Алексей ШОРОХОВ. ВОЗМУТИТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРНОГО НЕСПОКОЙСТВИЯ. О повести Михаила Тарковского

Автор: Алексей ШОРОХОВ | Рубрика: КРИТИКА | Просмотров: 734 | Дата: 2016-12-01 | Комментариев: 2

 

Алексей ШОРОХОВ 

ВОЗМУТИТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРНОГО НЕСПОКОЙСТВИЯ

О новой повести Михаила Тарковского «Полёт совы»

 

Все любят Михаила Тарковского. Во всяком случае – хвалят. Даже Дмитрий Быков и Захар Прилепин. То есть неофициальный официальный писатель и официальный официальный писатель номер один сегодня. Ну, в смысле – два номера…

А у писателЕй (по Тарковскому) такое единодушие редкость. Поэтому стоит насторожиться.

И настороженно прочитать его новую повесть «Полёт совы», опубликованную в «Нашем современнике». Очень настороженно.

Приём себя оправдывает буквально с самого начала. Во-первых, потому что Тарковский начинает выдавать врагам наши тайны. Враги-то, они люди довольно простодушные, и решили, что если великую русскую литературу не замечать и не пропагандировать, то она сама и загнётся. Как бы… Ну, для верности нужно ещё поддушить в объятиях всякого рода литературных премий. А чтобы совсем наверняка – поставить сестру олигарха присматривать. И внука классика приглядывать. То есть птица не пролетит и зверь не проскочит! Граница на замке.

Не тут-то было! Тарковский нарочно, даже я бы сказал издевательски и совершенно бесцеремонно делает героем своей новой повести учителя литературы, заметьте – не байкера, не члена Ночной хоккейной лиги, не даже успешного журналиста, а учителя! Да ещё русской, видите ли, литературы. Факт вопиющий. Потому что приличные люди уже привыкли за последние двадцать лет читать о приличных людях! А у Тарковского – про учителя. Так до слесарей и трактористов скоро докатимся. Или до гарнизонных старлеев!

Но этого мало. Герой Тарковского ещё и непростительно молод – ему тридцать лет и, что хуже первого: он смеет в таком-то своём возрасте мучиться известными русскими (то есть вечными) вопросами. Я думаю, писателю простили бы ветхую чеховскую старушку-словесницу или несгибаемую сталинистку с «Как закалялась сталь» на ночном столике. Однако молодой (!) деревенский (!) учитель русской литературы, да ещё и в Сибири – это возмутительно!

Но Тарковский продолжает возмущать дальше! Приличные люди к нему вроде бы притерпелись за последние лет десять-двадцать. Ну, пишет про Сибирь, про охотников, кулёмки там, соболя всякие. Экзотика. Этнография. Привезут десяток-другой гансов – мишек пострелять, водки попить, а тут вам Тарковский и духовность.

– Как, тот самый?

– Я-я, натюрлих! Давай ещё по одной за мир во всём мире и Сталинград!.. А чё это ты после слова «Сталинград» бледнеешь? А-а, дедушка… Ну бывает-бывает…

То есть взял и обманул. Бдительных наших. Не писал, не писал о политике, и вдруг на тебе – сначала повесть «Тойота Креста»! Чё-то у вас там в москвах – совсем просто не то чё-то! От слова совсем!

А теперь и «Полёт совы».

И ведь хорошо пишет – не оторвёшься! Даже Быков оторваться не может – забил на всё, ночной эфир в «Эхе Москвы» и ночной клуб «365 оттенков интеллектуального» забросил. Читает. Тянется к русскому миру. Тоскует даже…

Хочет приобщиться к великому. У них это хорошо развито – чувство великого… Особенно у женщин…

А Тарковский продолжает…

И мысли-то у него такие простые и правильные, прям хочется в администрацию президента занести, положить где-нибудь (ну там, промеж зелёных бумажек с этими самыми). Чтобы прочитали.

Да боязно. Вдруг «смена элит» уже произошла. Схватят за руку и спросят:

– Твои бумажки?

– Одна моя…

– А где одна, там и две!

И упекут недалёкого правдоруба до конца дней руководить литобъединением в Магадане. Я, может, и не против, но…  Семья большая, дети растут, московские уже, тепличные… Да и новые вещи Тарковского почитать опять-таки хочется. Поэтому ничего я в АП относить не буду, а лучше так напишу.

