Влад ЧЕРЕМНЫХ. ГЕРОЙ МИХАИЛА ТАРКОВСКОГО. Заметки на полях повести «Полёт совы»

Автор: Влад ЧЕРЕМНЫХ | Рубрика: КРИТИКА | Просмотров: 355 | Дата: 2017-02-08 | Комментариев: 1

 

Влад ЧЕРЕМНЫХ

ГЕРОЙ МИХАИЛА ТАРКОВСКОГО

Заметки на полях повести «Полёт совы»

 

Начало показалось просто бегством. “Успокоюсь, окрепну” – это виделось отговоркой. Герой объясняет свой отъезд в глушь: ”Моё решение работать именно в таком месте, кроме желания набраться силы и разгладить душу простором, было вызвано желанием отпоиться этим взваром незыблемости, вековечно питавшим нашу литературу”.

Город зажёвывал очередного человека своими правилами в погоне за “успешностью” и ноющей, как зубная боль “толерантностью”. Как из чумного барака он рванулся на волю. Что тут нового? Ну, ещё один отшельник, искатель душевного покоя появился... но царапнуло: “времени-то нет на расследование” – это герой о разрушителях России. Может быть тут не бегун-совестник, он что-то смочь хочет? Переживает: “покой, тишина, разговор с тайгой…”, “картина чудная” – “обветрится”, “не дай Бог, сорвётся с гвоздика” картина эта.

А дальше он пишет картину эту и детали уж не покойные, а всякие и такие давешние, родные слова, которыми мы в городах перестали говорить, и люди тоже вроде забытые, как сквозь дымку времени узнаёшь их, а потом понимаешь, они не забытые, они очищенные, одна только сердцевина их крупными, точными мазками выписана. Мы и в городах таких людей видим, может и сами такие, только зараза эта сбербанковская уши заткнула и сердца суетой треплет – не видим и не слышим друг дружку, только изредка заденем плечом, в глаза глянем – свой-чужой… и дальше бежим не знамо куда. А Михаил Тарковский поместил героя своего в “лабораторию”, там чисто и всё насквозь видно, как на ладошке. Люди там живут, детей растят, и не треплет их суета большой земли. Хотя как раз они-то и живут на большой земле, которая и фильтрует нетвёрдость жизни.

Где они? “На обочине дороги”, по которой гонит автобус, или их-то путь самый главный? Сойти к ним с автобуса, пойти рядом? Чтобы что? Помогать Эде выталкивать его аэросани с кедровым пропеллером – благо, что “лопостя” у него с собой, целая поленница? Или впрягаться в любое дело и прослыть человеком добрым и покладистым? Учеников людьми русскими делать вслед за миром, в котором они живут? Но мир-то этот меняется. Мужики уж на “Вихрях” не ходят – им японских зверюг мало. А там, за горами горят огни, бесшумно текут электронные деньги, и за те деньги покупается всё!!! И тело, и душа. Что скажет Колька, попав туда: “Ты мне врал! Я сильный. Я хочу взять это”.

Вот и всё – “лаборатория” кончится. Герой кидается убеждать Валентину Игнатьевну – директрису школы, Лидию Сергеевну – информатика, Екатерину Фроловну – химия, как же учить надо детишек – жарко убеждает, даже отчитывает. А глаза у Екатерины Фроловны, когда снимает очки, “огромные”, “босые и мокрые” и говорит она: ”детишки… невозможные – …аж прослезилась”. Вот такой искренний, наивный герой в “лаборатории”, которую создал автор. Кажется, что Михаил Тарковский применил тот же приём, что Грибоедов, – пред нами Чацкий, только наоборот. Ему не карета, ему “ветка” необходима – до самого края, чтобы на озеро выйти, ширь его увидеть, звуками и запахами наполниться и силу набрать. “Лабораторный процесс” продолжается, впитывает герой с воздухом, с каждым словом, с пожатием рук силу земли нашей и ложится эта сила на прочный фундамент, который дала Сергею его бабушка. Ах эта “баушка”, как зубами скрипят на наших “баушек” интеллектуалы без рода и племени и брошюрами своими хотят оторвать корни наши.

