Виктор ГОЛУБЕВ. БАННИК. Роман. Книга первая (продолжение следует)

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 125 | Дата: 2016-11-05 | Коментариев: 1

 

Виктор ГОЛУБЕВ                                              

БАННИК

Роман

 

 

Книга первая

Часть первая

 

                                     Лики – как товарищи –

                                     Смотрят понимающе

                                     С почерневших досок на меня.

                                                  В.С. Высоцкий

           

Глава первая

У тройной скалы   

  

Ко второму месяцу новой жизни Лука Банник собственноручно смастерил икону. Учитывая, что таланта к живописи он был начисто лишён от рождения, Божий Лик получился примитивным, если смотреть при дневном свете; жутковатым в сумерках; и совсем уже страшным в темноте, когда Его не видно, но наблюдатель знает, что во мраке Он есть.

Но землянка ожила. И бытие Луки разделилось на доиконное и после.

В доиконном периоде не было ясности относительно будущего. Нельзя было предугадать, к чему ведёт его добровольное затворничество: вырыл землянку, смастерил стол, скамью, лежанку, отодвинул напирающий лес, соорудил какую-никакую изгородь… – и всё! Дальнейшая жизнь упорно не желала приобретать осмысленные очертания. Под иконой же появилась цель и проступила вечность. Лишь огорчало, что деньги заканчивались. После осмотра всех мест, где они могли найтись, оказалось, что наличности хватит, самое большее, на два выхода в свет. Можно было бы заработать ремеслом или подсобными работами, но руки он не использовал на стороне из принципа. Разводить огород Банник не стал: результатов приходилось ждать несколько месяцев, а так далеко в собственное будущее он не заглядывал.

Полностью отрешиться от мира Луке не удалось. Хоть и велико было желание уединиться, до кореньев и акрид дело не дошло – не тот климат. Как ни крути, рано или поздно приходилось собираться, и через лес идти в деревню Малые Корюки за продуктами.

Перед очередным выходом Банник посмотрел на Божий Лик, затем взглянул на свою клетчатую сумку, понял, что она не соответствует его новому образу, и смастерил из старого картофельного мешка котомку. Бороду он давно не брил. Одежду не чинил, и не стирал. К источнику у небольшого озерца, возле серого выпирающего из земли тройным парусом камня, ходил лишь за питьевой водой.

                               

Основной достопримечательностью Малых Корюк был вековой нетронутый лес, который раскинулся в разные стороны на многие сотни вёрст, набегая на видневшиеся по сторонам горы. Деревня развивалась в поиске наиболее удобных для вырубки мест, и действительно корючилась дрожащими изгибами, среди ухоженных лесных обрывов и деревьев в три обхвата: мелкая растительность на окраинах из года в год шла на хозяйственные нужды. Это были очень красивые изгибы. Особенно зимой. Уходящий из деревни в лес санный след давал надежду, что здесь все ещё летают лихие тройки по заснеженным трактам, заливаются бубенцы, и возницы держат путь из Малых Корюк в другие, конечно же, лучшие миры и времена. Но и летом деревня не оставляла равнодушных. Разве можно, стоя у двух красных петухов на воротах последнего дома, без душевного трепета смотреть в темень чащи, и понимать, что впереди за кедрами, лиственницами, пихтами и берёзами сокрыто неведомое?

 

Деревня встретила Луку неласково. Ему всегда казалось странным, что собаки не любят бродяг. Даже самая ухоженная городская собачонка, которая и лаять-то толком не умеет, при виде оборванца обязательно ощерится. Завидев Банника, деревенские псы приходили в бешенство, и дорогу к центру, где находился сельмаг, он преодолел перебежками от одного забора к другому.

 

За последним забором от фонарного столба с громкоговорителем отделился высокий худощавый человек в засаленном спецовочном костюме и парусиновой шляпе.

- Что ищешь, прохожий? – напевно растягивая слова, спросил он.

- Правду, – пошутил Банник.

- Правду? Поверь Ефрему, в Сибири правды нет. Её ещё Ермак Тимофеевич для москвичей стырил.

- Да ну тебя… – отмахнулся от доморощенного философа Лука и зашагал к сельмагу.

 

- Ты кто такой? – лениво спросил немолодой рослый капитан полиции.

С виду полицейский был человеком не злобным, даже располагающим к себе, но форменная одежда добавляла строгости.

Несколько старух возле магазина оживились, и прислушались.

- Группа туристов, – хмуро ответил Лука.

