торчали в разные стороны.

Повисев с минуту над крыльцом парадного входа, Витольд Аристархович прокашлялся и зычно возгласил, обращаясь к прохожим на площади:

– Остановитесь, люди!

Диаконский бас полетел над головами, врываясь в окна и двери многочисленных магазинчиков, ресторанов, кафе, контор, киосков и парикмахерских. Прохожие вологуевцы и костюмированные гости города послушно остановились и обратили взоры к окну с художником.

– Вы в состоянии видеть что-нибудь, кроме банков и «Мерседесов», люди?! – вещал Витольд Аристархович, сверкая правым глазом. – Да оглянитесь же по сторонам! Мерседес – не машина, а имя прекрасной маленькой девочки, которой отец сделал подарок. О, если бы она знала, какие мысли будет рождать ее имя в умах человечества через восемьдесят лет! – Симанович-Винский простер в окно руку с газетой и гневно потряс ею над остановившимися под окном людьми. – Вы это читали?! – Затем развернул газету и прочитал брачное объявление: – «Темно-русая, добрая, стройная, красивая девушка двадцати семи лет будет хорошей помощницей в бизнесе для одинокого мужчины». Слыхали? Это что еще за помощь такая?! Продавать, покупать или менять? Люди на площади, я вас спрашиваю! Зачем вы довели девушку до мечты о бизнесе?! За какие ее девичьи грехи? Зачем сделали сегодняшнюю Россию страной победивших купеческих идеалов?! Здесь, – Витольд Аристархович ткнул пальцем в газетную полосу, – сто шестьдесят предложений купцам и ни одного художникам. Одумайтесь, россияне, пощадите себя!

Несколько молодых людей под окном засмеялись. Художник, увидев их смеющиеся лица, ударил кулаком но подоконнику.

– Вы не скрипачи, не трубачи и даже не гармонисты! Вы – мастера малохудожественного свиста! Скоро последнее просвистите. Ну, так бубен же вам в аккомпанемент!

Парень в джинсах и розовой футболке нагнулся и поднял камень.

Ян направился было к нему, но из двери ближайшей закусочной выбежал немолодой человек в белой куртке и поварском колпаке. Он схватил парня за руку.

– Остынь, щенок!

Камень упал на асфальт. Повар огляделся и заметил выходящего из гостиницы администратора.

– Кто это? – спросил он, указывая на Симановича-Винского.

– Весьма колоритная личность, – ответил администратор. – Детский писатель Аристарх Врубель.

– Браво, Аристарх! – закричал повар.

И площадь поддержала:

– Правильно! Куда катимся?! Просвистим! – раздавались крики со всех сторон.

– Что он им сказал? – услышал Шубин французскую речь справа от себя.

Двое мужчин в шортах, с фотоаппаратами, вероятно, принадлежали к обществу почитателей Шарля Перро.

– Сказал, что женщины должны любить не торговцев, а художников.

– Очень умный старик. Но почему так реагируют эти люди? Они художники?

– Кажется, нет. Думаю, они желают улучшения генофонда нации,

– Не понимаю… Разве для того, чтобы Франция стала лучше, я должен положить свою дочь в постель живописца?

– Ты француз, Поль. У русских принято заботиться не о своей постели, а о состоянии государства,

– Весьма похвально. Почему, в таком случае, они не подметают улицы?

– Под словом «состояние государства» тут подразумевают внутренний мир человека.

Ян подошел к иностранцам и произнес по-французски:

– Нацию не спасешь ни метлой, ни адюльтером. Нации спасают войны, – и, насвистывая «Марсельезу», направился к гостинице.

 

В номере хорунжий подошел к стоящему у окна Симановичу-Винскому и похлопал его по плечу, отвлекая внимание художника от увеличивающейся толпы. Тот повернул голову, но от подоконника не отошел.

– Врубель, к чему эта демонстрация мыслей для тружеников заводских окраин?

– Нельзя быть пассивным зрителем!

– Вы, девушка, на выданье или стремящийся к браку художник? С чего это вас волнуют проблемы брака и семьи?

– Меня волнуют проблемы морального упадка народа!

– Где взяли газету?

Витольд Аристархович оставил пафос и перешел на нормальную человеческую речь:

– Лежала на столе.

– Сколько выпили? Согласитесь, на трезвую голову вы не столь болезненно переживаете трагедию страны.

Во время их разговора крики под окном становились все громче и громче. Из боковой улицы показался отряд конной милиции.

– А вот и кавалерийская ала под командой Марка Крысобоя, кентуриона министерства внутренних дел, – указал на милиционеров Ян. – Прошу заметить, прибыли, как положено – с фланга. Боже, за что ты мне послал это седое дитя?! Ничего не поделаешь, придется убирать толпу от окон, иначе послеобеденный сон нам не грозит. Врубель, помашите вологуевцам ручкой и прокричите какой-нибудь из своих лозунгов.

Витольд Аристархович артистично раскинул руки в окне.

– Люди, не рискуйте любовью! Дарите цветы и сердца достойным их! – полетело над площадью.

Ян ткнул его в бок и прошипел:

– Не то, климактерический Ромео, про Россию заводите…

Художник бросил через плечо короткое: «Сейчас», секунду подумал и закричал:

– Так лишим же купеческих пособников кормила власти! Пусть расцветет Россия! Всю власть художникам!!

Толпа ликующе взревела.

– Ну, наконец-то, – вздохнул хорунжий. Он отодвинул Симановича-Винского в сторону, высунулся из окна по пояс и громко скомандовал: – Не будем равнодушными! К мэрии!

Художник дернул его за полу пиджака:

– Тут до сих пор исполком.

– К исполкому! – на всю площадь поправился Шубин.

– К исполкому!! – повторил хор внизу.

Через десять минут под окном никого не было.

– Может, вас закодировать? – спросил Ян, падая в кресло. – Деньги у нас есть, будете поношенным биороботом. Где Ольга?

– Вологуев осматривает.

– Аристарх, возле вас нужно дежурить по очереди? Постоянный пост выставлять? Почему вы жаждете управлять массами? Что за революционный зуд?

– Нет никакого зуда. Ну, взял газету, прочитал заметку о Мерседес, подвернулись объявления, задумался, вот и…

– Что ж, придется покинуть Вологуев. Это не Луково. Видали милиционеров? У вас есть паспорт, Аристарх?

Симанович-Винский виновато молчал.

– Так какого лешего орете из окна? Собирайте пожитки. Дождемся Ольгу, и будем уезжать.

– А сказка?

– Первый экземпляр я сдал в жюри. Премии ждать не стоит: еще не та у нас страна, чтобы призовые незнакомцам раздавать. А французы и по-русски не понимают, и судьбу призов будут решать, скорее всего, не они. И все-таки объясните, чего вы добивались своим криком?

– Ну, так… оно же… люди…

– Понятно. Программы улучшения положения не было. Аристарх, обращаться к народу нужно исключительно тогда, когда есть что ему предложить. Вы же орали без всякой цели. Как не понять, если что-нибудь и изменилось в Вологуеве от ваших криков, так только то, что суматохи добавилось. Но ни одна женщина, из числа давших объявления в эту газету, не станет искать живописца в спутники жизни.

Ян закрыл окно.

– Аристарх, – изменив тон, весело сказал он, – а ведь я, оказывается, понимаю французскую речь.

– Не понял?

– Ну, могу говорить с французами.

– О чем?..

– Да какая разница о чем? Обо всем!

– Вам есть что им сказать?

Шубин засмеялся.

– Но дело не во французах, – Симанович-Винский, отойдя наконец от подоконника, опустился в широкое гостиничное кресло. – Думаю, именно им вы найдете что сказать. Дело в людях, которых вы сейчас зачем-то отправили от нашего окна к исполкому. Для них-то слова найдете, при всей вашей талантливой многословности? Вы можете указать им дорогу?

– Почему вопрос адресован мне? Я не кричу лозунги из окна.

– И все-таки?

– Так и быть, давайте поговорим всерьез. Отвечаю: да, у меня есть куда их направить.

– Почему же не указываете?

– Невозможно.

– Объясните.

– Тут много причин. Главная – та, что толпу невозможно направить к истинному пути. Толпу можно лишь обманывать и вести в выгодную для себя сторону. Любой человек, который зовет народ в светлое будущее – бессовестный лгун, потому что не бывает светлого будущего для всех. Всех зовут, чтобы проложить дорогу одному или единицам – это в случае заведомого обмана. Другой вариант, когда лидер свято верит, что в предлагаемом направлении правда. К примеру, как вы. Но итог все тот же – тупик и поломанные судьбы устремившихся за ним людей. Это в идеале. Чаще всего лезут на трибуну, не собираясь никуда вести; цель проще – получить доступ к кормушке: нацаревал тысяч сто или более и смылся. Но эти не страшны; страшны гениальные лгуны. Талантливые речи перед народом приводят к войнам, революциям, эпохальным стройкам, другим массовым проявлениям и тем самым уводят в сторону от дороги, на которую должен выйти человек. Повторяю, человек, а не люди! Если возможен речевой оборот «коллективное мышление», почему не сказать «коллективное пищеварение»? – Но задница-то у каждого своя! Когда-нибудь за грехи толпы каждый расплатится в одиночку. Я знаю один-единственный пример, когда людей вели туда, куда нужно, но за два тысячелетия многое из сказанного исказилось. Заметьте, Аристарх, исказилось как раз из-за речей перед аудиторией. Боже, как глупо выглядит человек, втискивая свое тело в сборище под трибуной или окном гостиницы «У Самсона Вологуева». Что он надеется услышать? Очередное «Землю – крестьянам», «Бей жидов» или «Сажайте березки»? Мой дорогой Конфуций из Новой Выставки, скажите, наступит ли время, когда ваши слушатели хоть малость поумнеют? Ведь просто все: вот – ты, вот – дорога, вот – Небо, – иди. Хочешь строить – строй! Но не великую всенародную, возводи собственный дом с окнами на путеводную звезду. Чтобы понять русскую душу, достаточно взглянуть на длину, ширину и глубину Беломоро-Балтийского канала, который был создан одними лишь кирками да лопатами, – редкая птица долетит до середины нашей рабской трудоспособности. И эти люди еще способны удивляться строителям домика под названием «Пирамида Хеопса»! Я поражен!

Ян вскочил с кресла и нервно прошелся по комнате.

– Менталитет народа?! – прокричал он из дальнего от Витольда Аристарховича угла комнаты. – Знаете, зачем индусы изобрели «камасутру»? Нет? Тогда ответьте, почему китайские презервативы в России не пользуются спросом? То-то и оно – размер не тот! У камасутринцев не было другого выхода – не мытьем так катаньем. Нас же Небо не только между ног наградило, есть и более внушительные преимущества. Вы знакомы с восточной философией?

– Постольку поскольку,

– И как вам?

– Зимними вечерами в деревне нравилась. «Смерть человека можно сравнить с исчезновением пламени потухшего костра» – умно, душу не греет, но похоже на правду. По крайней мере, я не думаю, что восточные мудрецы были лжецами.

– Боже упаси! Подавляющей частью они предельно искренни и, конечно же, мудры. Мне кажется, что доступную им часть мироздания они описали точнее всех. Вот только видели они не все, что может видеть человек Земли. Дайте мудрому, как змей, Ошо посмотреть на мир глазами звонаря из Загорской лавры и он немедленно откажется от многих своих слов. Потому что звонарю открыто то, чего философу видеть не дано. Вот тут и кроется наше главное преимущество перед камасутринцами. Кстати, его можно назвать и направлением пути, но я привык именовать это главным доказательством существования Иисуса Христа.

– О чем вы говорите, Ян?..

– Сейчас объясню. Это не просто. Тем более, что и сам я все еще блуждаю в потемках. Это явление проще наблюдать в быту…

– Да что же?!

– Молитву. Молитву и исполняемость содержащейся в ней просьбы.

Симанович-Винский привстал в кресле.

– Всего-то?

– Да, да, не удивляйтесь, именно молитву. Она – самое, что ни на есть, откровение господне, ежедневное чудо.

Витольд Аристархович снисходительно улыбнулся. Ян сердито махнул рукой.

– Не торопитесь с выводами, Фома Неверующий. Когда это произошло впервые, я не поверил, подумал – совпадение, стечение обстоятельств. Но уже к четвертому повторению исчезает большинство сомнений. Понимаете, просишь – и дает. Да что говорить? – испытайте на себе. Вы молились когда-нибудь, партийный иконописец?

– Нет…

– Ну, так попробуйте. Наверное, найдется дело, касающееся лично вас, либо кого-нибудь из ваших близких? Лучше, чтобы вы его считали трудновыполнимым. Так вот, подойдите в церкви к иконе Богородицы, прочитайте молитву и простыми словами попросите Матерь Божью об исполнении. Аристарх, можете считать меня сумасшедшим, но просьба будет выполнена, если только она не противоречит Господней воле. Потому говорю, что лучше просить на бытовые темы и касательно себя. Просите Бога искренне. Будете ошеломлены результатом.

– Как-то уж очень просто…

– Просто, как все великое. Уходя, Сын Человеческий оставил нам Евангелие и молитву. Нужно помнить, что одно без другого не действует… Вернемся к Востоку. То, о чем я сейчас сказал, могут видеть лишь христианин у иконы да мусульманин в мечети; в лесу с мыслями о реинкарнации и последнем уровне этого не увидишь. Поверьте, каждый, кому будет трижды явлено после молитвы исполнение, поймет глупость всех философий мира, вплоть до вашей луковской березки. Нужно только уметь обращать внимание на маленькие чудеса вокруг себя.

– Подозрительно веселый у вас, Ян, подход к православию. Один пример с «Камасутрой» чего стоит…

– А кто сказал, что верить нужно плача? Изучите Новый Завет – ни слова об этом. Конечно, юмора там нет, но слово «возрадуйтесь» встречается довольно часто.

– Ну, допустим. Интересно, о чем же вы просили в последней своей молитве?

– Извините, об этом говорить не хочу. Могу привести близкий вам пример из своей жизни. За сутки до нашей встречи в Адлере, в одной из краснодарских церквей я просил Богородицу, чтобы послала мне хороших друзей и попутчиков. Результат вы знаете. А последние мои просьбы не исполняются, видимо, прошу слишком многого или время исполнения еще не пришло.

– Мы с Ольгой хорошие попутчики?

– Очень хорошие. Но сейчас речь не о том. Если уж начал, скажу, что многие, идущие по неверному пути философы самой своей жизнью являют доказательства того, что с таким жаром пытались отрицать – присутствие Божьей воли в бытии человека. Чем можно объяснить то, что Достоевский, создавая образ Ивана Карамазова, с его «Великим инквизитором», детально предсказал историю жизни и учения Фридриха Ницше? Оба – и литературный герой, и реальный человек своими отточенными умозаключениями пытались разрушить Святое Писание и поставить под сомнение Божественные проявления в жизни современных им людей. И что же? Обоим был явлен последний довод – лишение рассудка, которым они пользовались неправильно. Все бы ничего, но во времени Карамазов опережает Ницше, значит, Достоевский точно знал конец пути умных безбожников. А что, если Небо специально послало нам старого дурака Фридриха, чтобы поставить жирный восклицательный знак на судьбе жившего лишь на бумаге Ивана? «Если долго смотреть в бездну, поймешь, что бездна смотрит на тебя», – так подними, идиот, голову и все будет хорошо, бездна отойдет, она ничто пред Небесами! И второй пример: почему-то мне кажутся очень похожими судьбы булгаковского Мастера и священника-бунтаря Александра Меня. Думаю, последний нынче награжден покоем, и слава Богу, эту пару я люблю. Согласитесь, Аристарх, что толпе из окна все это сказать невозможно. С этим необходим индивидуальный подход. Нужно подходить к народу на площади и выдергивать человеков по одному, воруя их у лжеца на трибуне.