Реакция пошла, забурлила субстанция и вот уже несётся собачья упряжка через посёлок, и Валентина Игнатьевна невозмутимо провожает гарцующего коллегу, и Баба Катя падает на колени учителя в “однорукую полу-охапку”, и под истошный бабкин мат несётся караван, и весь посёлок уже говорит: свой. Хохочешь взахлёб, словно сам идёшь по посёлку и видишь эту картину...

Микроскоп устанавливает фокус, вот тут перед тобой, как на предметном стекле, встаёт герой – чистый, без замутнений и погрешностей. Только для пущей чистоты Тарковский добавляет в процесс коньячно-самогонной смеси – чуть-чуть, как из пипетки…

Отвожу глаза от окуляра и смотрю на телевизор в углу. Слышу мелодию из знаменитого “Доживём до понедельника” и вижу внимательные глаза в очках учителя истории. Илья Семёнович – эталон учителя уж почти полвека. Ах, как все вздыхали по нему, и влюблялись, и в пример брали, и мечтали о таком учителе для своих детей. А он полюбить даже не мог. Он жил с мамой, водку в одиночестве пил, рефлексировал и шарахался от жизни. Рядом ходили женщины, их целый город, а две ждали от него действия. Молоденькую учительницу английского языка учитель истории боялся – погоня за успехом молодых его пугала, а взрослая учительница русской литературы была ниже его исканий. По Светлане Михайловне как серой краской мазнули – ни румянца Наташи Ростовой, ни Сатинского вопля о Человеке – просто серость. Кем мы восхищались полвека?! Учитель Истории нашей Родины своим ученикам приводит в пример офицера, изменившего Присяге… Глаза, глаза, ребячьи глаза... Через тридцать три года мы сдадим нашу Родину.

Но метроном стучит, в “лаборатории” творца рождается тот, кто под самодельные безе Валентины Игнатьевны произносит свой Манифест, Манифест Русского учителя: Так вот, патриотизм – это когда в твоей беспутной головизине всё не наразно, не порозь, и даже не в кучу, – а в жгут, в самый что ни на есть кишошный, совокупный и многоипостасный… э-э-э… жгут-плетенец!”.

И ещё: патриотизм – “когда чувствуешь Россию исключительно в совокупности всех её прожилин, пространственных, временных, хозяйственных, духовных, военных, воспитательных, научных, художественных и всяких разных, и пренебрежение хоть одной из этих жил-арматурин грозит ампутацией России”.

Так хотелось крикнуть тому учителю истории, да и всем нонешним: “Ты пошто ж такой-то? Пошто ж в века-то наши не заглядывашь? Думашь, там одно околеванне? Да там свет немеркнущий…”. Сергей и крикнул, отчеканил: “Будешь мерить судьбу Жениным подвигом – всё на место встанет. Аминь”. Это Герой о солдатском, гражданском подвиге воина Евгения Родионова, казнённого врагами за отказ снять нательный крест.

Вот какого Героя создал Михаил Тарковский – цельного, твёрдого, молодого.

Всё, скатерть сдёрнута со всеми прошлыми фантазиями под стол. Пред нами встал Герой просыпающейся России... пусть ещё спящей, но глубинные соки уже бродят и глаза ребячьи уже ждут его.

“…долбанный петух! – орёт Эдик-Циалковский с порога. – У меня аэросани встали… Аварийная ситуация...”. Как силу-то замурованную в мир вывести? Герой, там за стенами “лаборатории”, за горами и реками, мир больной – туда твой путь.

Как бактерия живительная, чистоту вод от нечисти спасающая, должен устремиться Герой в мир и за ним должны пойти ученики его, такие, какими вылепит он их и люди будут голову поднимать и наконец зададут себе, произнесут громко, среди суеты и тлена простой вопрос: “что значит быть русским?” – и отвечать делами будут.

Разве создатель для гибели слепил своего Героя? “Вам ещё до директора дожить надо”, –  говорит Герою всё понимающая Екатерина Фроловна. А мы скажем: Серёга, тебе ещё влюбиться надо, и тебя полюбят, и ещё долгая жизнь впереди.

Создатель закалял своего Героя в озере заповедном, чтобы Герой полярной совой бесшумно пронёсся в наш мир, и чтобы Колька пошёл за ним, и чтобы мы пошли за ним.

 

P.S.

Как фильм нужен про то, что сделал Михаил Тарковский, просто до краю нужен. Не продажные “Сталинград” с “Притяжением”, а фильм, которым пить – не напиться, и меняться захочется, и жить.