- Шутим? – многообещающе улыбнулся капитан.

Лука промолчал.

- Молчим? – стер улыбку полицейский.

- Человек, кто ещё?

- Это доказать нужно. Документы есть?

- Не с собой.

- А где?

Разговор явно переходил в угрожающую фазу, Лука понял, что дальше грубить нельзя.

- Я – хранитель источника у тройной скалы.

- А я хранитель кутузки у Малокорюковского сельсовета.

«Только не молчать», – подумал Лука, загадочно улыбнулся, склонил голову набок и быстро заговорил утробным голосом:

- Через два года уедешь в город. Дослужишься до полковника. Совершишь подвиг, будешь в нем раскаиваться…

 Банник сбился с ритма, на секунду застыл, и с утробного речитатива перешёл на нормальную речь:

- За прошлое тебя ещё не простили. Смерти перестанешь бояться в семьдесят пять лет. Умрёшь в восемьдесят шесть. То, о чем думал сегодня утром, – пустое, образуется само собой. Кто такая Людмила?

- Моя бабушка, – машинально ответил полицейский.

- Передаёт тебе привет, навсегда освобождает от обещания, уже не сердится, и переживает за Леонида.

- Какой привет, она умерла в прошлом году.

- Потому передаёт через меня, с этого света и написать смогла бы. Чем бабушку обидел?

- Да было дело… – невесело выговорил капитан, погрустнел, развернулся, и зашагал в сторону сельсовета.

- Что обещал? – крикнул ему вдогонку Банник.

- Тебя, дурака, не трогать, – вполоборота развернулся полицейский.

- А Леонид кто?

Полицейский вернулся, и сердито посмотрел Луке в глаза.

- Ты варежку-то закрой!

Старухи яростно зашушукались. Лука вошёл в магазин.

 

Возвратившись на площадь, Банник снова увидел капитана.

- Как тебя зовут? – серьёзно спросил тот.

- Лука. Лука Банник.

Капитан достал из кармана записную книжку, снял колпачок с синей прозрачной авторучки, приготовился записывать.

- Диктуй.

- Что диктовать? – не понял Лука.

- Полное имя, год рождения, адрес прописки, место работы, – полицейский присмотрелся к облику Банника, оценивая возраст, – до пенсии.

Лука продиктовал.

- Кого знаешь в деревне? – пряча блокнот в боковой карман, спросил капитан.

- Никого. С тобой, вот, познакомился. Ну, не считая продавщицу.

- О чем с ней говорили?

- Только о продуктах. Ты тут шпионов ловишь?

Участковый пропустил «шпионов» мимо ушей, минуту подумал и снова спросил:

- А Олег?

- Такого не знаю.

- Олег Ефремов. Под столбом говорили.

- Обычный болтун. Ермак у него счастье украл.

- Понятно. Я – Николай Хорсин. Заходи, если что…

 

* * *

Каждый погожий день на площади девочки играли в классики. Запылённые сандалики старательно топтали асфальт в выполненных мелом квадратах, линии которых в своё время прочертили ещё их бабушки, и старательно обновляли всё новые и новые поколения на протяжении долгих десятилетий. Даже суровые сибирские зимы не могли уничтожить эти квадраты: к очередной весне их наводили вновь.

За прошедшие при новой власти два с половиной десятилетия в политической жизни деревни было всего лишь одно значимое изменение – над сельским советом сменился флаг. Но полной заменой это назвать было нельзя, так как бессменный глава сельской общины Николай Кривонос, за неимением нового триколора, просто пришил к красному советскому знамени синюю и белую полосы.

В остальном Малые Корюки жили, как двадцать, тридцать, сорок и даже пятьдесят лет назад. Благополучные годы сменялись засухами и лесными пожарами. Время от времени приходили похоронки с очередной войны. Женщины рожали стране новых граждан в более или менее равной пропорции к возрастанию числа могил на деревенском кладбище.

Крестьяне работали в колхозе имени Калинина, и приняли за обычную смену названий его замену агрофирмой «Рассвет».

С началом сезона охоты мужики, дружно «захворав», отправлялись в лес добывать мясо и пушнину.

Единственный доступный местным телевизорам канал «Промысел» всё так же передавал сводки с полей и леспромхозов, которые в Малых Корюках привычно не смотрели, ожидая кинофильмов и юмористических передач.

Как везде, в деревне использовались денежные знаки, но самой главной неизменной чертой характеров жителей Малых Корюк было то, что ни один из них никогда, ни при каких обстоятельствах не мечтал стать миллионером.