– Почему?

– Не пустят. Трибуна мала, а желающих сейчас много. Но хватит об этом. Однако я удивлен, что на вас так воздействует печатное слово, – Ян кивнул головой в сторону газеты на столе. – Интеллигентность народа можно определить по тому, как он относится к буковкам на бумаге. По этой шкале вы расположены на одном уровне с народами Крайнего Севера – тем достаточно любой надписи на туалетной бумаге, чтобы она имела вес документа. Но вы-то, вы! – человек искусства…

Шубин подошел к столу и взял в руку газету.

– Ответьте, может интеллигентный человек придти в такое состояние от какой-то там газеты, будь она хоть трижды «Правдой»?

Перевернул газетный лист.

– Хм, любопытно! Подойдите-ка сюда…

Симанович-Винский, кряхтя, поднялся из кресла и подошел к хорунжему.

С газетной полосы задушевно смотрел человек с волевым лицом в военно-морской форме. Под фотографией были набраны шесть строк текста:

ДЕПУТАТ ФЛОТА 

Капитан первого ранга, командир дивизиона торпедных катеров, военный моряк и просто человек, занимающий активную гражданскую позицию,

ИВАН НИКОЛАЕВ

партийный блок «За чистоту территориальных вод»

город Верхние Включи

 

– Кто-то сказал: «За совпадениями Бог скрывает анонимность». Как думаете, наш Иван или нет?

Витольд Аристархович схватил газету и уставился на портрет.

– Побей меня гром – он! Ничего, что полковник, могли дать очередное звание. Но фамилия, опять же – с Украины. Видать, разбогател, коли до депутатства допустили. Да он, больше некому!

Шубин был осторожнее в выводах:

– Дождемся Ольгу и узнаем точно. Если он, придется посетить единую и неделимую. Это к лучшему, там народ хитрее и веселее, отдохнем от простоты.

 

 

 

Часть пятая

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ПОДЛОДКИ U-55

 

I.

Морской офицер с полковничьими погонами стоял на краю утеса и, не используя висящего на груди бинокля, смотрел, как пять торпедных катеров бороздят водную гладь верхневключаевской бухты Свадьба Чаек.

Передовой катер, на борту которого официальное название «Бесстрашный» было закрашено рукой неизвестного шутника, а вместо него белела неровная надпись «Чижик», совершив несколько вальсовых па, положил рули налево и, пройдя у самого форштевня идущего слева катера «Бессмертный», направился к берегу. На воде остался огромный пенный крест.

Капитан первого ранга коротко выругался и, придерживая рукой бинокль, побежал к сидящему в тени двух сросшихся за утесом сосен радисту. Выхватив микрофон у него из рук, вдавил тангенту в черный треснутый по диагонали корпус и закричал в сетку за мелкой решеткой:

– Ноль четвертый, ноль четвертый, ответь первому!

Рация молчала.

– Ноль четвертый, ноль четвертый, Чижик, душу твою в пучину, ответь, сволочь, в гальюне утоплю!!

Катер лихо развернулся у противоположного берега бухты и от его серо-серебристого борта отделилась двухвесельная шлюпка с еле различимыми из-за дальности расстояния гребцом и пассажиром. Достигнув суши, пассажир выпрыгнул на песок и мгновенно скрылся на ведущей в кусты тропинке. В тот же миг отозвалась рация:

– Ноль первый, ноль-четвёртый на связи.

Капитан первого ранга побагровел.

– Я те дам, «на связи», салага! Почему молчали?!

– Передающая отошла, товарищ ноль-первый.

– Трое суток ареста! Где Чижов?

– Отбыл в штаб флота, тов-ноль-пер.

– Пять суток. Сгною! По переборке размажу!!

Капитан бросил микрофон и спросил, обращаясь не то к себе, не то к радисту:

– Вот, что с ним делать?..

– Денежное содержание за восемь месяцев выдали – отозвался матрос. – Утром Чижов грозился устроить для кают-компании мальчишник, вечер поэзии. Это он, видать, за книжками побежал.

– Вечер поэзии говоришь? В кои веки топливо дали… Ну алкашня, я им завтра прочту пару сонетов! Кто дивизионом командует – я или мичман Чижов?! За последний год двух офицеров до белой горячки довел. Торпедоносцы… Баранов им на Миккензиевых горах пасти!

Спохватившись, что говорит с матросом срочной службы, капитан кашлянул, четким движением руки поправил фуражку, снова взял микрофон, скомандовал:

– Всем экипажам: кильватерным – на базу!

Аккуратно положил микрофон, улыбнулся морю, выдавая несерьезность своих гневных обещаний, и ушел к стоящему за соснами зеленому УАЗику.

 

– Представляете, казаки, как изменилась бы жизнь Федеративной Республики Луково, если бы ее избы омывали эти прозрачные воды? География определяет бытие, – изрек Шубин, стоя на берегу Голубого залива.

За спинами полчаса назад сошедших с поезда кайластуйцев перекатывался с горы на гору город Верхний Включи. Казалось, волна древнего черноморского шторма, ударившись о скалы в этом месте, не остановилась, а продолжила путь по суше, замерла, лишь уперевшись в горы на горизонте, окаменела, да так и осталась навечно на берегу.

– Гора А-Ю-Верблюд-Дромадер, – дал ей Ян русско-тюркское название. – Друзья, вглядитесь в эту воду, через несколько дней на ее глади мы дадим смертный бой обидчику нашего милого вахмистра, а может быть и всему дивизиону торпедных катеров, – показал он рукой на выходящую из бухты пятерку катеров. – Пусть верхневключаевский матрос Железняк, он же Вакуленчук, и не думает прятаться за железными стенками – везде достанем! И дети капитана Николаева не найдут справедливо наказанного отца, найми они хоть сто фрегатов.

Ольга вздохнула:

– Никак от него не ожидала. Такой серьезный импозантный мужчина и вдруг… – банальный вор, даже обидно за военных. Друзья майора Супонина такого ни за что бы не сделали.

Витольд Аристархович бросил камешек в воду.

– Да ладно бы просто военных, Оленька, – сказал он. – А то ведь – флот! – Моряки во все времена были образцом кастовой чести и воинской доблести. Если уж до флотских дошло, тогда конец, дальше идти некуда…

– Все это патриотическая лирика, казаки, – прервал рассуждения художника Шубин. – Сейчас нужно придумать способ возвращения денег их законному владельцу. Вам, Ольга. Честно говоря, пока что я его не вижу.

– Что тут придумывать? – решительна заявил Симанович-Винский. – Бить капитана нужно. Бить и никаких гвоздей! Если человек дожил до такой низости, как воровство у дамы, слова ему уже не помогут. Да и на наши обвинения будет один ответ – не брал и все тут. Еще, пожалуй, в грудь себя бить начнет – честь мундира и все такое. Доказательств-то нету. Ольга, а вы уверены, что деньги взял именно Николаев?

– Ну, а кто же еще? – рассердилась девушка. – За время пути в купе никто не входил.

Витольд Аристархович достал из кармана газету и долго рассматривал фото Николаева.

– Диву даюсь. Не глаза, а сама честность, куда мир катится?..

Шубин отмахнулся от его слов, словно от зудящего комара:

– Да идите вы куда подальше со своим миром и глобальным мышлением! Перед нами стоит конкретная задача, не уводите от темы. Как же все-таки к нему подобраться? Кап-раз, командир дивизиона, депутат – арестуют еще на дальних подступах, слова не дадут сказать, не то что морду бить.

Симанович-Винский послушно умолк, бросил в море несколько камешков и сказал:

– Сейчас в Вологуеве, наверное, нашу «Люсьену» судят. Может, французам и понравится. Ну подумаешь, по-русски не понимают? Для них должны перевести, ведь деньги-то они ж дали…

Услышав слово «французы», хорунжий насторожился.

– Французы, говорите? Французы?! Пожалуй, что-то в этом есть, – задумчиво проговорил он, глядя в морскую даль. Затем хлопнул себя рукой по лбу: – Конечно же, французы!! Как я сразу не сообразил?! Ну, держись оплот государственности, будет тебе конная атака с фланга, по воде, яко посуху! Все, казаки, изыскания завершены, приступаем к активным военным действиям. Лошадей держать под седлами. Сейчас нужно отыскать в Верхних Включах жилье и магазин верхней одежды для зажиточных покупателей. Ольгу морякам показывать нельзя, капитан Николаев ее немедленно опознает. А вы, Аристарх, готовьтесь к переодеванию и новой роли.

– Снова в сермягу засунете? – деловито поинтересовался Витольд Аристархович.

– О нет, думаю, нынешний вариант переоблачения вам понравится. Пойдемте, пойдемте, время не ждет, расскажу по дороге.

В магазине «Дары Гренады» умели встретить покупателя. За десять метров от входной двери до прилавка юркий молодой человек успел совершить вокруг Шубина и Симановича-Винского, в котором с порога признал старшего, несколько полных оборотов, предлагая, выясняя и завораживая улыбкой.

– Брысь! – не выдержав непривычного сервиса, отогнал его Витольд Аристархович.

Молодой человек, ничуть не обидевшись, энергично закивал ухоженной головой и сделал заговорщицкое выражение лица.

– Понимаю, понимаю, если что – я рядом.

Ян одернул художника:

– Аристарх, оставьте свои деревенские замашки. – И крикнул в сторону удаляющегося приказчика: – Милейший…

– Слушаю вас, – обрадовано вернулся тот.

– Как думаете, можно этому представительному, но подчеркнуто русскому мужчине придать вид, как это точнее выразить, – хорунжий щелкнул пальцами в воздухе, – находящегося на отдыхе весьма преуспевающего иностранца из стран развитого капитализма?

Приказчик едва не зарыдал от обиды из-за сомнений в его способностях и распирающего чувства любви к покупателю.

– Конечно! Всё перевернем… Желание клиента превыше всего. Одежду для какого варианта отдыха желаете? – светский раут, прогулки верхом, альпинизм, осмотр достопримечательностей, охота, рыбалка, парусный спорт, активный секс, посещение храмов?..

– Сформулируем так: осмотр достопримечательностей с легким уклоном в диверсионно-подрывную работу на свежем воздухе, в сельской местности, в теплое время года, независимо от времени суток.

– Пикантно. Не извольте беспокоиться, сделаем в лучшем виде! Как раз из Майорки пробковые шлемы «а ля англо-бурская война» завезли.

– Вот-вот, шлем обязательно. Дальнейшая жизнь без пробкового шлема «а ля англо-бурская война» теряет для нас всякий смысл.

– Имеется в ассортименте богатейшая коллекция галстуков-бабочек от Диего Альвареса, – покосился приказчик на галстук Яна.

– Моей личности прошу не касаться, объект вам указан, действуйте.

 

II.

На зеленой лавке под распахнутыми окнами штаба дивизиона торпедных катеров сидел капитан первого ранга Иван Николаев и старательно переводил на украинский язык текст приказа по вверенному ему подразделению.

Со стороны раскрытого настежь КПП подошел черноволосый мужчина в концертном костюме.

– Привет защитникам южных рубежей. Как территориальные воды – чище не стали? – весело заговорил он.

– Привет, – буркнул капитан, не отрывая глаз от текста приказа. – Помогите перевести слово «обороноспособность».

– Только на французский. Другим не обучен.

– У нас тут все не обучены…

– Давайте знакомиться, – предложил посетитель. – Ян Карлович Шубин, референт министерства иностранных дел при крымском советнике президента.

– Иван Михайлович Николаев, командир дивизиона торпедных катеров.

Шубин улыбнулся.

– Слишком много торжественности, Михалыч. Прошу не обращать внимания на упоминание министерства и советника, содержащихся в названии моей должности. На самом деле моя работа состоит в сопровождении важных для государства иностранцев в деловых и экскурсионных поездках по стране. К тому же назвать мой визит к вам официальным нельзя.

– А я и не обращаю, – честно сознался Николаев. – Пусть на ваши титулы адмиралы оглядываются – им есть что терять. Я в звании кап-первого сраным дивизионом командую и до выслуги полтора года осталось. Кортик не заберут, лампасы не светят, море не высохнет, чего кланяться?

– Резонно, – согласился Ян. – Слышь, Михалыч, дело у меня такое, что без бутылки не расскажешь. Может, в кабак?

– Что ж, если оно того стоит… Но думаю, лучше будет на природе устроиться. Под шум прибоя, так сказать. Кто-нибудь из родни у меня служит?

 

Садящееся солнце зацепилось за верхушку кипариса и никак не могло соскользнуть вниз, где его давно уже ждала успокоившаяся по случаю вечера морская вода.

Молодой кудрявый лейтенант из связистов, стараясь помочь затормозившему светилу, пьяно склонил голову, прицелился, бросил в дерево камень и, как ни странно, попал – багровый диск отскочил от заостренной верхушки и начал привычное движение вниз и вперед.

– Вовка, не офицерское это дело – кипарисы подбивать, – пристыдил лейтенанта капитан Николаев.

Вокруг расстеленной на траве десантной плащ-палатки сидели семь офицеров и Ян Шубин. Пьянка, как и солнце, клонилась к закату. Принесенные хорунжим три бутылки виски в компании как-то не прижились: одна была выпита в самом начале из вежливости, две же, оставшиеся, валялись под растущей рядом дикой алычой – офицеры предпочитали водку.

– Что ни говори, Михалыч, – сказал украшенный сединой капитан-лейтенант, – без Чижа и пьянка не пьянка.

Красный от выпитого Николаев поставил наполненный до половины стакан в траву.

– Я знал тысячу морских волков, – сказал он. – И только одну морскую собаку, если не считать катрана. Так вот, зовут ее Серега Чижов. Сколько нужно иметь любви к морскому делу, чтобы из-за банальной пьянки похерить единственные в году учения? До седых волос, сволочь, дожил… Нет бы молодежи пример показать. Терпение лопнуло, в этом году я его рапорт наконец-то подпишу.

– Не подпишешь, – возразил капитан-лейтенант. – Серега в своем деле ас, он торпедами взглядом управляет, это весь флот знает. Помнишь, как перед развалом Союза у него «рат пятьдесят вторая» за целью повернула? Да и мужик он стоящий.

– Баламут, – все еще сердито охарактеризовал Николаев неизвестного Шубину Чижова.

– Морская же душа, не без того, чтоб иногда покуролесить. Но и без куражу в нашем деле нельзя.

Николаев выпил и поднялся с плащ-палатки.

– Продолжайте без нас, мы с Яном прогуляемся, – сказал он офицерам и, не оглядываясь, пошел к морю.

Шубин последовал за ним.

– Излагай, референт, свою беду, – предложил каперанг, дойдя до берега и устроившись на большом, отполированном дождями и ветрами валуне.

– Да, дело несложное, – начал Ян без предисловий. – Нужно организовать небольшую непобедоносную войну.

Изложив суть приведшего его к морякам вопроса, Шубин пьяно покачнулся и тяжело опустился на камень рядом с Николаевым.

– Всего-то? – иронично спросил капитан. – Что за чушь ты несешь?

– Говорил мне папа – не пей наравне с женщинами и матросами. Не годен я к плодотворной беседе. Объясняю: нужно воссоздать один из эпизодов Великой Отечественной войны. А именно, победу немецкой субмарины «Роземунда» над дивизионом советских торпедоносцев. Стрельба холостыми. Человеческих жертв, естественно, не будет. Матчасть уцелеет полностью. Короче говоря, дело выеденного яйца не стоит. Порысачат твои катера по бухте с матюгами в эфире, а с горки за представлением интурист понаблюдает, да рацию послушает. Час военно-морской забавы оплачивается двадцатью тысячами американских долларов. Сумме не удивляйся, они в другом измерении живут.