 

* * *

Главное, что отличает Михаила Тарковского от подавляющего большинства современных ему русских писателей – это то, что свою правду он не проповедует, а исповедует. Что роднит его с писателями несовременными, такими как Гумилёв, Толстой (увы), Чехов, Лесков, Гоголь… Нельзя не добавить и Александра Сергеевича («Мой идеал теперь хозяйка, И сам большой, и щей горшок…») О чём бы это? Да об извечном стремлении подлинных русских писателей жить так, чтобы писательство и собственная жизнь не разбегались в разные стороны, чтобы правда написанного слова подкреплялась правдой проживаемой тобой жизни.

Максимализм? Да. Но именно он даровал нам Толстого и Гоголя. Не всё получилось? Или совсем не получилось? Титаны надорвались? Но именно такое «поражение» оказалось больше всяких «побед». Потому что это – евангельское поражение. «Аще зерно не умрет, не принесёт плод свой…».

Приличные-то люди уже давным-давно развели литературу и жизнь, и не парятся. Потягивают коньячок, многоопытно улыбаются. Литература одно, а жизнь совершенно другое. Такое уже было: и в прошлом столетии, и в позапрошлом. Писали поэмы об Ильиче и давились за джинсами в ГУМе, рыдали о доле народной и проигрывали в картишки деревни с мужичками. Было такое, было. Нас не удивишь.

Я уже не говорю про русскоязычную литературу – ею вовсю и давно занимаются маркетологи, культурологи и косметологи. От слова «косметика», а не «космос» (чтобы не подумали).

Но и с так называемой «русской» – сегодня не всё ого-го. Далеко не всё.

Вот с «патриотизмом» и «православием» всё ого-го, с «проповедничеством» тоже. А с исповедничеством – увы. Кого вы знаете из ­патриотов (что литературных, что номенклатурных), кто бы не отмазал своих драгоценных дитятей от армии? Я кроме Проханова не знаю никого. Знаю ещё сыновей русских генералов (не путать с «генеральскими сынками») Пуликовского, Шпака, Аношина и других, сложивших головы в Чечне (вечная им память!). Но это – другая песня. Они-то как раз не «проповедовали» патриотизм, а исповедовали его. «До самыя смерти».

А вот с официозным «патриотизмом» – что литературным, что чиновным – как-то совсем ничего исповеднического и не ассоциируется. Как и с государственным «православием»… Ну не будем же мы всерьёз о наследственном топ-менеджменте в госкорпорациях и о преосвященных джипах в кривоколенных переулках! Надоело уже.

Герой Тарковского (понятно, что и сам автор) тоже напряжённо размышляет и о Родине, и о Православии… Но нерв его размышлений и, что важнее – жизни, как и нерв всей без преувеличения прозы Михаила Тарковского, проходит в другом, его исповедничество – это трудовая правда. В ней – спасение и последняя крепкость России, в ней же и торжество нашего Православия (ибо «Царствие Небесное нудой», то есть трудом, силой «берётся»):

«Откопал яму и, когда таскал глину, так вдруг захотелось читать, что едва закончил умазывать печку, даже не отмыл дочиста руки: глина так и осталась на верхней стороне кистей, в основаниях ногтей. В тепле кисть начало стягивать с такой бережной и спокойной силой, что показалось – трудовая и древняя наша земля пожала мне крепчающую руку».

Это тот самый учитель, Сергей, герой повести, да и во многом сам автор – один сбежал из преуспевающей гимназии и города, другой вообще сбежал (а ведь мог бы спокойно себе и тщиться – тащиться в тщете и суете:  не в Лондоне, так в Москве, давно б уже букеров и нацбестов нахватал!). Но нет:

«Нутром-то я чую, что мужики ближе к какому-то естеству, которое я утерял взамен на некую благоприятную городскую запитку, книжную, образовательную, «современную» (не могу произносить это слово без кавычек). Которой дорожу, в которой себя чувствую чистенько, ладно, вроде как еду в мягком автобусе с большими, в кофейную дымку, стёклами, в то время как мужики шагают по обочине в пыли и солярном выхлопе, но при этом знаю, что земля-то через них говорит, а не через меня, и что на истинной обочине как раз я. И будто кричу сквозь гладкие затемнённые стёкла: я тоже ваш, не отгоняйте меня, я даже вылезу из автобуса со своими хахаряшками, пойду с вами, буду делать что-нибудь скучное, трудное, буду слушаться, буду думать и говорить вашими словами – лишь бы вы меня взяли в дорогу. Во-о-он за те сопки...».