Возле каждого двора в деревне находился старательно ухоженный огород, благодаря которому время имело свои чёткие границы и определяло порядок желаний: никто из жителей Малых Корюк не ел свежие огурцы в феврале месяце.

И вот, за три года до прихода Банника, в деревне появилась мобильная связь. С ней начались перемены.

 

* * *

Видимо, для ощущения уюта требуется наружный дискомфорт. После знакомства с участковым, впервые за прошедшие три месяца отшельничества, при виде землянки на Луку пахнуло домом. Приветливо качала лапами веток пятиствольная сосна неподалёку от изгороди. Весело урчал ручей, бегущий от камня к озеру. У входа в землянку успела образоваться чуть заметная тропинка, которая знаменовала обжитость двора. Заменяющее скамью бревно отполировалось в верхней его части.

Из леса появилась огромная лохматая собака с чуть заметными признаками предков из кавказских овчарок и, может быть, волков. Она угрюмо пошла на Луку, остановилась в нескольких метрах от него. Взгляд собаки был тяжёлым.

- Тебе бы демонстрации разгонять, – улыбнулся Банник, невозмутимо прошёл мимо собаки, лишь мимоходом погладил её по голове, и скрылся в землянке.

Собака стояла неподвижно. Лука крикнул:

- Так и будешь стоять? Иди сюда.

Собака медленно развернулась, переваливаясь с лапы на лапу, вошла и, не глядя по сторонам, легла у ножки стола, за которым сидел Банник, положив голову на передние лапы. Лука отломил полбуханки хлеба, протянул ей. Реакция была мгновенной: грозно щёлкнули жёлтые зубы, хлеб в мановение ока исчез в пасти.

- Эге, дружок, да с тобой недолго и без руки остаться, – ухмыльнулся Лука и поднял заднюю лапу собаки, чтобы проверить какого она пола. – Значит так: тебя зовут Мухтар. Пищу будешь добывать себе сам, лес большой. Гадить ходи за изгородь, чем дальше, тем лучше. Пока я с тобой разговариваю – это нормально. Начнёшь отвечать – оба поймём, что мне пора к психиатру, так что лучше молчи. Спим по очереди.

Не отрывая головы от лап, Мухтар поднял на него взгляд.

- Шучу. Спим, когда кому вздумается. К счастью, охранять нам нечего.

 

Утром Лука с Мухтаром выяснили, кто в доме главный. Встретившись с псом взглядом, человек долго смотрел ему в глаза. Наконец Мухтар не выдержал и виновато опустил голову.

- Вот так. И запомни: венец природы тут – я!

Пёс лениво зевнул.

 

* * *

Все началось с Лавра. За месяц до развода с последней женой, в первую неделю Великого поста Банник во сне стоял возле гроба неизвестного ему митрополита по имени Лавр. Вокруг были люди в одеждах священников разных чинов и сословий православной церковной иерархии. Сон был очень явным.

Проснувшись, Лука потянулся и сказал жене:

- Не поверишь, такое видел… К чему снятся похороны попа и, вообще, – священники?

- Попы? Кто их знает… Думаю, не к добру.

- Ну а покойники?

- Живыми – к перемене погоды. Оживающими – к оживлению какого-нибудь замершего дела. Церковь – к заточению, попы – не знаю к чему. Не ешь на ночь тяжёлую пищу.

После утренних процедур Банник включил телевизор, и сразу услышал сообщение: «Сегодня ночью на восемьдесят первом году жизни отошёл ко Господу Первоиерарх Российской Православной Церкви Заграницей Высокопреосвященнейший митрополит Восточно-Американский и Нью-Йоркский Лавр». У Луки отвисла челюсть. Не было решительно никакой возможности, чтобы данная информация ночью просочилась техническим способом. Значит, она каким-то недоступным пониманию, мистическим образом проникла в его мозг.

 

Лука Банник был подобен маргарину – ни вреда, ни пользы. Маленький сухонький городской человек шестидесяти пяти лет отроду. Его жизнь проходила тихо и незаметно для окружающих. Никаких потрясений и побед. Работал юристом, иногда случалось и соврать для пользы дела. Чаще вёл судебные процессы в качестве бесплатно предоставленного адвоката. Как привыкшая к цепи собака, он сорок лет ходил по одному маршруту из дома к зданию районного суда и обратно. Даже пенсия не смогла прервать это монотонное хождение. Несколько раз был женат, жены в квартире Луки не приживались.