Николаев задумался.

– Под трибунал ты, референт, меня подведешь…

– Ага, значит заинтересовало! Что тут такого? Святая святых – космос – и тот интуристам продан. Почему им за двадцать миллионов можно, а нам за каких-то несчастных двадцать тысяч нельзя?

– Просто в голове не укладывается. Что за блажь на интуриста нашла?

– Ничего особенного, и не такое видели. Прошлый год под католическое Рождество я из «кукурузника» на села «киндер-сюрпризы» сыпал – один старый идиот, видите ли, вообразил себя русским Санта Клаусом. Вот там была карусель… А этот что, – этот спокойный. Герр Симвиндорф – друг нашего государства, и мы должны уважать его скорбь по погибшему в сорок четвертом отцу. Подводником папаша был.

– Туда ему и дорога.

– Туда или не туда, однако немцы народ сентиментальный. Да и деньги тебе, думаю, не помешают. На Малаховом кургане стоит памятник погибшим при защите и нападении, так что поминаем всех, можно и этого.

– Есть гарантии, что субмарина боевыми не пальнет?

– Ты с ума сошел, Михалыч? Какая субмарина?

– Да ты же только что сказал: «Роземунда».

– Субмарину тебе искать. Договорись с подводниками – пусть какую-никакую подлодку на час выделят. Пошумит винтами для акустиков, под перископом походит. Твои ее и бухте запрут. Ну, а она всплывет от безнадеги и отчаянно победит. Только звезды, или что там у них сейчас на бортах, замаскируйте. Согласись, за двадцать тысяч могли и большего потребовать.

Николаев снова задумался.

– Знаешь, Ян, – наконец, сказал он, – такие дела с кондачка не решаются, тем более на пьяную голову. Приходи завтра в штаб. Договоримся.

 

– Дело сделано, референт. Подлодку нашли такую, что загляденье, пальчики оближешь, – увидев Шубина на пороге штаба, сказал капитан Николаев.

– И не сомневался, – ответил Ян. – Капитан первого ранга, депутат, кто же откажет?

– Положим, кап-первые у них свои есть, а депутатом я так и не стал. Не состоялось мое депутатство.

– Не избрали?

– За неделю до выборов снял кандидатуру. Собственноручно, – капитан посмотрел и окно, его глаза вдруг стали злыми.

– Почему? – осторожно поинтересовался Ян.

Хорунжий осторожно отодвинул карту с крошечными корабликами и сел за стол.

– Вблизи рассмотрел. Я с этими подонками на одном поле срать не сяду. Да что объяснять, ты-то знаешь…

– И то правда. Но жрать все равно хочется.

– Прости, референт, из корыта не могу. Не приучен.

– Не можешь, так не можешь. Что ты о лодке-то говорил?

– Субмарина, как по тебе шита. «Актрису» подводники пришлют. Не поверишь, трофейная! Без малого шестьдесят лет кинематографу отслужила. Думаю, ты ее с малых лет на экране наблюдаешь. Более сорока фильмов с ее участием – «Капитан счастливой Щуки», «Секретный фарватер» и прочие. Немчура на совесть строила – до сих пор пыхтит старушка. На «Мосфильме» кавалерия да танкисты до самого развала Союза служили, а «U-пятьдесят пятая» – у нас. Ее тут так все и зовут – «Актриса». Если нужно, можем на борту название «Роземунда» на немецком написать, чтоб интуристу твоему роднее казалась.

– Это лишнее, – отказался Ян, – и так заказ перевыполнен. Я и не мечтал о настоящей фашистской субмарине. Идея! Пожалуй, я Симвиндорфу скажу, что за десять тысяч баксов из Батуми могут пригнать боевую немецкую подлодку, участницу Второй мировой войны. Тебе лишняя десятка не помешает, а интуристу разницы нет, где двадцать, там и тридцать, один хрен, он им счета не знает.

Николаев внимательно посмотрел на Шубина.

– Ян, а нельзя оплату официально через АХО провести?

– Зачем? Какой в этом смысл?

– Не знаю. Что-то на душе неспокойно. Не приходилось мне флотом торговать.

Хорунжий засмеялся.

– Да ладно тебе целку из себя строить, на две трети армию распродали, а тут и урона нету никакого. Представление не требует затрат. Был балет на льду, а у нас театр на воде будет.

Николаев резко встал. В его голосе зазвенел металл.

– Повторяю, флотом и честью не торговал. У штатских несколько искаженное представление о состоянии нынешних вооруженных сил. Объясняю, сейчас офицеры разделились на три лагеря – одни торгуют, другие воюют, третьи служат, как и служили. Я из тех, что служат. Твое предложения, безусловно, заманчиво, в наше время от такого мало кто откажется, но я в нем личной выгоды не ищу. На деньги интуриста можно многие дивизионные дыры залатать. Предупреждаю, чтобы не было неожиданностей, делать из наших бесед тайну для личного состава я не намерен. О Симвиндорфе знают уже все. Не скрою, что все – и матросы и кают-компания – ему рады. Да и как иначе – у большинства на каждом карасе по три заплаты.

– На чем?.. – не понял Ян.

– На носках, извини, что в сленг занесло.

Шубин задумчиво выстроил кораблики на карте в прямую линию.

– Не кипятись, Михалыч. Давай здраво рассудим. Если деньги Симвиндорфа ты проведешь через бухгалтерию, их тут же у тебя отнимут. Или я не прав? Сможет штаб флота спокойно смотреть на свалившиеся с неба тридцать тысяч долларов?

Капитан тяжело вздохнул.

– Да не смогут же, не смогут… Как пить дать, отберут.

– Вот и ответ! Думать тут не о чем, подвернулись баксы, бери и не размышляй, а то другим достанутся. И последнее, Симвиндорф, как все немцы, человек основательный, вперед не заплатит, так что предупреди своих, чтобы действовали четко и слаженно, представление должно как можно более походить на реальный бой.

 

Постояльцы верхневключаевской гостиницы «Монголия» с высоты пяти этажей снисходительно взирали на снующих по городу курортников, подозревая в каждом фривольно одетом пешеходе обитателя многочисленных переоборудованных под сдачу в наем сараев, чуланов и курятников.

Люди внизу: «Эй, сволочи!» – не кричали, но назвать их то и дело поднимающиеся к окнам «Монголии» взгляды дружелюбными было нельзя.

В номере второго этажа, дожидаясь возвращения хорунжего из штаба дивизиона торпедных катеров, томились Витольд Аристархович и Ольга.

Вошел Шубин.

– Как привал, станичники? Посмотрите в окно, – Ян подошел к оконному проему и настежь открыл обе половины рамы. – Можно ли это великолепие сравнить с дремучестью какого-то там Балуйска или Вологуева? А воздух?! Тут хочется дышать душой. Ничто на Земле не пахнет лучше моря. Не понимаю парфюмеров, почему не сделать духи на основе запаха черноморской ночи, пусть бы от женщины исходила свежесть июльского бриза. Спасибо предкам, что догадались Крым присоединить. Да прославится в веках боевой и альковный пыл сиятельного Грицка Потемкина. Обидное наблюдение: на Руси светлейшие уходили воевать Тавриду, а нам, казакам, как не Сибирь, так Астрахань доставалась. Но что за дикое название у нашего постоялого двора, причем тут Монголия? Или это опоздавшая на несколько веков тоска хана Тохтамыша по далекой родине?

Витольд Аристархович указал на стену, где между светильником и зеркалом висел портрет круглолицего, умудрившегося еще и прищуриться при невероятной узости разреза глаз, пожилого батыра в белом малахае. На груди батыра висели орден Ленина и две скромные медальки.

– Все проще. Товарищ из членов Великого Хурала. В конце семидесятых он удостоил Верхние Включи оздоровительным визитом. Говорят, на десятый день переборол животные инстинкты и отважился по пояс зайти в воду. Ну, как там наш капитан – депутат и ворюга по совместительству?

Шубин сделал кислое выражение лица.

– За общение с Николаевым нужно выдавать талоны на молоко. Крайне вредное занятие для молодого организма. Подобного лицемера и на рынке не сыщешь. Он, видите ли, личной выгоды не ищет. Хоть икону с кэпа пиши. Сказал, что от депутатства добровольно отказался.

– Врет? – вопросительно чирикнула с дивана Натковская.

– Вне всяких сомнений. Но вынужден признать, что врет талантливо. Если бы не возможность пропускать его слова сквозь фильтр его же вагонного поступка, даже я, командир славной кайластуйской сотни, мог бы поверить. Изощренный тип! Ничего. Сегодня могу сказать со всей ответственностью: никуда капитан не денется – и деньги возвратит, и наказание понесет заслуженное. И не такие бастионы брали.

 

III.

В природе наблюдалось странное явление: поверхность бухты Свадьба Чаек напоминала японский флаг: посреди ничем не запятнанной утренней глади воды, как приклеенный, лежал оранжевый блин восходящего солнца.

В центре утеса, с которого недавно капитан Николаев руководил учениями, поймав тень двух сросшихся сосен, стоял полосатый пляжный шезлонг. Слева от него на расстоянии вытянутой руки был установлен хромированный раскладной столик, найденный накануне капитаном на дивизионном складе. Сервировка столика была проста и калорийна, как обед спартанского Ликурга перед боем – водка «Абсолют» и бутерброды из ржаного хлеба с толстым слоем черной икры поверх сливочного масла. «Память отца требует умеренности, а действие – русского колорита», – объяснил Ян Николаеву.

Справа от шезлонга мигала разноцветными лампочками включенная на прием полевая рация, из которой изредка вылетали голоса корабельных радистов: «Ноль-третий занял позицию. Горизонт чист. Акустики молчат». Однако в море за бухтой катеров видно не было.

Капитан Николаев и Ян Шубин, расположившись под соснами на синем матросском одеяле, сидели, скрестив ноги по-турецки.

С края утеса над морем возвышался двухметровый монумент виновника торжества. Одетый в шорты, смешные клетчатые гольфы, рубаху цвета «хаки» с надписью «Армия США» на английском языке и песочной окраски колониальный пробковый шлем герр Симвиндорф печально смотрел на воду и хранил брезгливое интуристовское молчание. Довершая экипировку, на его груди висел цейсовский морской бинокль. Толстые иссиня-белые ноги герра интуриста, реагируя на утреннюю свежесть, покрылись крупными пупырышками. Он старательно пытался пустить запланированную Шубиным слезу, но дальше сильного покраснения лица дело пока не шло. Время от времени герр Симвиндорф доставал из нагрудного кармана рубахи пожелтевший фотоснимок группы улыбающихся моряков в пилотках со свисающими бомбончиками и смотрел на него. Национальную принадлежность сфотографированных, ввиду полного отсутствия каких бы то ни было знаков различия на светлых парусиновых костюмах, определить было невозможно. Наглядевшись на фотоснимок, немец тяжело вздыхал, бережно прятал его обратно в карман и важно шел к столику, где, не садясь в шезлонг, наливал себе полфужера водки. Выпив, закусывал бутербродом и возвращался горевать на край утеса.

– Что-то «Актрисы» не слышно, не случилось бы чего, – прошептал капитан Яну.

– А что может случиться? – обеспокоился хорунжий.

– Ну, так древняя же эсэсовка, двадцать миль от базы до бухты – для нее расстояние немалое. Там дизеля, как веялки, по бидону масла за раз доливают.

Минут через двадцать из рации послышался треск и скрипящий металлический голос объявил:

– Внимание, я ноль-седьмой. Слышу шумы винтов подводной лодки. Слышу шумы винтов подводной лодки.

– Началось, – шепнул капитан.

– Ага, – тихо ответил хорунжий.

Из динамика послышался другой голос:

– Я ноль-второй. Всем экипажам оставаться на местах. Приготовить глубинные бомбы. Действий не предпринимать. Ноль-седьмой, доложите курс цели.

– Направление: бухта Свадьба Чаек, квадрат двадцать семь в пятнадцатом. Акустик идентифицировал шумы как принадлежащие вражеской подлодке U-пятьдесят пять «Роземунда», наша старая знакомая.

– Я ноль-второй, объявить акустику благодарность. Важная птаха попалась, будем запирать в бухте. В эфир не выходить. Конец связи.

Услышав слово «Роземунда», герр Симвиндорф встрепенулся, подбежал к рации и замер, не донеся раскрасневшегося лица на расстояние трех сантиметров до динамика. Рация, будто этого ждала, хрюкнув, объявила пьяным русским голосом:

– Мандец котенку – больше срать не будет.

Симвиндорф испуганно отдернул голову, подпрыгнул, бегом вернулся на край утеса и поднес к глазам бинокль, впопыхах неправильно оценив расстояние, из-за чего стукнул себя окуляром по переносице. В его движениях начала проступать некоторая неуверенность – «Абсолют» давал себя знать.

– Чиж, собака! Вечером морду набью, – зашипел Николаев. – Нахрена я ему позволил в мероприятии участвовать?!

– Да будет тебе, – осадил его Шубин. – Пусть мужик воюет, как ему нравится: так оно еще театральнее получается.

– Плохо ты Чижа знаешь…

– Вообще не знаю.

– А, ну да …

Между тем центр солнечного блина дрогнул и из него высунулась любопытная утиная шейка перископа, который тут же начал медленно вращаться по кругу, оценивая обстановку в бухте.

– Всем! Всем! Всем! Полный вперед! Атака! Удачи в бою! – скомандовала рация, затем в ней что-то разорвалось, и на утес вылетел голос мичмана Чижова:

– Даешь!

Справа и слева от входа в бухту из-за прибрежных скал показались идущие на полном ходу торпедные катера. Перископ подводной лодки проворно нырнул.

Герр Симвиндорф совершил странный для потомка немецкого военного моряка поступок: увидев катера, он начал махать зажатым в руке пробковым шлемом по кругу, затем, предавая «Роземунду», указал толстым пальцем в место, где секунду назад скрылся перископ.

– Чего это он?.. – удивленно спросил Николаев.

– А хрен его знает! Я говорил, интуристов не поймешь. Тебе какая разница, лишь бы деньги платил. Пусть тешится.

Из рации раздалась команда:

– Я ноль-второй, развернутым строем сбросить глубинные бомбы через три кабельтовых. Конец тебе «Роземунда»!

Стремительным потоком катера ворвались в бухту. Внезапно ноль-второй изменил приказ:

– Отставить бомбы. Лечь в дрейф. Третий, пятый, шестой, держать выход на чистую воду. Капитан немецкой подводной лодки, капитан немецкой подводной лодки, будьте благоразумны, ответьте командиру советских торпедных катеров. – Ян узнал голос седеющего капитан-лейтенанта.

– Нихт шисен! – проблеял незнакомый германский фальцет в рации.

– Кранты тебе, фриц, задирай лапки, – задушевно посоветовал пропитый чижовский баритон.

– Я есть кэптен немецки субмарина. Русиш швайн, ми претлагаем вас уйти шивими. Мы отпускайт вас добру-здорову. Белокурые бестии тарят вас жизнь. Драйн минутен освободить бухту. Хайль Гитлер!

Ноль-второй в рации не разделял немецкого взгляда на создавшуюся в бухте Свадьба Чаек ситуацию.