С ними, этими мужиками, совсем непросто, кто не жил в современной русской деревне хотя бы год (а здесь среднерусская ничем не отличается от сибирской) –  вряд ли поймёт. Но Сергей понимает:

«Дочитал «Чудиков» и пришёл к выводу, что читать про них намного интересней, чем с ними жить…».

И, тем не менее, всю эту трудовую правду и весь этот трудовой народ и герой, и автор принимают как великую благостыню, даже – как молитву:

«Так. А теперь повторяй. Громко и чётко:

– Я

    люблю   

                этот

                       народ,

какой он ни есть, зрячий и слепый, пьяный и трезвый, безбожный и праведный, драный и сытый, читающий и пьющий, геройский и равнодушный, молящийся и богохульствующий, стоящий насмерть под пулями и позарившийся на бренные блага, предающий друг друга за кусок хлеба и ныряющий за брата в гущу ледяную и огневую!».

Это – главное. А в остальном: Тарковский как Тарковский. Есть «любовь» – неяркая, скорее акварельная и разведённая. В смысле, любовь главного героя «разведённая» – мать-одиночка Лидия Сергеевна, тоже учительница. «Со взглядами». Есть мужики – добытчики, труженики, правые своей трудовой правотой. Есть изумительные – Енисей, тайга, снег, небо. И всё-всё до боли русское: чудо, баночка варенья от любимой «со взглядами», промысловые собаки, совка, запутавшаяся в изгороди, ледяное дыхание Арктики…

Есть мысли о режиме, которые, уверен, разделяют все 86% населения, оказывающие ему безусловную поддержку:

«Я всё время жду новых ударов, и живу по-двойному: хочу, чтобы всё уладилось, и одновременно пытаю режим на вшивость в надежде, что он проговорится, обнаружит себя во всей красе намерений. А он прячется за простых людей, и даже в его уступках я вижу обман и опасность. Я никогда не предам его пред иноземцами, но в душе не верю в него, как в их же детище».

И даже совсем неожиданные для разухабистой собачьей свадьбы наших либеральных СМИ сравнения нынешнего режима с Иваном Грозным – произнесённые с противоположной, русской, стороны:

«Вот Иван Грозный я понимаю – он с народом был – против бояр… А эти, три-титьки-мать… с боярами… С боя-я-ярами… – протянул он, прищурившись, и  отвернулся, махнул рукой, –  я сра-а-азу понял… Эти с боя-я-рами…».

То есть – против народа…

Но главным остаётся именно она – трудовая правда, которая и помогает русским не склеить лапки ни в раскулачивании и выселениях, ни в войну, ни в нынешнюю смуту. Она, эта правда, не всегда «смиренна», даже напротив – занозиста и ершиста в своей правоте. Может озадачить и культуролога, и литературоведа – и на вопрос «Почему Каштанка вернулась домой?» ответить:

– Хрен ли неясного: у клоуна пахать надо, а стОляр и так накормит…

…Что ещё? Я бы дал утонуть главному герою в конце. Чтобы разведёнка Лидия Сергеевна «со взглядами» обрыдалась над окоченевшим трупом, потому как – что ей, матери-одиночке, без него в этой деревне светит? Чтобы директриса Валентина Игнатьевна локти пообкусала – ибо кто после неё школу сельскую примет? Чтобы мужики – мозолистые и правильные, стояли и шапки мяли – хороший был парень, отзывчивый. И не гордый. Только вот на «ветке», сиречь лодке долблёной, зря охотиться поехал, надо было не оставлять его одного-то, эх…

Думаю, что ранний Михаил Тарковский так и сделал бы. А теперь вот – пожалел, спас своего Сергея. Пусть, мол, мужает, в сознание да ум приходит, и впрягается в русское дело по самое горлышко. Без щелкопёрства и экзотики. В своё. Самое-самое.

Не знаю. Может и годы смягчили автора, а может просто – всех нас без надежды оставлять не хочет.

 




Прикрепленные изображения