 Банник происходил из семьи, где родились шесть сыновей, но живых родственников у него не было. Родители прожили обычную нелёгкую жизнь, и ушли в положенный срок. Пять братьев, не испытав счастья, безвременно умерли, не достигнув половины пути, каждый по-своему.

 Так бы оно и катило к закату, но судьба преподнесла сюрприз. Банник знал, что навсегда ничто не даётся. Первых школьных красавиц к тридцати годам ждёт участь борющихся с весом домохозяек. Тихие середнячки с годами становятся яркими сильными личностями. Ранняя удача ведёт к десятилетиям поражений. Слава – к забвению, богатство – к нищете, и наоборот. Беда и счастье неотделимы, как сиамские близнецы. Жизнь каждого человека напоминает метеорологический отчёт за апрель – погоду месяца Пасхи, включая индивидуальную страстную пятницу. Лука диву давался, почему же его бытие на протяжении шести с половиною десятилетий было ровным, как площадь перед папертью?

Второй звонок дали через семь недель. На очередном судебном заседании Лука ни с того, ни с сего ляпнул судье: «Готовьтесь к переезду, Виктор Петрович». Судья был возмущён не относящимся к делу заявлением. Но к вечеру умер. Главное, что Лука не мог понять механизм явления: никаких мыслей в голове, ничего предвосходящего, и вдруг – «Готовьтесь, Виктор Петрович». Как?! Откуда?! Зачем? Да, он был человеком верующим, но то, что происходило с ним, никак не увязывалось с церковными догмами. Грех? Если так, то в чем тут раскаиваться, ведь его-то участия и вовсе не было? В итоге, плюнул и забыл.

Третий звонок, как положено, был последним. На исходе зимы Банник, проходя под пятиэтажкой, вдруг беспричинно остановился, и тут же в двух шагах перед ним, насмерть раздавив трёхцветную домашнюю кошку, на асфальт рухнула глыба льда. Не остановись Лука – немедленная смерть. От такого не отмахнёшься. Если Небеса обратили на человека внимание, уже не оставят. Опять же, если действие от лукавого, то, надо полагать, что по светлому замыслу лежал бы он сейчас, рядом с кошкой, бездыханным праведником под льдиной на мокром мартовском асфальте. С другой стороны, а что если именно лукавый под льдину подвёл, и весь эпизод от начала до конца его рук дело? Но началось-то все с похорон, не кого-нибудь, а церковного митрополита. Проще всего, сказать, что нечистая сила может принять любой облик, но митрополит Лавр, ведь точно, настоящий. Как быть с этим? Понятно, что простой сельский батюшка камня на камне от всех этих доводов не оставит, но где-то в самых глубинах сознания Лука осознавал присутствие светлых сил. Тяжёлые думы поселились в голове Банника... Он явственно чувствовал предначертание, мучился полным неведением к его исполнению, боялся согрешить действием, но ещё больше боялся согрешить бездействием. Ведь загубленный талант тоже – грех. Наконец, не понимая дороги вперёд, решил отрезать пути назад. Продал квартиру. Для верности, пожертвовал деньги на церковь. Прослушал полихронию «Многая лета» в свою честь по этому поводу. Сжёг документы, чтобы возврата точно уже не было. И вышел из города.

Старался идти по сельским дорогам, углубляясь в лес все дальше и дальше. Решил первое время по возможности не общаться с людьми. А там покажет… Лета на исходе, рисковать особо нечем.

 

* * *

Следующий поход в Малые Корюки состоялся раньше положенного срока: Мухтар упорно не желал добывать себе пищу и банниковские запасы закончились за две недели. С первого раза Луке уйти не удалось, пёс увязывался следом.

- Пошёл вон! Там тебя собаки разорвут.

После пятого возвращения Банник сел на бревно и задумался. Затем встал, вынес из землянки постель, положил её у входа, сказал собаке: «Охраняй! Может, дождя не будет», и ушёл. Мухтар послушно лёг возле тряпок, положив голову на грязный матрац, лишь с тоской посмотрел ему вслед.

 

По дороге в деревню лес обволакивал Луку утренними запахами и звуками. Тропа толстым ужом извивалась в зарослях. Одинокий заяц-ушкан, заинтересованно посмотрев на него, ввинтился в кусты. Оторвавшемуся от стартовой страницы яндекса горожанину, поначалу трудно поверить, что главная для него новость текущего дня вовсе не государственный переворот в Буркина-Фасо, а именно этот незатейливый зверёк на дороге. В первые недели отшельничества в голове Банника иногда ещё всплывал интерес к незавершённым процессам покинутого мира. Хотелось узнать продолжение того или иного события. Со временем ему все-таки удалось отделаться от фантомных мыслей и научиться жить, интересуясь ближним окружением. Проникшись дорожными впечатлениями, старик сам не заметил, как первые избы Малых Корюк показались из-за деревьев.