– Я командир эскадры, – сказал он, неправильно именуя свою должность. – Предлагаю вам незамедлительно капитулировать. Гарантирую жизнь, слово офицера военно-морских сил СССР. Немецкий капитан, мы оба военные моряки, наша карта бита. Пожалейте жен и матерей своих матросов. Даю пять минут на размышления. По истечении этого срока в переговоры не вступаю. Сдавайтесь, у вас нет другого выхода.

– Пошел в шопу, – на ломаном русском завершила диалог «Роземунда».

Герр Симвиндорф, рискуя выдавить глаза биноклем, всматривался в действо, происходящее в бухте. Он настолько приблизился к обрыву, что Шубину пришлось подойти и прошептать:

– Герр Симвиндорф, не увлекайтесь «Абсолютом» и не подходите к пропасти, в намеченном преставлении вы не жертва, а охотник. И прекратите болеть за земляков, ваша команда выступает под немецким флагом!

Пять минут спустя в рации раздался голос ноль-второго:

– Четвертый, седьмой, второй, глубинные бомбы в полную боевую готовность. Минимальной скоростью бомбометания, вперед! Приказываю уничтожить вражескую подводную лодку! Удачи.

Повинуясь команде, три катера взяли курс на указанный Симвиндорфом участок бухты. Но дойти до оранжевого блина не успели: он пошел волнами и начал плавно размазываться по воде, затем, вздувшись посредине, медленно разделился на две части, которые тут же свернулись в трубочки и, наконец, исчезли полностью, а на их месте возникла вороненая сталь рубки субмарины с номером U-55 на плавно закругляющемся боку. Капитан «Роземунды» решил не ждать верной смерти и принять надводный бой.

Не дожидаясь полного всплытия лодки, люк открылся, из него начали торопливо вылезать и бежать к двум пушкам и крупнокалиберному зенитному пулемету люди в черном. Заняв боевые места по номерам штатного расписания, они немедленно направили стволы орудий в сторону приближающихся торпедных катеров. Пушки замигали огоньками трасс, пулемет прерывисто закашлял, пуская короткие дымки и отплевываясь гильзами.

Под носовой пушкой подводной лодки белели огромный орел с хищно загнутым клювом и фашистская свастика. В полуметре от них, ближе к рубке все-таки красовалась свежевыполненная надпись «Роземунда», почему-то на русском языке.

Рация взорвалась множеством голосов:

– Я ноль-четвертый, получил пробоину ниже ватерлинии, вынужден выйти из боя. Погибаю, но не сдаюсь! Прощайте, братки!

– Я ноль-седьмой! Прямым попаданием уничтожена капитанская рубка. Капитан погиб. Команду принял мичман Евстафьев. О, что за страшный огонь низвергают эти немецкие пушки?!

Услышав потрясающе фальшивую фразу о страшном огне из немецких пушек, Шубин поморщился – неизвестный мичман Евстафьев был напрочь лишен актерского дарования.

– Я ноль-второй, всем вступить в бой. Всем вступить в бой! Уничтожить цель любыми средствами. Ноль-пятому приказываю снять команду с ноль-четвертого.

Катера, стаей яростных псов, набросились на находящуюся в центре бухты субмарину, которая остервенело огрызалась огнем пушек и пулемета. Густой дым заволок небо – с нескольких катеров валили длинные столбы дыма специальных шашек. В воздухе стоял грохот.

– Ноль-седьмой. Выхожу из боя!

– Ноль-третий. Продолжать атаки не в состоянии.

– Ноль-шестой. Иду ко дну.

– Я ноль-второй. Приказываю отступить и выйти из бухты. Ничего не поделаешь, будем ждать «морских охотников».

Торпедные катера, оставив безуспешные попытки потопить «Роземунду», развернулись и направились к выходу из бухты. Рация передала ликующий фальцет немецкого капитана:

– Трюсливый рюски шпротен, вам не устоять перед мощью рурской стали! Так пудет с каждым, кто пас …

Не давая закончить хвастливую фразу, голос мичмана Чижова покрыл фальцет, как пьяный мужик развеселившуюся бабу:

– Так хрен же, ты угадал, фашистский ублюдок!

Катер с надписью «Чижик» лихо развернулся у выхода из бухты, направил нос на врага и, набирая обороты, понёсся к лодке. Из динамика рации лился чуть хрипловатый приятный баритон мичмана, исполняющего «Севастопольский вальс». С утеса было видно, как в рулевой рубке одетый в тельняшку и матросскую бескозырку мичман, закусив зубами ленты, в пьяной решимости сжимает руками штурвал.

– За Родину! – крикнул он в рацию, когда до «Роземунды» оставалось всего несколько десятков метров, и направил катер прямиком в наглого белого орла. Николаев вскочил с одеяла.

– Господи, Чиж идет на таран!

Не обращая внимания на герра Симвиндорфа, он побежал к уже не могущей ничего изменить рации и, конечно же, не успел.

«Чижик» во всю мощь своих дизельных двигателей летел на сверкающий под солнцем борт «Роземунды». Таран казался неизбежным. Но субмарина мелко задрожала корпусом и быстро рванула назад. Это ее спасло – нос катера скользнул по обшивке «U-пятьдесят пятой». Над бухтой раздался нестерпимый для ушей металлический скрежет – «Чижик» миновал подводную лодку, не причинив ей особого вреда, лишь широкая царапина засверкала в нескольких метрах от орла со свастикой.

– Фу, – облегченно выдохнул оцепеневший от увиденного капитан Николаев.

«Чижик», уйдя на приличное расстояние от лодки, почти не снижая скорости предпринял маневр разворота.

– Серега! – истошно закричал Николаев в микрофон. – Серега, Христом-Богом прошу, прекрати!!

– Да пошел ты, Ваня, к едренной фене! Лижите зады своим интуристам, если вам нравится. А я не буду! Насмотрелся за десять лет. Живой эта блядь от меня не уйдет! Прыгай в воду, сукины дети, кто жить хочет!!

Ты одессит, Мишка, а это значит,

Что не страшны тебе ни горе, ни беда.

Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет

И не теряет бодрость духа никогда!

 

Под мичманское пение «Чижик» завершил разворот и снова лег на боевой курс.

– Матросы ноль-четвертого, – закричал Николаев в микрофон, – немедленно отстранить мичмана Чижова от управления катером. Приказываю применить силу!!

В рубку с мичманом ворвались три матроса. От наблюдавших с утеса происходящее скрыли стены, но через минуту матросы выкатились на палубу, и попыток обуздать Чижова более не возобновляли.

Используя минуты передышки, люди в черном спрыгнули с борта «Роземунды» и старательным кролем поплыли к берегу.

– Вишь, боятся погружаться, – сказал Николаев Яну, – и правильно, у Сереги ума хватит глубинками сыпануть, даром, что глубина не позволяет. Этого придурка весь флот знает…

– А что, на катере есть бомбы с боевым зарядом? – спросил Шубин.

– Да хрен его знает, что у него там есть, вполне могут оказаться…

– Эх, ё-моё! – полетело из рации. – «Чижика» жалко.

После этих слов катер выплюнул длинную сигару торпеды, которая, оставляя небольшой бурун, пошла на «Роземунду» и через минуту ударила точно в центр фашистской свастики. Над бухтой прогремел взрыв. Лодка, ткнувшись развороченным носом в воду, неестественно быстро пошла ко дну. Последнее, что увидели с утеса, была скрывающаяся под волнами громадная ромашка ее винта.

Герр Симвиндорф удовлетворенно крякнул, швырнул пробковый шлем в плещущуюся далеко под ногами воду, подошел к Николаеву и совершенно неожиданно по-русски сказал:

– Одна моя хорошая знакомая просила передать тебе вот это, – и почти без размаха обрушил огромный кулак на его челюсть. Капитан упал и покатился к соснам, по пути оставляя на кустах и камнях звезды, якоря и прочие знаки различия морского офицера. Догнав его под деревьями, Витольд Аристархович уселся капитану на грудь, не оставляя тому ни единого шанса на побег.

Шубин, не торопясь, поднялся с одеяла, подошел к стоящей возле ножки шезлонга сумке и достал из нее портативный магнитофон. Подойдя к оседланному художником офицеру, он молча нажал кнопку «Плей». Из динамика послышался голос Николаева:

– Под трибунал ты, референт, меня подведешь.

Ян выключил воспроизведение.

– Что это значит?.. – прохрипел Николаев.

– В жизни за все приходится платить, Ваня. Заметь, и за такую мелочь, как воровство, тоже. Веришь, что после гибели подлодки эта кассета будет стоить тебе, как минимум, десяти лет свободы?

– Понятно, – задыхаясь под тяжестью Симановича-Винского, выдавил из себя каперанг. – Элементарный шантаж. Но почему я? Прошу учесть, вы шантажируете нищего.

Витольд Аристархович тяжело хлопнул его ладонью по щеке, от чего голова капитана развернулась на сорок пять градусов.

– Ах, оставьте, – глумливо произнес художник. – Бедный ты наш. Конечно, разве для такого бойца сто пятьдесят тысяч баксов деньги?

– Какие, к дьяволу, сто пятьдесят тысяч?! Давайте разберемся! Тут что-то не так. Да встаньте вы с меня!

– Ладно, – согласился Ян. – Аристарх, сядьте рядом и держите его за ворот.

Витольд Аристархович нехотя слез с Николаева и уселся, нежно обнимая его за плечи.

– Так и быть, освежу твою скудную память, – сказал хорунжий. – Три месяца назад в купе поезда «Киев – Адлер»…

– Стоп! – перебил его капитан. – Все лето я провел на Средиземноморье, участвуя в учениях ВМС НАТО. Вернулся только в середине августа.

– Он тебе счас расскажет… – прогудел Симанович-Винский.

– Отлично, – обрадовался чему-то Шубин. – Звание тоже в августе получил?

– Три года уже капразствую.

– Слышь, Ваня, ты нас не путай. Это не в твоих интересах. Учти, я сегодня же разошлю копии кассеты в министерство обороны, генпрокуратуру, администрацию президента и еще куда-нибудь.

– Ян, да объясни ты в чем дело! – взмолился капитан.

– Не прикидывайся ягненком. В поезде ты украл деньги. Лишнего мы не требуем, но на возвращение ста пятидесяти двух тысяч трехсот восьмидесяти долларов даем тебе двадцать четыре часа, и ни секунды больше.

– Вы хотите сказать, что я вор?! – спросил Николаев, багровея.

– А то кто же? – паясничая, проговорил Витольд Аристархович. – Самый натуральный низкий вор и еще предатель. Ты честь флота за баксы продал. Диву даюсь твоей подлости – капитан первого ранга опускается до воровства у дамы.

Изловчившись, Николаев ударил Шубина ногой, вывернулся из-под руки художника, отпрыгнул на полметра и с этого расстояния нанес несколько хорошо поставленных ударов в голову успевшего вскочить на ноги Витольда Аристарховича. Непривычный к кулачным боям Симанович-Винский рухнул на спину. Капитан не стал бить лежачего и развернулся в сторону, куда полетел Шубин.

– Ах ты, сука, – прошипел Ян, поднимаясь. – Сейчас я тебе покажу, что такое забайкальский казак в ближнем бою…

Капитан принял боксерскую стойку. Витольд Аристархович поднялся во весь свой богатырский рост и, наклонив голову, пошел на Николаева.

– Отставить, Аристарх, – остановил его хорунжий. – С этой сволочью я буду драться по-мужски, один на один.

– Ну-ну, щенок… – процедил моряк сквозь стиснутые зубы. Отступать он и не думал.

– Остановитесь! – раздался звонкий девичий голос из-за сосен. К ним бежала Ольга.

– Это еще кто?.. – удивился Николаев. – Только бабы нам тут не хватало!

– Не узнаешь, собака? – тяжело дыша, спросил Витольд Аристархович. Видно было, что художник из последних сил подавляет желание броситься на капитана.

Подбежав к мужчинам, Натковская остановилась и долго смотрела на Николаева.

– Это не он, – наконец уверенно сказала девушка. – Тот был лет на пять моложе. Но сходство поразительное…

– Все ясно, – вздохнул капитан и устало сел на валяющийся под ногами камень. – Деньги украл очень похожий на меня человек в морской форме с погонами кап-два?

– Что? – не поняла Ольга.

– В звании капитана второго ранга?

– Да, – ответила Натковская. – Еще орал все время. Говорил – по полгода в море, одичал.

– В литейном цехе зоны строгого режима он одичал, а не в море… В море таких не берут. Садитесь, мстители, говорить будем.

Витольд Аристархович сходил за шезлонгом и усадил в него Ольгу. Мужчины расселись по камням. После подробного рассказа Натковской о событиях в поезде, Николаев сказал:

– Могу разъяснить суть происшедшего. У меня есть младший брат Вовка – позор нашей семьи. Не буду пересказывать его биографии, скажу только, что в конце весны он освободился из зоны строгого режима. Ну, я его, конечно, принял. Да и как родного брата не принять? Тем более, что говорил он правильные вещи. В Бога сильно поверил, даже в монастырь собирался. С большой праведностью в душе освободился. Стихи о вечности писал. На что уж я реалист, и то заслушивался. Сидим, бывало, вечером, он о воинах ветхозаветных рассказывает, а я думаю о том, что ни хрена-то за несколько тысяч лет не изменилось, как гибли солдаты от металла, так и гибнут. Тело в бою сохранить трудно. Важно в сражении душу сохранить. В бой под хоругвями идти нужно. В церковь меня Вовка несколько раз водил. Сейчас и без него по воскресеньям хожу, если не дежурю по дивизиону. Короче говоря, закончилось тем, что он слямзил у меня все деньги, что в доме нашлись – не много, гривен триста, – и мою старую парадку с погонами кап-два прихватил, Как раз в июне это случилось. Ну, а в поезде ему вас, девушка, за праведность судьба послала. Вот такие дела. Удар у тебя, герр «немец», хороший.

Николаев по-дружески ткнул кулаком Витольда Аристарховича под ребра.

– Да и ты, Михалыч, мужик не промах, ишь как мне морду расписал, – Симанович-Винский завертел головой, демонстрируя наметившиеся на лице синяки. Извини, брат, обознались. Но ничто не сближает мужчин так, как драка. Давай знакомиться. Меня Витольдом зовут. Это – Ольга, ну, а Яна ты знаешь.

Капитан улыбнулся.

– Обознались, так обознались. Вас можно понять. Забудем.

Взгляд Николаева упал на шесть катеров за бухтой, которые мирно дрейфовали в ожидании приказа.

– Ох, ё… – выдохнул он, однако, взглянув на Ольгу, оборвал рвущееся наружу крепкое словцо. Смущенно кашлянул. – Ну, да делать нечего, теперь будем дерьмо разгребать, слава Богу, не впервой. Из-за подводников все. Где они этого артиста с немецким акцентом откопали? Довел Чижа до полной прострации… Поедем к причалу?

– Поедем, – согласился Шубин.

Капитан подошел к рации, взял в руки микрофон и отдал команду:

– Всем, всем, всем! Я ноль-первый, кильватерным – на базу.

 

IV.

У причала стояла группа морских офицеров. Они иногда посмеивались, но чаще смотрели на спускающуюся с Крымских гор дорогу.

Из-за поворота показался знакомый собравшимся зеленый дивизионный УАЗик. Подкатив к морякам, УАЗик остановился, из него вышли кайластуйцы и капитан Николаев.

– Куда вы запропастились? – спросил седеющий капитан-лейтенант. – Мичмана уже барана завалили. Народ устал от зрелищ, хлеба требует.

Заметив удрученный вид командира, капитан-лейтенант махнул рукой:

– Не кисни, Михалыч! Хрен с ними, с баксами. Серега прав, недостойное мы дело затеяли. Никогда такому не бывать, чтоб какая-то задроченная лодчонка наш дивизион разогнала! Я машину за подводниками послал, будут с минуты на минуту, разберемся.

Витольд Аристархович догнал Николаева.

– Вань, который из них Чижов?.. – спросил он.

– Что-то не вижу. Мужики, где Чиж?

– У Сереги отходняк начался. Он под пирсом угрызениями совести страдает, – ответили из группы.

Симанович-Винский вернулся к УАЗику, достал из сумки бутылку «Абсолюта», сунул в карман граненный стакан, подумав, добавил большое красное яблоко и, пользуясь тем, что офицеры повернулись в сторону дороги, где из-за поворота показалась машина с подводниками, осторожно ступая с камня на камень, стал спускаться под увешанные старыми автомобильными покрышками железобетонные плиты причала.

Возле последнего перед водой причального столба, втупив глаза в распластанную под зеленоватыми волнами медузу, сидел огромный русский мужик в потертой форме мичмана. Из-под его фуражки шестидесятого размера выбивались густые смоляные кудри.

– Тяжко, Серега? – усевшись рядом, спросил Витольд Аристархович.

– А… – отмахнулся Чижов.

– Может, по стопарю?

Чижов повернул голову в сторону художника.

– Водка?

– Ну, не «Амаретто» же.

– Давай…

Содержимого бутылки хватило на пять минут.

– Пошли наверх, – предложил Симанович-Винский.

– Что наверху?

– Всего навалом.

– Не, не пойду…

– Ладно тебе. Лубки неуклюжего быта. Образуется.

– Навряд ли. Я спьяну подлодку потопил. Да лодка еще туда-сюда, ее давно утопить надо было. Ваньку на хрен послал и высказал, что наболело. Нельзя пить, ох, нельзя! Ведь не простит, выгонит с флота. И куда я? Тюльку ловить?..

За их спинами послышались шаги. Через мгновение рядом с Чижовым сидел капитан Николаев.

Обходясь без слов, он достал из бокового кармана кителя бутылку «Посольской», из кармана брюк вытащил граненый стакан и большое красное яблоко. Взгляд капитана упал на пустую бутылку из-под «Абсолюта», стакан и огрызок очень похожего «ранета». У него вырвался невольный смешок…

Смеялись минут десять. Наконец, когда от смеха заболели мышцы и с высоты пирса свесились несколько голов в фуражках с «крабами», капитан утер слезы:

– Ну и денек, ети его налево!

– Поёшь ты, Сергей, душевно, – добавил Витольд Аристархович о своих впечатлениях от уходящего дня.

Николаев поднялся на ноги и оправил изодранный в бою с хорунжим и художником китель.

– Ты прости меня, Чиж. Не держи зла.

 Чижов тоже встал.

– Что-то новое. Двадцать лет вместе служили, а такие слова от тебя впервые слышу.

– Надо же когда-то начинать.

– А «Актриса»?..

– Мало их списали? Соседи уже здесь. У «U-пятьдесят пятой» запас плавучести в шестидесятых годах закончился. Об этом не думай, уладим, стукачей в дивизионе нет. Главное, что живые все…

Присутствие дамы обязывало к такту, и офицеры сдерживались, как могли. Самой же даме через пятнадцать минут застолья стало казаться, будто всю прожитую на белом свете жизнь она провела в обществе веселых людей в черно-белой военной форме.

В левом углу стола, обнявшись, сидели мичман Чижов и Витольд Аристархович Симанович-Винский. Чижов пел что-то красивое и печальное о чайке над волнами. Витольд Аристархович аккомпанировал ему посредством рук, ног и нержавеющих металлических ложек, что, однако, не мешало им следить за лейтенантами дивизиона, которые усиленно соперничали за сердце Натковской. Лишь только подогреваемый спиртным пыл очередного претендента переходил допустимую приличиями черту, мичман обрывал песню и говорил через стол:

– Васька, подай хлеб.

Хлеб передавался или нет, но тот, кого назвали Васькой, умолкал минут на десять. В начале пьянки Витольд Аристархович был удивлен количеством офицеров по имени Василий в составе дивизиона, позже оказалось, что так Чижов зовет всех мужчин возрастом до тридцати лет, за исключением Шубина, которого почему-то именовал Кириллом.

В правом углу стола сидели капитан Николаев и Ян Шубин. Рядом с ними пытливо выглядывал из-за тарелок маленький щуплый обладатель немецкого фальцета – мичман-подводник. Он сосредоточенно рвал зубами шашлык и опасливо поглядывал на начинающего быстро пьянеть, а от того злиться, Чижова.

– Не бойся, кинематограф, – поймав его взгляд, успокоил мичман. – Ты у нас сегодня персона неприкосновенная, погорелец, можно сказать… – Чижов на минуту задумался. – Да разве один ты? Все мы сейчас погорельцы. Храним границы пепелища. От кого? Какому дураку нужны наши границы? Храним, чтобы последние свои не разбежались, а то, упаси Боже, голосовать некому будет, одни избираемые останутся. Уверенно идем по пути Колумбии – военные охраняют спокойный сон распоясавшихся бандитов! – Мичман грохнул кулаком по столу. – Вот ты, подводник, скажи, в чём на сегодняшний день состоит наше предназначение? Для чего я на свете живу?!

Подводник пробормотал что-то непонятное и зарылся в тарелки, стаканы и бутылки. Витольд Аристархович снисходительно поглядел на Чижова.

– Для того, для чего и все, – уверенно сказал он.

Мичман повернулся к художнику.

– Слышь, Витольд, не лезь, куда не просят. Ты меня лучше не зли!

– А мне твоя злость до одного места.

– Как это?! – начал тяжело дышать Чижов.

– Да так. Плевал я на неё. Ты, Серёга, почву под ногами потерял. Пока трезвый и в подвешенном состоянии, нормально себя чувствуешь, а как выпьешь, совесть в тебе просыпается и ты твердь искать начинаешь. Не находишь, и злишься на весь белый свет. А от того она всё дальше и дальше уходит. Тут злостью не поможешь.

Чижов опрокинул в рот полстакана водки.

– Что ж я один эту почву потерял? Все потеряли!

Витольд Аристархович улыбнулся, причём улыбка вышла совсем ленинской – хитрой, наполненной недосказанности и старческого задора.

– Да нет, Серёга, не все. Далеко не все! Посмотри на молодёжь, – Симанович-Винский провел рукой над столом, указывая на веселящихся лейтенантов. – Вот – твои, а там, на улицах города, другие – они явно тоски лишены. Как думаешь, почему?

– Это и мне интересно. Но они лишены не только тоски, они вообще всего лишены. Изначально.

Художник поднял указательный палец вверх.

– Заметь, ты указываешь на лучшую часть современной молодёжи. Эти, как ни крути, офицеры. Сердиться за беззаботность на них нельзя. Какими мы воспитали, такими они и выросли. Просто, они умеют жить ради собственного благополучия, чему нас с тобой в своё время не учили. Но это мода. Увидишь, лет через пять-десять она пройдёт. Поиграют пацаны в Америку и найдут настоящую высокую цель. Они не американцы. В каждом из них течёт несколько литров крови, которую смело можно назвать донорской, не спрашивая хозяина. Возьми историю: в любой агрессии Русского государства чётко прослеживается лозунг с призывом о помощи каким-нибудь угнетённым братьям. Иначе русский не пойдёт. Только спасать! Немца можно поднять на войну, талдыча о господстве расы, русского же – никогда! И сегодняшние пацаны такие, разве, что одеты по-иному. Ты не на них, на себя сердись. Ты жил и верил, что, создавая оборонную мощь страны, делаешь нужное для людей дело. И как дитя гордился крабом на фуражке. Смотрел на потенциального противника и всегда был готов. А тут вдруг оглянулся и понял, что служба твоя нынешняя носит чисто опереточный характер, и ничего больше парада в жизни случиться не может. Ты, мичман, веру потерял! Веру в востребованность своего труда. А другой у тебя отродясь не было. Ничего страшнее нет, чем дожить человеку до пенсии, утратив даже те крупицы веры, которые по-молодости хоть как-то горели. Впереди – пустота, сзади – пропасть и живёт ради куска хлеба. И ест тот кусок, повинуясь инстинкту жвачного животного. Но из коровы хоть колбасы наделают, когда доиться перестанет, значит, у неё в жизни больше смысла, чем у тебя, Чиж. Причина бессмысленности твоего существования исключительно в том, что в земное ты верить прекратил, а в небесное не начал. Ты, Серёга, живой труп, потому и топишь призраки. Трагедия, конечно…

Чижов на миг повернулся в сторону Николаева, кивнул головой на Симановича-Винского:

– Видали? У меня трагедия, а у тебя что? Радость?

– Ты со мной не равняйся. Я жизнь людям преподнёс. На блюдечке! Теперь отдыхаю заслуженно… – Витольд Аристархович, вспоминая прожитое, мечтательно поднял очи к небу. – Я, брат, художник. Картины писал.

– О чём?

– Как это о чём?

– Ну, что ты на них изображал?

Мечтательность художника куда-то улетучилась.

– Да не это, Серёга, главное. Главное в другом. Всегда нужно помнить, что впереди не конец, а начало, тогда всё будет в полнейшем порядке. Очень просто.

Слова Витольда Аристарховича слышали все сидящие за столом. Николаев наклонил голову к Шубину.

– Ян, кажется, твой герр Симвиндорф только что ответил на вопрос о смысле жизни, – прошептал он.

– А ты думал, в моей сотне кто попало служит? Орёл! Правда, чуть брехливый и забывчивый, но это с годами пройдёт.

 

Из расположения дивизиона уходили за полночь. Прощаясь, Николаев протянул Ольге толстый штабной конверт.

– Личный состав считает честь командира косвенно ущемлённой. Сто пятьдесят тысяч нам взять негде, но что смогли, собрали. Здесь семьсот гривен. Прошу принять.

После долгих споров от денег кайластуйцам удалось отказаться. Тогда капитан написал несколько цифр на блокнотном листе.

– В таком случае прошу звонить. Будут известия о Вовке, сообщу с радостью. Но это – разве что опять посадят – посылку клянчить начнёт…

Симанович-Винский протянул руку Чижову:

– Прощай, донкихот верхневключаевский. Смотри, дивизион не сожги! Знал я одного такого, тот к шестьдесят второму году жизни поумнел, авось и тебя попустит.

 

 

Часть шестая

ЧЕРНЫЙ РИЗЕНШНАУЦЕР

 

I.

В соседнем номере совершалось убийство: запертая там на ночь кошка охотилась за обнаглевшими мышами – из-за тонкой гостиничной стены доносились звуки прыжков и падающих подстаканников – в мире прибавлялось трупов. Как бывает часто, смерть за стеной спать не мешала, и кайластуйцы мирно храпели на деревянных кроватях с синими овальными штемпелями «Гостиница Монголия».

К началу октября курорт Верхние Включи впадал в спячку. Обрывки газет носило ветром по почерневшим пляжам. Лежащие на песке перевёрнутые катамараны наводили на мысль о замёрзших вверх ногами горнолыжниках. Последний бомж, окинув на прощанье море взглядом романтика, потерялся в изгибах Московского шоссе – зимой легче найти тепло на севере. Утренний сон города растянулся до девяти часов.

Простившись с катерниками, Шубин заявил, что судьба впервые дарит ему случай пожить в Монголии, грех не воспользоваться.

Ольга ежедневно подолгу сидела на набережной, глядя вдаль.

Витольд Аристархович сдружился с монгольскими сантехниками и горничными; говорил о политике, но от часто предлагаемой водки решительно отказывался.

Шубин большую часть суток спал, а проснувшись, изо дня в день пребывал в пасмурном расположении духа: хорунжий не мог придумать, что делать дальше.

Двухнедельная бездеятельность вылилась в то, что Симанович-Винский стал предпринимать таинственные утренние и вечерние вылазки, цель которых от Яна и Ольги скрывал. «Думаю, следует ожидать выхода на сцену Венеры Верхневключаевской», – высказал предположение Шубин.

 

Утром на экране телевизора красноглазый вурдалак в прокурорском мундире нудил об укреплении законодательной базы неизвестно чего.

– Уберите вампира, – попросил Шубин, сидя на кровати.

Не успевший раздеться после возвращения из очередной вылазки Симанович-Винский выключил телевизор, подошел к сетевому приёмнику и крутанул ручку регулятора громкости вправо. Из динамика послышался голос диктора:

– Предлагаем вашему вниманию шестнадцатую главу криминального романа Виктора Горянского «Спас на крови», – голос сменила музыка симфонического оркестра.

– Старый знакомый, – заметил Витольд Аристархович. – Выключить?

– Нет-нет, оставьте, – попросила Ольга.

Музыка плавно сошла на нет, в динамике раздался скрип закрывающейся стальной двери, затем затрещал далёкий автомат, кто-то крикнул, превозмогая боль: «Не крутите руки, псы!» И наконец, стараясь повторять интонации Ефима Капеляна, вернулся голос диктора:

«За окнами машины сверкал снег. Красные, пятна снегирей, теряющийся в полях санный след со следами лошадиных копыт посредине, подбитые сугробами деревенские избы, прямые подпирающие небо столбы дыма из печных труб – всё это радовало глаз и уводило мысли от повседневных забот в какой-то иной, чистый и светлый мир.

Такого декабря не было давно. Взрослые ещё помнили сугробы в рост человека в канун Нового года, молодёжь же с детства привыкла к продолжающейся до Крещения слякоти, а если и морозам – то на почти голой земле. Но этот декабрь оказался щедрым к людям: всего вдоволь – и снега, и солнца, и мороза. Природа как бы говорила: суматоха смены режимов и тысячелетий закончена, люди, начинается новая жизнь, живите и радуйтесь!

В послеобеденный час по черной полосе разрезающего заснеженные поля России шоссе Киев – Москва мчался новенький, точно сошедший с конвейера, автомобиль «Вольво». В его салоне расположились три человека: Владимир Владиславович Дроздов, Иван Михайлович Ладыженский, Александр Васильевич Григоров – воры в законе Дрозд, Ладан и Григор. Шофёра не было, за рулём сидел лично Дрозд. Кроме него, в этой компании управлять машиной было некому: за истекший год у Ладана сильно упало зрение, теперь это можно было заметить даже со стороны – по толщине линз в очках; Григор, хоть и получил недавно водительское удостоверение – нужно сказать, что получил он его законным путём, по рабоче-крестьянски ходил на курсы в автошколе, – но вести машину в дальнем пути не рисковал. Предстоял трудный разговор, потому ехали молча. Каждый из троих, погрузившись в собственные мысли, смотрел вперёд на шоссе».

 

Диктор сделал паузу, впуская одинокую грустную скрипку, которая, завладев эфиром, немедленно полезла вверх, разрезая тишину гостиничного номера тонким, словно лезвие, почти нестерпимым для слуха звуком.

– Да выключите же! – взмолился Ян.

Ольга и Витольд Аристархович повернулись к нему.

Шубин сидел на кровати, до белизны в пальцах сжав голову руками.

Симанович-Винский выдернул шнур приёмника из сети. Ольга посмотрела в окно – грозу можно было не ждать, на небе не наблюдалось ни облачка.

– Детали! – закрыв глаза, шептал Ян. – Детали! Спираль бумажного серпантина, танцующая балерина в черной пачке, игла. Швейная игла в пустоте… Вспомнил – спираль, балерина и игла… Три клёна, дикий виноград, кровавая звезда в окне, скрипка с оборванной струной, тоска, черный пёс, спираль, балерина, игла, боевые слоны, конница… Конница – главное! Да-да, конница с фланга. Проклятое радио, в воспоминаниях путаются этот его дым из печных труб и санный след с отпечатками подков. О, Господи! Аристарх, у нас есть водка?