 

Разговор с участковым полицейским не прошёл незамеченным, в деревне Банника ждали. Так уж повелось, в русских деревнях испокон века ожидают дождь, барина и чудо. На первой улице, увидев его через забор, женщина метнулась в дом, минуту была там, выбежала из двора с полиэтиленовым пакетом в руках и побежала следом за Лукой.

- Дедушка, а, дедушка…

- Чего тебе?

- Мужик уехал в Москву и пропал.

Москва навеки поглотила уже не одного зароботчанина и Лука это знал. Знал он также, что может понапрасну обнадёжить женщину, но может и угадать, все-таки шансов на счастливый исход поездки у незнакомого мужика было больше. Решил ответить по-простому, без ухищрений.

- Кому он там нужен, вернётся. Не приставай с глупостями.

Женщина, протянув Баннику пакет, преисполненная надежды вернулась к хозяйству. Поражённый случившимся Лука пошёл дальше. Удивляло, что такие незамысловатые слова оказались способными вселить веру.

По дороге к магазину выяснилось, что магазин Баннику уже не требуется: в котомку перекочевало содержимое семи пакетов, она ощутимо потяжелела. Пророчества не приходили, и Лука говорил первое, что лезло в голову. Банник на них вообще перестал надеяться. С момента падения льдины, за исключением случая с участковым, не было ничего даже отдалённо напоминающего то, из-за чего он покинул общество. В голову упорно лезла мысль, что переезд лишил его не только городских кварталов, но и дара, который оказался до того хрупким, что не перенёс смены обстановки. В разговоре с капитаном Хорсиным проскочило нечто похожее, но за несколько месяцев это случилось один только раз. Нынешние потуги на предсказания больше напоминали не полет над миром с распростёртыми крыльями, а падение с крыши городской психбольницы, с попыткой зацепиться за балкон дежурной сестры на третьем этаже.

Удивляла реакция людей. Люди верили, не смотря ни на что. На вопрос о пропавшей козе Банник сказал: «Под деревом». Невзирая на отсутствие координат, ответ полностью удовлетворил спрашивающих. Мало того, он их даже обрадовал. Казалось, крестьяне готовы пожертвовать козой, лишь бы старец не оказался аферистом. «Эге, да им от меня не коза нужна», – подумал Лука.

 

Под столбом стоял его старый знакомый Олег Ефремов.

- Хорошо за чудеса платят? – лукаво спросил он.

- Тебе бесплатно, брать будешь? – весело ответил Лука.

- Мне без надобности, своих хватает.

- Ты тут и живёшь, под столбом?

- Всё лучше, чем в лесу с медведями.

 

Хлеба в пакетах было недостаточно, и в магазин Банник все же зашёл. Пока стоял в очереди, услышал историю об одном из своих предшественников. Говорила молодая крестьянка:

- В родительской деревне Тихон жил. Народу, бывало… – с самого утра толпа под крыльцом. За сто вёрст к нему ехали. А как-то вечером говорит он своей старухе, иди, мол, жена, ночевать к соседям, меня этой ночью грабить придут. Пошла она…

Незатейливая деревенская легенда раздражала Банника сходством с ним самим. Покупая хлеб, он слушал женщину и сердился, потому что уже знал цену деревенским чудесам. Раздражало также и то, что она нарочито громко говорила, считай, о нем, в его присутствии. Да, рассказывала бы хоть из желания подтрунить – это ещё, куда ни шло. А то ведь явно старалась понравиться, кичилась знакомством с предметом, выражала доверие – вот что бесило. Не дослушав, Лука вышел из магазина.

 

На площади прохаживался знакомый капитан.

- Здравствуй, Банник, – хмуро сказал он.

- Здравствуй, Хорсин, – без энтузиазма ответил Лука.

- Домой идёшь?

- Домой, больше некуда.

Капитан внимательно посмотрел на него, помолчал и заявил:

- Ну, пошли. Посмотрим.

- Пойдём, чего уж там, – согласился Банник и остался стоять на месте.

- Чего стоишь? – удивился полицейский.