– Есть.

– Дайте.

Витольд Аристархович, сбив торшер, подбежал к холодильнику, достал белую прямоугольную бутылку, налил полный фужер и, словно лекарство больному, подал его хорунжему. Тот выпил, стуча зубами по стеклу, водка пролилась на грудь.

Помутившийся во время чтения «Спаса на крови» взгляд хорунжего под воздействием спиртного просветлел.

Ольга подошла к холодильнику.

– Закусить?.. – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил Шубин и откинулся на подушку. – Не волнуйтесь, уже всё в порядке. Прощайтесь с морем, завтра уезжаем. Можете по-прежнему считать меня рекой. Аристарх, надо полагать, упырь уже выговорился, включите телевизор, пусть в комнату ворвётся жизнь.

Симанович-Винский выполнил просьбу. Темнота экрана сменилась видом большого концертного зала, на сцене которого стоял длинный покрытый бархатной скатертью стол. За столом сидели восемь серьёзных мужчин, перед ними стояла табличка с надписью «жюри». Между членами жюри и зрителями стоял конферансье в безукоризненном фраке и читал текст с длинного свисающего через руку листа.

Застали окончание фразы конферансье, в номер влетели четыре слова: «… будущего, которое всё-таки будет!». Затем фрачник выдержал немыслимо длинную паузу, властно обвёл глазами зрителей, мельком глянул на лист и произнёс, набирая громкости с каждым словом:

– Итак, первое место, а также приз читательских симпатий и поощрительная премия общества почитателей Шарля Перро присуждаются … – конферансье снова выдержал паузу.

Витольд Аристархович открыл рот, сделал страшные глаза, ткнул пальцем сначала в Яна, затем в экран. Шубин иронично улыбнулся. Ольга подошла к телевизору и добавила звуку.

– Это ска-а-азка.. – садист-конферансье растянул кульминационный момент, – «Бабочка Люсьена»! Автор – Аристарх Врубель!

Последние слова заглушил вопль Симановича-Винского:

– А-а-а-а! – кричал художник.

– Да погодите, вы! – угомонил его Ян.

Переждав аплодисменты зрителей и членов жюри, конферансье прочитал последнее, что было на листе:

– Вручение премий состоится двенадцатого октября на заключительном концерте конкурса детских писателей.

На экране сменилась картинка: концертный зал исчез, вместо него высокий негр в форме баскетболиста на украинском языке принялся убеждать телезрителей пить «Спрайт».

Шубин вскочил с кровати и несколько раз пробежался по номеру.

– Ишь ты, – сказал он, остановившись. Никогда бы не подумал. Три приза! Играючи… Бывает же такое! Ну что ж, от честно заработанного отказываться не принято. Сегодня восьмое, выходит у нас четыре дня. В путь, казаки, в путь! Да что это со мной? Не могу поверить… Не могу, и всё тут!

Взгляд Яна остановился на Симановиче-Винском, Художник сидел в кресле без малейшего движения, его окаменевшее лицо обращено было к небу за окном.

– Что замолчали, Аристарх? Кажется, такой исход предполагали только вы.

Витольд Аристархович торжественно поднялся с кресла, неторопливо выпятил грудь, гордо запрокинул голову и сказал:

– Дорогие мои друзья, знайте же – это я!

Шубин не мог стоять на месте, поэтому пробежал по номеру ещё раз.

– Знаем, знаем…

– Вы, кто же ещё? – Витольд Аристархович осуждающе посмотрел на него.

– Не в смысле, что я – это я. В смысле, что я присудил премию! – сказав это, он снова повернул голому к окну и уставился на небеса.

– Что?! – сморщил лицо Шубин. – Что вы такое говорите?..

Симанович-Винский несколько минут молчал.

– Помните наш разговор у окна в гостинице Самсона Вологуева?

– Ой, Аристарх, сейчас не до философии! Ну, помню, помню…

– Знаете, где я пропадал по утрам и вечерам?

– Не тяните кота за хвост, у нас времени нет.

– На то, о чем я сейчас скажу, время всегда найдется. Повторяю, это я добился присуждения премий нашей «Люсьене».

– И каким же, интересно, образом? – начал злиться Ян.

– Решил следовать вашим советам. Каждое утро ходил и церковь и просил Божью Матерь даровать нам победу на конкурсе детских писателей. Вот так-то! – Шубин оценил его гордый вид и улыбнулся.

– Видимо, ваше детство есть бесконечная субстанция. Всё понял. Конечно же вы. Зайдёте в Вологуеве в храм и поставите свечку. Диспут на тему значения молитвы в жизни православного христианина отложим до более удобного времени. Сейчас нужно спешить. Следует учитывать, что октябрь в средней полосе России – это совсем не то, что октябрь в Крыму, нужно купить тёплые вещи.

За минуту до выхода кайластуйцев из номера зазвонил телефон.

– Слушаю, – поднял трубку Шубин.

– Алло, Ян? – спросил голос капитана Николаева. – Слава Богу, не уехали. У меня новости. Объявился Вовка. Записывай адрес…

Ян прикрыл микрофон рукой.

– Аристарх, вы относительно Владимира Николаева ничего в церкви не просили?

– Нет…

– Хм, странно. Что-то нам неестественно везёт восьмого октября, нужно запомнить число. – Убрал ладонь с микрофона: – Диктуй, Иван.

– Смоленск. Транспортное предприятие внутренних и международных перевозок – он его совладелец. Улица Багратиона, восемьдесят три.

 

II.

Лучший способ наблюдения за миром – это наблюдение из окна поезда: и главное не ускользнёт, и мелочи не успеют смазать впечатления.

В купе было жарко: едва только поезд пересек границу Украины с Россией, в вагон ворвалось тепло – проводник, погрохотав железом в тамбуре, разжег титан.

– Интересная штука человеческая судьба, – начала Ольга, глядя на бесконечный застывший за быстро сменяющимися за окном полями лес. – Кто мог предположить, что, колеся по стране без определенной цели, мы умудримся честно заработать деньги?

Шубин третьи сутки пребывал в возвышенном настроении – известие о премии, неожиданно для Натковской и Симановича-Винского, вырвало его из обычного скептичного состояния.

– Приходится признать, – сказал он, – что нечестные деньги не шли нам в руки. Вероятно, мы не могли их взять, потому что должны были заработать творчеством. Луково не в счёт, там, скорее, гонорар, чем деньги от мошенничества, в деревне мы талантливо играли.

– Заработали, и слава Богу, значит, такова наша планида, – важно изрёк Симанович-Винский.

– Думаю, сегодня ещё рано это определять, – выразил Ян. – Точно будем знать по прошествии лет. Тонет, к примеру, корабль и из нескольких сотен пассажиров и моряков спасается один-единственный человек. Достигает он берега и, ловя ногами грунт, заявляет: «Судьба моя такая!». А в это время из прибрежных кустов выскакивают орущие папуасы – харч к берегу прибило! И окажется, что человеку не позволила утонуть не его планида, а судьба примитивных каннибалов, которой был предусмотрен завтрак в лице аппетитного блондина. Причины и следствия можно определить, лишь оглянувшись назад, да и то, если деталей хватит. Аристарх, я вижу, вы больше рассматриваете небеса, чем думаете о завтрашнем дне. Через сутки вас ждёт выступление перед людьми. Вы готовы к нему?

Витольд Аристархович удивлённо посмотрел на Яна.

– Как-то не думал… А ведь правда, детский писатель Аристарх Врубель – я. Вот так номер… Что бы им такого сказать? – художник запустил пятерню в шевелюру. – Разве что о молитве?

– Ага, заодно и явку с повинной напишите. Будем исходить из того, что для вологуевцев вы детский писатель. Хотите вдобавок ещё и поэтом стать?

– Хочу, – без лишней скромности согласился Витольд Аристархович.

– Писать стихи?

– Пишите. Если можно, о смысле жизни.

– Ну, это – как получится, творчество не всегда управляемый процесс. К тому же нужно наметить пути к будущим заработкам. Невзирая на премиальные, богатыми нас назвать нельзя. Человек должен обязательно иметь кров, а у нас на троих и шалаша собственного нет. Может быть, вас и к водке от бедности тянет? Помните диалог Раскольникова с Мармеладовым: «…бедность не порок, а вот нищета-с… отсюда и питейное».

– Причём тут нищета? – возмутился Витольд Аристархович. – Веры во мне не было, вот и пил!

– Вам виднее. Думаю, деньги верить не мешают. Материальные ценности нельзя отгораживать от духовной жизни, ведь недаром нас так создали – симбиозом души и тела. Но по части материального, кроме Вологуева, у нас ещё и Смоленск объявился.

– Что будем делать, Ян? – спросила девушка.

– Кажется, Николаев станет лёгкой добычей. Уж очень уязвимо его предприятие. Что может быть проще для весёлого странника, чем вытащить сто пятьдесят тысяч долларов из какого-то там АТП?

– Будем переодеваться? – поинтересовался привыкший к маскарадам Симанович-Винский, тут же забыв о предстоящем выступлении.

– Нет, – не подтвердил Ян его догадок. – Тут нужно идти кратчайшим путём. Удивляюсь, что до сих пор никто не применил столь простой способ выемки наличности. Для транспортников не нужны суперхитрые комбинации, достаточно умения управлять грузовым автомобилем с прицепом, а этим мастерством я владею в совершенстве. Улавливаете ход мысли?

– Н-нет…

– Нужно изготовить фальшивые документы – паспорт, водительское удостоверение и трудовую книжку. Затем просто-напросто устроиться в намеченное АТП шофером, для этого существует много способов.

Ян замолчал.

– Ну, и … – подзадорил его Симанович-Винский.

– Всё.

– Как всё?!

– Дождаться оцененного в нужную сумму груза, уехать в рейс и не вернуться, – груз и автомобиль ваши. Куда уж проще?

Витольд Аристархович недоверчиво посмотрел на Шубина.

– И будет сто пятьдесят тысяч?

– Будет больше. СуперМАЗ сигарет «Мальборо» оценивается в полмиллиона долларов, хорошие медикаменты за миллион потянут, конфеты – под сто тысяч, да мало ли… выступите в Вологуеве и приметесь за дело.

Ольга сидела и молча смотрела в окно. Ян обратил внимание на её демонстративное неучастие в беседе.

– Ольга, почему вы молчите? Кажется, самое заинтересованное лицо именно вы.

– Не знаю, – ответила девушка. – Не нравится мне это.

– Что ж, – вдруг согласился Шубин, – возможно, вы и правы.

 

III.

В жизни человека нет ничего страшнее последних пяти минут перед дебютом на сцене. Мокрой от пота рукой он сжимает самую ненадёжную защиту – крайнюю складку бархатного занавеса, старательно прячась, всматривается в лица своих будущих палачей и в тысячный раз повторяет текст, точно зная, что с первым шагом на сцену в голове от него не останется и паршивой буквы.

 

Стоя за занавесом, Витольд Аристархович дрожал мелкой дрожью.

– Да не тряситесь, вы, – раздраженно сказал стоящий рядом Ян. – Совсем недавно вы чуть ли не ежедневно выступали с трибун. Вы – и толпа перед вами. Что изменилось?

– Не понимаю вас, Ян. Как можно сравнивать сцену с какой-то там задрипанной трибуной? Да и трезвый я сегодня.

– Вы и в Луково трезвым были.

– Там водку заменяло чувство голода.

Витольд Аристархович в сотый раз выглянул из-за занавеса.

– Трезвым не пойду! – решительно отрезал он.

Ян взорвался:

– До выхода от силы пять минут! Где я найду спиртное?!

– Не-пой-ду!

Из-за художника вынырнула Ольга.

– Ян, быстрее дайте десять долларов, – попросила она.

Шубин достал из кармана и протянул девушке деньги. Схватив купюру, Натковская отбежала на несколько метров, поймала за рукав первого попавшегося мужчину и что-то горячо зашептала ему на ухо.

Мужчина – им оказался немолодой человек в рубашке «апаш», с огромным шелковым бантом вместо галстука и большом бархатном берете – выслушал её, взглянул на поникшего трясущегося Симановича-Винского, мгновенно всё понял, оттолкнул протянутые Ольгой деньги: «Как можно?!». Скомандовал: «Ждите», и исчез в одном из ведущих от сцены вглубь помещения коридоров.

Не прошло минуты, как он вернулся, неся наполненный бесцветной жидкостью трёхсотграммовый стакан чешского стекла в правой руке. Левая рука незнакомца в берете была занята половинкой плавленого сырка,

– Прими успокоительное, дебютант хренов, тоже мне, робкий юноша нашелся, – сказал он Симановичу-Винскому.

– Не много ли будет? – обеспокоился емкостью стакана Шубин.

– Нормально, – Витольд Аристархович в три глотка опорожнил стакан, не откусывая, понюхал сыр и вытер губы рукавом.

– Шпарьте всё, что придёт в голову, я верю в вас, – напутствовал Ян. – А не найдётся слов, начинайте читать с моего листа. Но пять минут постарайтесь продержаться на придуманном лично. Кстати, где листы со стихами?

Симанович-Винский молча хлопнул себя рукой по боковому карману.

За разговором кайластуйцы упустили ход происходящего на сцене. Опомнились, лишь услыхав слова конферансье: «…детский писатель Аристарх Врубель!».

Пробегающий мимо человек в униформе взглянул на него и обрадовано крикнул:

– Вот он! Господин Аристарх, ваш выход.

– С чего начать?! – прошептал Витольд Аристархович отрешенным голосом.

– Да хоть с мата, – смеясь, сказал Шубин и легонько подтолкнул его к сцене.

Художник набрал полную грудь воздуха.

– Отдайте сырок, – зашипела Ольга.

– Ах ты, Господи! С ума схожу, – выдохнул Витольд Аристархович, сунул Яну забытую в руке несостоявшуюся закуску и, наклонившись, шагнул за занавес.

Сделав пять огромных шагов, дважды споткнувшись, он подошел к микрофону, остановился, минуту молчал, затем весело, будто не было мучений за сценой, заявил без всякой связи с происходящим:

– Добрый вечер, земляки! Благословите колядовать!

От глаз зрителей не укрылся его несуразный выход на сцену. Теперь же вид высокого седого здоровяка, его авторство сказки для детей младшего школьного возраста с обширным мировозрением, а особенно его беззащитность перед собравшимися и это – «Благословите колядовать» мгновенно покорили зал – зрители аплодировали минут пять.

– Знаете, что самое страшное для художника? – начал свою речь Витольд Аристархович. – Свиньи! Да-да, друзья, свиньи. В виде колбасы они неплохо смотрятся, но в творчестве… Творческая скотина – это лошадь. Как специалист говорю! Вы молились когда-нибудь перед иконой Богородицы?

– Боже, что он плетёт?! – шепнул Ян Ольге за кулисой. – Совсем спятил старик…

– Может водка ещё не действует? – вопросом ответила девушка.

– Скажу честно, – продолжал художник, – я не знаю, что вам сейчас говорить. Помогите, православные, задайте пару вопросов. Я шпаргалку потерял.

 

В зрительном зале началось шевеление – люди доставали ручки и бумагу. Через минуту первая записка добралась на сцену. Она была написана на качественной чуть голубоватой бумаге и источала запах дорогого одеколона.

Витольд Аристархович важно прочёл её и взялся рукой за штатив микрофона.