- Ничего не стою. Догоняй.

- Догоню.

По дороге к скиту Луку терзали тревожные мысли. Как юрист он понимал, что проверка документов вполне может закончиться арестом до выяснения личности. «Идиот! Зачем я их только сжёг?! Разве так пути назад отрезают? Сейчас не хватало ещё за нелегального мигранта сойти», – думал он, спиной чувствуя взгляд полицейского.

Капитан шёл сзади на приличном расстоянии, видимо в силу каких-то должностных инструкций. Но содержимое котомки разделили на две части, благо, пакеты Банник не выбросил. Это немного успокоило Луку: помогает нести, может и обойдётся.

 

Мухтар не любил власть. Увидев полицейскую форму, он угрожающе зарычал, опустил голову и пошёл на Хорсина. Тот спрятался за Банника.

- Угомони собаку, Лука.

- Извини, Николай, мы с ним не настолько близко знакомы.

Но все же скомандовал псу:

- Мухтар, свои!

К удивлению обоих, тот успокоился и принялся обнюхивать капитана, который немедленно ответил ему взаимностью – достал из пакета кусок банниковской домашней колбасы и, рискнув рукой, не бросил, а отдал собаке. Луке не понравилось столь вольное обращение с его едой, но, стараясь не испытывать судьбу, он промолчал.

Обойдя двор, Хорсин заглянул в землянку, умылся у источника, подошёл к бревну, спросил:

- Я посижу тут?

- Сиди, конечно.

- Ты иди, занимайся своими делами.

Банник ушёл в землянку, где принялся распределять на хранение принесённые из деревни продукты.

Капитан сидел долго. Он зачем-то очень внимательно разглядывал детали скита. Несколько раз вставал, снова уходил к источнику, обошёл круг за изгородью, осмотрел близлежащий лес. Наконец заглянул в землянку, сказал:

- Пойду я, – и, не прощаясь, зашагал в сторону Малых Корюк.

Мухтар предательски увязался за ним.

«Предатель», – сказал сам себе Банник по поводу пса, и облегчённо вздохнул: до самого ухода полицейского он ждал от него подвоха. «Как беззащитен человек, сколько у власти поводов обосновать виновность, как подвластен, – думал Лука, – казалось бы, живу в лесу, никого не трогаю, ну кому какое дело, кто я и откуда? Ан, нет – прямо в роддоме регистрируют. Птица не пролетит».

Через двадцать минут вернулся Мухтар. Увидев его, Банник извинился:

- Прости, друг.

 

* * * 

В Малых Корюках все расходящиеся от центральной площади дороги с окончанием улиц не заканчивались, но сужались, темнели и терялись в лесу.

Через два месяца после появления Банника, по одной из таких дорог в деревню вошёл городской мужчина среднего возраста в джинсах и серой футболке с длинными рукавами и надписью «Life is not a bed of rose» на груди. Он был давно не мыт и исцарапан ветками, что указывало на проделанный длинный нелёгкий путь. Минуя извивы малокорюковских улиц, пешеход несколько раз задумчиво повторил слово – «интересно». На его правом плече висела большая чёрная сумка, с левого – свисал ноутбук. Поравнявшись со столбом возле токарной мастерской, он услышал дежурный вопрос, всё так же сидящего под столбом, Олега Ефремова:

- Что ищешь, прохожий?

- Ночлег, – коротко ответил мужчина, опуская поклажу на землю.

- Ночлег? – разочаровано переспросил токарь. – А правду? Недавно здесь один комик правду искал.

- Ну и как, нашёл? – заинтересовался незнакомец.

- Люди говорят, нашёл. Сейчас убогим в лесу раздаёт.

- У вас тут много убогих?

- Все у нас убогие. Сходи.

- Почему сам не идёшь?

- Откуда знаешь, может, ходил?

- Ходил?

- Не-а.

- Не веришь или не звал?

- Почему? Он мне вот на этом самом месте предлагал. Бесплатно. Только мне чужая правда без надобности. Свою хочу.

- Они что – разные?

- Думал, одна на всех?

- Свою и я бы поискал, но после ночлега.

- Не сомневайся, найдёшь. Правда, она везде.

- А ложь?

- Тоже везде.

- Странный ты какой-то.

- Я не странный, я вообще никакой. Рано определяться. Стою на перепутье. Впереди – правда, сзади брехня, и нету между ними просвета. Сделаешь шаг к правде, брехня за тобой увяжется и вырастет на этот шажок. Так можно всю правду беготнёй напрочь перевести. Понял? Потому никуда не иду, чтобы кривду не разносить. Сижу под токаркой и жду.

- Чего ждёшь?

- Когда-то в будущем, правда должна на миг оторваться и остаться в одиночестве. Слышал слова – «голая правда»? – оно и есть. Этот момент надобно не упустить, чтобы вовремя сделать первый шаг.

- Как ты его узнаешь?

- Кого?

- Ну, этот момент.

- Не сомневайся, уж я-то узнаю.

- Как?

- По признакам.

- ?

- Мало что бывает меньше похоже на правду, чем сама правда – вот и узнаю. Когда всё вокруг станет одинаковым, сразу пойму, что ничего, кроме брехни, не осталось. Значит, наступил разрыв.

- Понятно. С правдой разобрались. Теперь нужно с жильём определиться.

- Мне бы твои заботы.

- Давай меняться…

- У меня живи.

- В мастерской? – незнакомец кивнул на здание за столбом.

- Почему в мастерской? Дом есть. Всё чин по чину.

- Платить нечем.

- За постой у нас в деревне не берут. Пошли?

- С твоими аргументами трудно спорить. Пойдём. Меня зовут Вит Шарыгин.

- А я – Олег Ефремов. В деревне кличут Ефремом.

- Это сейчас у вас за постой не берут. Скоро изменится.

- С какой радости?

- Посмотришь.

- Ну так плати, если хочешь.

- Нечем.

- Ну так не плати.

Дойдя до заросшей под окна лопухами и крапивой ефремовской избы на два входа, но без хозяйственных построек, Шарыгин спросил:

- У тебя хоть собака имеется?

- Не держу, скотина отвлекает.

- Понятно. Чем питаешься?

- Руки кормят, – ответил Ефремов и предъявил новому жильцу узкие, длинные, сплошь покрытые мозолями и царапинами ладони.

 

Оставшись в одиночестве на своей половине, тот, кто назвался Витом Шарыгиным, осмотрелся, открыл ноутбук, вставил странный, похожий на передающее устройство с антенной модем, и принялся набирать текст электронного письма: «Прибыл к месту. Услышал интересное рассуждение «X calls black white» – то, что нужно. Поселился бесплатно, что говорит о пригодности генотипа. В деревне нет инета – исправить в ближайшее время. Установить радиостанцию, сектор действия – 90 км. Развести местную сеть», набрал адрес и отправил письмо.

Затем разобрал сумку, разложил вещи на массивном кованом сундуке в углу комнаты, сунул под них портативную кинокамеру. Сидя, два раза подпрыгнул на проржавевшей металлической кровати. Улыбнулся каким-то своим мыслям. Достал несколько пачек рублей, долларов и евро, долго искал пригодное под тайник место, наконец, спрятал деньги под подушку. Вышел на улицу, нашёл за домом, отгороженный от чужого глаза потрескавшимся рубероидом, душ. Искупался. Надел свежую одежду, взял смартфон, и только после этого вышел на улицу.

 

Вечером Малые Корюки были удобны для фотографирования. Старики на фоне деревянных изб с расписными ставнями смотрелись колоритно и наводили на мысль о вечных ценностях. Шарыгин ради приличия заговаривал с ними о погоде и хозяйстве, на самом же деле внимательно всматривался в глаза, надеясь увидеть старческую тоску, но тоски не было. Из глаз пожилых малокорюковцев лилась такая умиротворённость, что Вит даже позавидовал. Как это может быть – думал он, – ничего слаще репы в жизни не видели, и, кажется, счастливы?

Фотографируя, он медленно обошёл всю деревню, особое внимание уделив бюсту Калинина на площади перед сельским советом, уходящей к Прищепам центральной улице и отрезку дороги за выездом в сторону райцентра. Выбрал разлогий дуб на повороте, отломал несколько веток так, чтобы это было хорошо заметно со стороны города.

Закончив обход, подошёл к сидящему на лавочке у забора крайней к лесу избы старику, поздоровался и весело спросил:

- Как жизнь, отец? – ожидая услышать в ответ обычную в таких случаях избитую фразу, но старик не оправдал его ожиданий.

- Медленно, – без всяких эмоций, ответил он.

Стараясь его расшевелить, Вит принялся искать соответствующую тему:

- Воевал?

- А как же, – оживился старик, – воевал.

- И немца видел?

- Видал.

- Близко?

- В прицеле.

- Хорошо стреляешь?