– Тут французы спрашивают, правда ли, что прототипом светлячка Шарля, который всегда знал правильный путь, но однажды чуть не сбился, был их великий Шарль де Голь? Отвечаю: конечно, правда. Именно он, больше некому. Для пущей ясности добавлю, что прототипом учителя из деревенской школы послужил не менее великий Мао Цзэдун. Здесь китайцев нету? Дорогие иноземцы, переведите на свой язык значение слова, которое лежит в основе фамилии нынешнего российского президента, – Путин.

Зал оживился. Записки стали выскакивать на сцену одна за другой.

– Кажется, оживает Врубель, – подмигнул Ольге Ян.

– Следующий вопрос, – продолжал Витольд Аристархович. – «Какую категорию населения вы не любите больше остальных?». Трудно сказать. Наверное, больше других я не люблю настоящих мастеров своего дела в ремесле. Совершенно невыносимые в общении люди. Научится такой какую-нибудь железку мастерить и ходит с гордо поднятой головой, людей не замечая, да на руки свои золотые любуется. Гусь, да и только…

Симанович-Винский спрятал прочитанную записку в карман и развернул следующую.

– Читаю: «Что вы хотели сказать первой фразой сказки – «Муравьи всегда спешат»? Следует ли понимать её как пренебрежение к среднестатистическому гражданину?». Да кто же знает, что я ею хотел сказать? – брякнул нелепицу Симанович-Винский, однако же сразу поправился: – Бывают случаи, когда рукой автора водит не его мозг, а некая неведомая сила. Большинство известных поэтов и прозаиков могут подтвердить справедливость моих слов. А с муравьями… чего же тут не понять – чем больше личность, тем меньше суеты, как сказал классик. Не думаю, что эта фраза должна оскорбить человека, которого вы столь нетактично произвели в среднестатистические. Разрешите задать вопрос автору записки – лично вы назовёте себя среднестатистическим гражданином?

В зале раздался голос:

– Да!

– Очень жаль… – горестно вздохнул художник и перебрал несколько листиков в руке. – Вот хороший вопрос: «Что вы скажете об алкоголе?» Отвечаю для людей верующих: чрезмерное употребление спиртного или любое употребление наркотиков сродни самому страшному из грехов – самоубийству. Жизнь нам дана от Господа, и мы должны пройти ее до конца. Конец может установить лишь тот, кто положил начало. Суицид – есть самовольный уход с пути, добровольный отказ от предназначения. Употребление же наркотиков или алкоголя – это временный выход из реальности, значит, самовольная отлучка с назначенной Небесами дороги, посему – грех, малое самоубийство, репетиция суицида. А вот умеренное потребление спиртного, лучше красного вина, не только оставляет нас в действительности, но и даёт на неё новый взгляд, считай – добавляет знаний. В меру выпить можно.

– Во разошелся! – заметил Ян. – Конечно, родная тема, чего же не философствовать…

Ольга рассердилась.

– Вы несправедливы, Витольд Аристархович очень хороший человек!

– Потому и несправедлив, что жду большего. Наш Аристарх способен творить, а вместо этого языком на каждом перекрёстке чешет. Сказать бы, что готовится к творчеству, набирает потенциал, так не на седьмом же десятке …

– Но сейчас-то нужно!

– Убедили, убедили…

Симанович-Винский прочитал новую записку и свирепо глянул на зрителей. Его правый глаз, как обычно, сверкнул.

– Спросили так спросили. Цитирую дословно: «Есть ли Бог?». Отвечаю без комментариев: есть! Еще вопрос: «Почему талантливые поэты уходят из жизни намного раньше талантливых прозаиков? И почему они умирают в нищете?» – Витольд Аристархович на минуту задумался. – С нищетой все ясно, угодных себе людей Господь хранит от богатства. А вот почему уходят раньше? Своей жизнью художник обязан повторить своё творчество. Поэты уходят раньше прозаиков от того, что их произведения меньше по размеру – сел и за день написал. Романы же, бывает, пишутся годами или десятилетиями, из-за этого у прозаика всегда есть в жизни цель – нужно закончить работу. Спросите романиста, согласен ли он прямо сейчас отправиться в Царствие Небесное, да не куда-нибудь – в рай и ответит: а нельзя через пару месяцев – и, извинившись, объяснит – дописать, мол, нужно.

– Вылитый Козьма Прутков! – сказал Ян.

– А мне нравится, – не согласилась Ольга.

Витольд Аристархович хлопнул рукой по карману, в котором лежали листы Яна.

– Забыл! Совсем памяти нет. Я же ещё и поэт! Давайте я вам несколько своих стихов прочту, не возражаете?

В зале зааплодировали.

Симанович-Винский вытащил листы, развернул их, чуть повернулся, ловя свет, прокашлялся.

– Прошу учесть, что художнику не следует стараться, чтобы произведения поняли все, это ущербляет искусство. Иногда стих может себе позволить быть красивым и не совсем понятным, как женщина в окне седьмого этажа. Я пишу для единомышленников, – эти слова он выговорил, глядя на зрителей, затем опустил взгляд на лист и стал читать:

За что, скажи, любить тебя, реальность?

Сплетитесь мачты, матчи и мечты.

Суть естества – в способности на крайность.

Грусть бытия – в обрядах суеты.

 

Смирить рубахой нищету артиста.

Из ржи да в пропасть, что это со мной?

Прошедший день – соната Франца Листа.

Ушедших лет невыносимый строй.

 

Кто на пять футов выше перегноя?

Что на полжизни глубже в зеркалах?

Столицы мира литры мира гонят,

В глазах младенцев поселяя страх.

 

Пролей, Макарыч, слёзы на берёзу.

Кусты калины красны и просты,

Но караси повыпивали плёсы

И гильзы в ряд неровностью версты.

 

На косогорах пустота по норам.

И вёсел скрип над промыслом ремёсл.

И почему-то очень дорог порох,

Святцы геройских и закатных звёзд.

 

Отдать лесам, что не украли лисы.

Поставить в парус корабельный брус.

Нужду артиста выгнать за кулисы.

Ужели я когда-нибудь проснусь?!

 

Переждав аплодисменты, Витольд Аристархович церемонно поклонился.

– Старый паяц, – заметил Шубин за занавесом.

– Некоторое время своей жизни, – продолжал читать художник, – я провёл, работая дежурным пожарным. Долгими ночами я сидел у огромного бассейна в одиночестве и думал о смысле жизни. Отсюда следующее стихотворение:

Мой скит с океаном внутри

Мне дан для познания вечности.

Удобно и просто – сиди и смотри,

От койки и до бесконечности.

 

В моём океане смешалась вода

Всех проявлений физических.

Он был, есть, и думаю, будет всегда

Мой Тихий и мой Атлантический.

 

Акустика сточной пустой трубы

Логос низводит до мата.

Мы не прорабы и не рабы,

Мы жертвы духовной растраты.

 

Мы, первые люди новой поры,

Сомнений плетём соцветия.

Вошла ли Хозяйка Медной Горы

В третье тысячелетие?

 

Собаки Павлова у груды костей,

Брошенной древним киником.

Ценители линий и тонкостей

С мечтами ценою в гривенник.

 

Вот так и сижу, один из толпы,

По будущему тоскую.

В трубе – голоса, в душе – следы.

От океана дует.

 

Взмахом руки оборвав аплодисменты, Витольд Аристархович без предисловия начал читать следующее стихотворение:

Я не люблю объясняющих.

Учитель, уйди от меня.

Мой мозг – единственный знающий

Действие данного дня.

 

Оставьте себе напутствия,

Хватит уже расти.

Давайте в часах отсутствия

Измерим длину пути.

 

Сколько кому получится

Пройденных ввысь часов?

Высчитал – и отмучился.

Сбился – и не готов.

 

Грызите меня, сомнения,

Чаще плюй в душу, друг.

Циркули длинных теней,

Быстрее смыкайте круг.

 

Молитесь своим святыням

И Небо полюбит вас…

…Когда-нибудь все остынем,

Кто – позже, а я – сейчас.

 

Простите за торопливость,

Лучшие из людей.

Мне явлена нынче милость

Дорогой идти своей.

 

Самое страшное для поэта – это время, когда он вынужден молчать. Предлагаю вашему вниманию стихотворение, которое так и называется «Молчание»:

На островах Архипелаг Свечи,

покрытых пеплом и засохшей грязью,

витает идиотское – молчи!

И я молчу. Многозначимо. Страстно.

Планета Воска Сумасшедших Пчёл

не может не гореть, но страшно, страшно…

И догорает. И теряет счет

сгоревшим с пользой. Непростой. И разной.

И тем, что ночью, как-то невпопад,

чуть вспыхнули, но что-то помешало –

«Мерси, мадам, молчанью очень рад,

его как раз нам крайне не хватало».

Многозначимость тишины в ушах.

На венах бритва. Тетива на взводе.

Как будто нужно через час решать,

Как будто поезд через час уходит.

Да что там поезд? Поезд – ерунда.

Уходит жизнь! Стекает наземь воском.

В архипелаге звёздная вода.

А под водой утопленники – звёзды.

 

Прочитав «Молчание», Витольд Аристархович отдышался, утер выступивший на лбу пот и сказал:

– Что-то я в последнее время много писать стал. Ну, ладно, прочту и следующее, раз уж написано, – видимо, вспомнив, что находится на сцене, картинно выставил вперёд правую ногу.

День прожит голодно и глупо,

Ни тонн металла, ни строки.

А было… – баянист завклубом,

Анискин. Свадьбы. Мужики.

Любовь и голуби. Рассветы

– то Юркины, то – над страной.

Дымок над пашней. Старт ракеты.

Весна над заводской трубой.

Мой первый галстук. Проходная.

Младенец на руках врача,

Кнут и улыбка Будулая.

Бревно, и кепка Ильича…

Долой слезу! Снимите лапти!

Не та Рассея уж, не та!

Тот паровоз погиб на старте,

Его сгубила простота.

Подать великую идею!

До сдвига думать в голове.

Славяне, Родина тупеет.

Границы движутся к Москве.

Порока нет! Куда же дальше?

С КОГО и ЧТО теперь писать?

Но человек рождён для фальши.

Чего вам, барынька, подать?

Стишочков? Одолела скука?

О чем сонетик вам сплести?

Может, о том, как голодуха

Нас вдохновляет чушь нести?

Минутку, милая, – спроворю.

Я, постоянно, на сносях.

Готов родить для вас хоть вора,

Хоть полуправду на костях.

День прожит голодно и глупо.

Ни тонн металла, ни строки.

И всё толочат воду в ступах

В лаптях и лаврах мужики.

 

Прочитав, Симанович-Винский принял прежнюю позу.

– Вот это завернул, так завернул! Видите, могу, если хочу. Но мы тоже не лыком шиты. Вот послушайте.

Он спрятал лист Яна обратно в карман, а из второго достал еще один лист, исписанный другим почерком.

– Что это он удумал?.. – обеспокоился Шубин.

– Увидим, – ответила Ольга.

А Витольд Аристархович уже читал:

Душа просилась – плакала и пела.

Не уходил в бессмертье батальон.

Он умирал один в пустой постели.

И был в себя, как в женщину, влюблён.

 

Он не писал – считайте коммунистом,

Рукой дрожащей гильзы теребя.

И приставал в дороге к проводницам,

Чтоб показать красивого себя.

 

Черпая мудрость из программы «Время»

И получая от печи тепло,

Он как-то ночью вздумал сеять семя,

Но к счастью, его семя не взошло.

 

– Да что говорить, давайте уже премию! Пойду, некогда мне…

Зал аплодировал стоя. На сцену летели букеты роз и гвоздик. «Браво, Аристарх», – громче всех кричал человек, которого Ян видел под окнами гостиницы «У Самсона Вологуева» в поварском колпаке. А Витольд Аристархович, опустив седую голову, уходил со сцены. В его правой руке были зажаты несколько полученных от председателя жюри листов.

Первым за кулисами художника встретил артист в бархатном берете.

– Молодец, дебютант, слава Богу, есть ещё люди в нашей стране! – сказал он и протянул художнику всё тот же полный стакан чешского стекла.

Витольд Аристархович выпил, подошел к счастливым Яну и Ольге, не обращая внимания на пыль и окурки сигарет, сел на пол и разрыдался.

Подбежавшие, было, с поздравлениями незнакомые артисты оказались тактичными людьми и мгновенно, тихо растворились в коридорах.

Художник плакал, кулаками размазывая по щекам слёзы.

За спинами склонившихся над ним Яна и Ольги раздался голос конферансье:

– На бис! Аристарха Врубеля просят на бис.

Увидев состояние детского писателя, он все понял и убежал на сцену,

– Не годен! – сквозь всхлипывания твердил Витольд Аристархович. – Ни на что не годен. Только врать… Зачем землю топчу? За что мне, Господи?! Почему не вразумил, когда ещё время было? Богородице Дево, радуйся Благодатная Марие, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах и благословенен Плод Чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Пошли мне, Царица Небесная, каплю разума, хоть на склоне лет!

Потрясенные Шубин и Натковская молча стояли над ним.

 

IV.

Гостиница «У Самсона Вологуева» прощалась с жильцами – с окончанием конкурса детских писателей номера освобождались один за другим. Мужская часть гостиничной обслуги, допивая недопитое сказочниками спиртное, рассредоточилась по освобождающимся номерам. Слабый же пол в комнатах горничных озабоченно делил забытое и оставленное.

Утром от слёз художника не осталось и следа, но и весёлости не было.

Витольд Аристархович вошел в номер Натковской.

– Оленька, мне срочно нужно высказать несколько очень важных слов. Пойдёмте к Яну.

Сидя за столом, Шубин рисовал на большой развёрнутой салфетке городской пейзаж: трёхэтажный особняк с зашторенными окнами, клёны во дворе с арками и кучи опавших листьев. С ветвей деревьев свисали наклоненные ветром в сторону особняка свадебные ленты. Верхний левый угол салфетки занимала надвигающаяся на дом с клёнами грозовая туча.

За салфеткой на поверхности стола лежали три банковских чека на предъявителя. В двух из них была указана сумма в сорок тысяч евро. В третьем – двадцать.

Войдя, Ольга уселась в кресло. Витольд Аристархович остался на ногах.

– Прошедшей ночью, – начал художник, – я видел во сне терем Ростиполка и ещё кое-что, о чем страшно говорить, но скажу. На пустыре перед теремом – помните, там где когда-то стояла шеренга ветеранов, – я видел свою могилу и цветы за каменным крестом на ней. Много цветов. Такое не снится впустую. Главное, что вид собственной могилы во мне, спящем, вызвал ощущение полнейшей удовлетворённости.

Ян серьёзно выслушал Симановича-Винского.

– Что думаете делать? – спросил он.

– Думаю, моя дорога лежит в Балуйск.

– Один француз, лётчик по вероисповеданию, сказал, что все дороги ведут к людям, и я с ним согласен.

Витольд Аристархович опустился в кресло.

– А я – нет! – резко сказал он. – Все дороги ведут на небо. Это видно невооруженным глазом – вспомните, как в поле они сливаются с горизонтом. Пришла пора прощания, друзья. Мне обязательно нужно придти к своей могиле. В принципе, именно с этой целью я и покинул Новую Выставку. Небо даёт последний шанс. Если пропущу и его, моя дорога будет вести в никуда. Судя по сну, время ещё осталось, но тратить его на приключения уже нельзя. Вы молоды, у вас иной путь.

– Что ж, – согласился Шубин, – пожалуй, вы правы. Идите. Но помните – если ты нужен людям, то и Богу пригодишься.

– Это смотря каким людям.

– Тех в счёт не берём.

Ольга вскочила с кресла.

– Как-то очень уж быстро всё у вас получилось. Неужели вот так и расстанемся? Почему нельзя жить вместе? Почему мы постоянно сами себе придумываем жизненные трудности? Приснился сон, поговорили десять минут и всё – теряем дорогого человека! Я не хочу жить без Витольда Аристарховича!

– Поехали в Балуйск, – предложил художник. – А что? – купим дом и заживём припеваючи, деньги есть.

– Я согласна, – серьёзно сказала Ольга.

– Припеваючи у вас уже не получится, – вздохнул Шубин.

– Я неверно выразился.

Шубин подошел к окну.

– Наша извечная беда в разности дорог, – сказал он, глядя за стекло. – Моя – сейчас ведёт в Петербург, и я тоже не могу с неё сойти. Тридцатое октября я обязательно должен провести на лавочке в петербургском сквере. Берите чек и будем прощаться.

 

V.

Чтобы постичь величину России, нужно проехать в поезде от Брянска до Владивостока. К десятому дню пути она покажется бесконечной.

– Ян, не кажется ли вам, что сейчас, когда рядом нет Витольда Аристарховича и трио превратилось в дуэт, изменился акцент наших отношений? – спросила Ольга, уперевшись локтями в край откидного столика в купе спального вагона идущего на запад поезда.

– Я думал о том, что Россия отличается от Соединённых Штатов в первую очередь тем, что у нас Дикий Восток, а у них – Запад; вот и движемся, развиваясь, мы – к восходу, они – к закату. Диаметрально разные направления. Причём тут новый акцент в отношениях? О чём вы говорите?

С каждым приближающим к Петербургу километром дорога добавляла Шубину задумчивости.

– Сейчас объясню. Не могу точно подобрать слова. Пожалуй, в воздухе повисла недосказанность. Сейчас я очень остро её чувствую. Будто с уходом художника компания разделилась по половому признаку – сказала Ольга.

Ян засмеялся:

– Ага, в нашем детсадике девочки вдруг поняли, что они девочки?

– Что-то вроде этого.

– Ольга, предлагаю этот разговор отложить на некоторое время. Прошу вернуть мне бесполость на пару недель. Уверяю вас, не больше.

– Хорошо, – согласилась девушка. – В таком случае, давайте просто поговорим. Надоело ехать в тишине. Расскажите, к примеру, что вы хотели сказать стихотворением «Молчание»?

Шубин внимательно посмотрел на неё.

– Рад, что вы спросили об этом. Архипелаг Свечи. Свеча – основной символ человека. Её огонь – отлетающая каждый миг душа; воск – капля за каплей стекающее к земле тело. Зажигая свечу перед иконой, человек отдаёт себя Богу – для тебя, Господи, огонь души моей. И летит тепло и пламя к Небу, и уходит воск к земле, превращаясь в лужицу, которая послужит для создания новой свечи, коли посчастливится ему пролиться в нужном месте. Чем сильнее горит свеча, тем короче её жизнь. Чем больше тепла уходит к Небу, тем скорее разливается лужица по доскам иконостаса. Тут следует помнить, что далеко не все свечи горят перед иконами, есть и такие, что освещают игорные столы, даже если игра их свеч не стоит. Обратите внимание на сходство звучаний «осветить» и «освятить», но не всякий свет – святость. Молчанием я назвал время, когда нет огня. Не горящая свеча почти вечна, она будет припадать пылью на дне комода, пока хозяин, неосторожно уронив башмак, не разломит её в нескольких местах. Ну, а суть молчания конечно же в том, что все наши огни кто-то постоянно пытается, если не потушить, то по крайней мере принудить к тлению. Поэтому горение есть борьба. Поэтому молчание чаще всего хорошо оплачено – деньгами, видимостью любви, химерой власти, недолговечными победами и прочей позолотой, которая так идёт свече, пока она не превратилась ещё в ушедшее к Небу тепло, либо не погибла, разломившись под тяжестью упавшего башмака.

Ольга убрала локти со стола.

– А вы… то есть ваша свеча сейчас горит или нет?

– Конечно же, нет. Моя свеча каким-то непонятным мне образом потушена. Ищу спички, или чем там зажигаются свечи? Но вернёмся к злободневности. Должен предупредить, что Питер может многое изменить, в нашей жизни. Есть у меня такое предчувствие. Может случиться, что к Николаеву-младшему не поедем.

– И отлично. Признаться, не по душе мне затея с автомобилями…

– Что же будем делать?

– Махнём рукой, и забудем.

Ян задумался, крутя в руках желтый подстаканник. В молчании прошло несколько минут.

– Что ж, – наконец сказал он, – так тому и быть.

 

Московский вокзал Санкт-Петербурга мгновенно переместил Шубина и Натковскую из надоевшего поезда в праздник начала Невского проспекта.

– Посмотрите на эти здания, Ольга, – широким жестом указал Ян на старинные дома по обе стороны проезжей части, стоя лицом в направлении Зимнего дворца, – суток не хватит, чтобы перечислить имена всех великих людей России, живших за их стенами.

Натковская посмотрела на дома, однако спросила не о них:

– Ян, зачем вы обещали вывести нас к залитому солнцем порту?

– Хотите сказать, что не вывел?

– Ну…

– Дело даже не в том, вывел или нет. Просто отрезок жизни, в котором человек искренне верит, что в конце пути его ожидает залитый солнцем порт, наверно, и называется счастьем. Но кто сказал, что мы уже пришли? Утопите печенье в чае. Всё впереди, вахмистр! Мы потеряли в боях писаря. К счастью, отряд заметил потерю бойца. Будем надеяться, что он обретёт покой на склоне лет. Мы сошли с пути лишь на мгновение, завтрашний день – тридцатое октября – я проведу в одиночестве на лавочке в сквере у Фонтанки. Не больше. Путь не окончен. Можете по-прежнему считать меня рекой. Вы бывали в Петербурге?

– Не приходилось.

– Значит, завтрашний день проведёте в экскурсиях по городу. Советую не бродить в одиночестве, а найти экскурсионный автобус или катер, здесь их множество.

 

VI.

На площади перед входом в сквер стояла трибуна, над которой возвышался нервный человек средних лет.

– Наша постсоветская демократия – это кастрированный социализм! – кричал он. – Социализм, из которого насильственно убрали всё хорошее, а освободившееся место по законам физики заполнилось сильно выросшим плохим. Пройдёт и это!

Под трибуной стояла небольшая группа пенсионеров. Пешеходы на площади проходили мимо, не поворачивая голов в сторону оратора.

Ян с минуту стоял, слушая, затем поднял воротник демисезонного пальто и вошел в арочные ворота сквера.

 

Лавочка исчезла. На месте, где она находилась в прошлом году, всё тем же прямоугольником поворачивали бордюры и стояли две мусорные урны, но между урнами светилась отвратительная хорунжему пустота.

Шубин вошел в пустой прямоугольник.

– Последнее сгинуло, – сказал он вслух. – Что теперь?..

В нескольких метрах, за высокими стрижеными кустами послышался быстрый шорох и раздался знакомый произношением каждого звука голос:

– Яша!

Шубин одним движением руки опустил воротник, перепрыгнул через угол бордюра и побежал в направлении голоса, закричав на бегу:

– Постойте. Я здесь!

Из кустов выпрыгнул огромный для собаки этой породы ризеншнауцер. Увидев бегущего Яна, пёс сделал три больших прыжка, упал испачканными в грязи лапами на его грудь и в собачьем восторге стал лизать лицо хорунжего длинным розовым языком, роняя слюну на галстук-бабочку в ярко-желтую крапинку.

– Яша, нельзя! – через кусты пробиралась рыжая девушка в длинном кожаном плаще.

– Марина… – гладя голову пса, устало произнес Шубин.

– Витька!.. – выдохнула Марина и ошарашено остановилась. – Господи, мы тебя уже похоронили! Где ты был?..

– Выступал в роли собаки.

– Из-за свадьбы ушел?

– Не знаю. Не думаю.

– Тут издатели… Тебя всем Питером искали, «Спас»… Элька авторские права унаследовала. Переиздают.

– Пустое.

 

Трехэтажный питерский особняк стоял за тремя клёнами.

Ян издали внимательно осмотрел каждое дерево, затем подошел и притронулся рукой к серым ветвям.

– Смелее, Ольга, – сказал он чуть приотставшей девушке. – Мы должны войти в эту дверь. Дорога в будущее лежит исключительно через неё.

– Кажется, входить боитесь вы, – заметила Натковская.

– Есть немного…

На обитой коричневой кожей двери последнего этажа висел почтовый ящик с надписью «кв.15 Виктор Горянский».

– Это – вы? – спросила девушка, прочтя надпись.

– Нет, – полушепотом ответил Шубин и, подумав, добавил, – это мой псевдоним.

Первое, на чем остановился взгляд в открывшейся взорам девушки и хорунжего большой комнате с окнами на голые клёны и черную сетку дикого винограда, была фотография бравого казачьего офицера с лихо закрученными усами на шубинском лице и папахой набекрень. Фотоснимку исполнилось без малого сто лет: в углу виньетки стоял штемпель «г. Кайластуй, 1906 год». Под фотографией висела боевая сабля с надписью «Ротмистру Якову Горянскому за оборону Порт-Артура». Клинок сабли был на треть выдвинут из ножен. «БЕЗ НУЖДЫ НЕ ВЫНИМАЙ» – гласили выгравированные на нём слова.

– Видите, я же говорил – весь в прадеда, – указал Ян на фотографию казака.

– Всё-таки Горянский, – печально сказала Ольга…

– Утверждать не решусь.

На письменном столе лежала стопка листов рукописи с выполненным красным фломастером заглавием «Спас на крови – 2».

Ян двумя пальцами брезгливо перевернул листы. Роман был не закончен – текст обрывался на середине диалога. Последний абзац Шубин прочитал вслух:

«Григор крепко пожал руку Бене и сказал:

– Иди, Олег, и помни, что Соболя мы не можем сбрасывать со счетов. Конница с фланга, пожалуй, страшнее, чем боевые слоны в лоб…».

– Боже, как идиотски просто! Пять лет я строил теории, одну сложнее другой, и из чего? – из вот этой мелкой нелепицы!

Отодвинув лежащую на подоконнике скрипку с оборванной струной и стоящую рядом с ней фотографию балерины в черной пачке, хорунжий открыл окно и, не размахиваясь, швырнул рукопись в начинающий литься на Петербург холодный октябрьский дождь.

 

                                                                 ЭПИЛОГ

 

Утром визжала свинья. Визжала, точно её резали. Резкий захлёбывающийся крик исходил из расположенного за зданием отреставрированного терема Ростиполка Строителя хлева.

Витольд Аристархович проснулся, осенил себя крестным знамением, сонно пробормотал:

– «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», – вылез из-под одеяла, облачился в латаную рабочую рясу. – Иду, Васька, иду, голосистый ты мой, – крикнул он в направлении окна и, захватив два приготовленных с вечера ведра помоев, вышел на пахнущую первой зеленью весеннюю улицу.

Братия организованного в конце прошлого года монастыря разбрелась по сверкающему свежей краской двору, занимаясь утренними работами.

Выйдя из хлева, Витольд Аристархович поставил пустые вёдра на землю и подошел к двум молодым послушникам.

– Как бытие, голуби? Обвыкаетесь? – бодрым голосом спросил он.

– Курить хочется, – пожаловался один из послушников.

– А как ты хотел? Я вот свиней полюбил, ты курить бросил – дорога в Вечность капризов не предусматривает.

– Сколько вам лет, отче?

– Называй братом, мы в одном звании. Можно сказать, в июне год исполнится. Надеюсь к тому времени свою первую икону закончить. Давеча эскиз смотрели – отец Павел остался доволен. На днях ожидаю посылку из Санкт-Петербурга с красками, а то здешними только лозунги писать…

 

В четвёртом часу утра над Луковым бушевала первая гроза.

Задержавшиеся до середины апреля небесные бури, дорвавшись, наконец, до соприкосновения с землёй, неистовствовали с особой силой, вгоняя кривые иглы молний в молодую невысокую траву.

Что творилось снаружи выкрашенных в прошлом году стен, никто из жителей деревни в точности сказать не мог: хотя спящих в этот ранний час в деревне почти не было, однако охотников выйти из избы и оказаться один на один с разбушевавшейся стихией не находилось. И пустые улицы без свидетелей яростно отдавались ливню, обхватывая его скрюченными руками серых плетней; выплёвывая во дворы и огороды плоды своего предутреннего соития – смешанные с глиной и дорожным мусором потоки воды: Природа зачинала новую садово-огородную жизнь.

В сенях одного из домов сидели двое: согбенный старик в нательной фланелевой рубахе над спецовочными брюками и мужик за тридцать в синей майке, застиранных коричневых трусах в крупную горошину и вырезанных из изношенных кирзовых сапог тапочках-шлёпанцах, одетых на босую ногу. Старик, сидя на невысокой скамейке, тихо дремал, опустив голову на впалую грудь. Мужик, опустившись на корточки, нервно курил и поминутно сбивал несуществующий пепел самокрутки на пол.

– А ить сей год, пожалуй, уродится, – сказал мужик после очередного раската грома, отвлекая мысли от событий в избе, и указал самокруткой на улицу за дверью.

– Бог даст, – открыв глаза, согласился старик. – Первый гром на распустившийся лист – к урожаю.

– Эт хорошо, – мечтательно зевнул мужик. – На осень малому фундамент под избу заложу.

– Дурень мыслию богатеет. Может, девку твоя родит?

– Нет. Сын будет, точно знаю…

За закрытой дверью раздался крик новорождённого человека.

Забыв затушить выпавшую из рук самокрутку, мужик вбежал в комнату.

В руках повивальной бабки кричал младенец мужского пола. Рядом, лёжа на кровати, вымучено улыбалась гордая и счастливая роженица.

– Что я говорил?! – закричал мужик в направлении коридора. – Пацан! Не обманул монах!

Пошел к новорожденному. Тот замолчал.

– Быть тебе, человече, Яковом!

Откликаясь на только что присвоенное имя, младенец открыл беззубый рот и заверещал с неожиданной силой.

Над избой ударил гром, окна осветились сварочной вспышкой молнии.

Новорождённый Яков мгновенно умолк, уставив глазёнки на потолок – туда, где за замешанной на конском каштане глиной и досками в ночном небе бушевала гроза, – дважды моргнул и удовлетворённо пискнул.

 

На околице, вытекая из неровно обрывающихся улиц, три ручья соединялись в один мощный грязевой поток. Поток огибал крайнюю, стоящую на отшибе избу с пулемётом на чердаке и, прорезав двор, терялся в полях, унося на себе скопившуюся за зиму в деревне грязь.

Одна из плывущих по двору досок развернулась поперёк течения и поднятым концом ударила по ведущей на чердак лестнице. Пулемёт задрожал, накренился, соскочил лапой с доски и рухнул вниз. Не успев завершить полный оборот, он приземлился на переднюю часть; половина ствола вонзилась в размокшую землю. Через миг рядом плюхнулась резиновая калоша.

К рассвету ливень закончился и вода ушла со двора, оставив одинокие лужи, кучи принесённого ручьями мусора и торчащий к небу приклад ручного пулемёта, в котором не было никакой схожести со старым эрдельтерьером.

Далеко-далеко от поверженного пулемёта, в спальне квартиры на третьем этаже старинного петербургского дома Ян Шубин перевернулся на бок и обнял лежащую рядом Ольгу. Хорунжий спал. Ему снились задумчивые всадники в белых одеждах, которые, подъехав к реке, сошли с лошадей и, черпая ладонями, пили чистую воду. Кони стояли рядом, но назвать группу этих мирных серьёзных мужчин конницей было никак нельзя.

 

Февраль 2001 – июнь 2002