- Кто плохо стрелял, о том не расскажет. Я снайпер.

- О!

- Да.

- Ненавидел врага?

- Все ненавидели.

- Отец, я не обо всех, о тебе спрашиваю.

- Я, товарищ, уже не помню. Конечно, ненавидел. Победы хотелось.

- Пленных бил?

Старик внимательнее присмотрелся к Шарыгину.

- Ты, никак, корреспондент?

- Что-то вроде того.

- Пленных я, почитай, не видел. По дорогам их водили те, кому положено было, наше дело ратное.

- А если бы пришлось?

- Ну, дал бы морде. Как за такое не дать?

- За какое?

- Мало немец натворил?

- А ты видел?

- Видел. Беларусь освобождали… Не приведи Господи.

- Немца понятно. А, к примеру, итальянца или румына бил бы?

- Нет.

- Почему?

- Не знаю. Что-то злости не испытывал.

- Какая разница? В войну были такие же враги.

- Не такие.

- Советская власть лучше нынешней?

- Нужно было Ленина Первого оставить.

- Отец, здесь я не понял.

- А ты и не мог понять. Садись поближе. Расскажу.

Вит сел на лавочку.

- Ленина подменили, – тихо сообщил старик.

- Как? – прикинулся удивлённым Шарыгин.

- Ленин Первый отдал людям землю. У нас такого не прощают. Ну и нашли замену. Что он мог сделать, новый-то?

- Не знаю, – заворожённо ответил Вит.

- Ничего не мог. Ленин Второй он только с виду был похожим. Потому и убили рано, что править не мог.

- Отец, кто подменил?

- Как это, кто? – рассердился старик. – Понятное дело – враги.

- Чьи враги? Твои? Мои? Враги народа?

- Правильно говоришь – враги народа. Только после подмены врагами они стали называть друзей. Всё тогда поменялось. Жаль, люди не знали. Скажи, почему у нас врагов народа, как вшей в курятнике, а друзей отродясь не бывало?

Вит восхищённо глядел на старика.

- Вот ты когда-нибудь слышал слова «друг народа»? – продолжал тот.

- Дедушка, вы меня изумляете, – проникся уважением и перешёл «на вы» Вит.

- Так-то. Ты запомни – человеку главное пережить молодость, дальше пойдёт.

- Это вы к чему?

- Ко всему.

Шарыгин задал свой главный вопрос:

- Те, кто сейчас правят, от них?

- От кого? – не понял старик.

- Ну, от тех врагов?

- Тебя как зовут? – игнорировал вопрос дед.

- Вит.

- Что за имя такое?

- Имя, как имя. Означает – жизнь.

- «Пляска святого Витта» – случаем, не от него?

- Нет.

- А я – дед Сидор.

- Дедушка, так от кого те, кто сейчас правит?

- Тут ты сам уже думай. Главное теперь знаешь.

- А если бы Ленин Первый остался?

- Кашей бы масло разбавляли, и икру прямо на колбасу мазали.

- Голодных и так, как бы, нет.

- Не понимаешь? Прокормить мы сами себя прокормим. Власть не для того.

- А для чего власть?

- Для надёжности.

- Надёжности?

- Ну да.

- Ничего, что я записываю? – Вит указал на пристёгнутый к футболке маленький микрофон.

- Записывай, в моих годах бояться нечего.

- Уходить страшно? – Шарыгин указал глазами на небо.

- Как жизнь прожил, так и уходишь. Раньше думал, снайперы умирают трудно. Сейчас переменился.

- Почему?

- Наверно от того, что стрелял издалека. Жить, оно ведь тоже надоедает. Это, Витёк, вроде, как на остановке дожидаться автобуса. Знаешь, что по-любому уедешь, а он всё не идёт.

Позволив старику вдоволь наговориться, Шарыгин вернулся домой.

 

На следующее утро в деревню приехали автомобили телефонной компании. Ни с кем не советуясь, монтёры принялись менять телефонные провода и устанавливать вай-фай роутеры. Подвижный молодой человек, обращаясь к собравшимся поглазеть малокорюковцам, объявил:

- Акция. Первые полгода у всех будет бесплатный интернет. После этого, кто захочет, может заключить пользовательский договор. Желающие купить компьютер непосредственно сейчас могут подойти к торговой машине и оформить беспроцентный кредит без первого взноса. Объясняю для непонятливых. Можно просто без денег пойти и взять компьютер. Через полгода начнёте платить. Сумма месячного взноса будет примерно равна базарной стоимости одной курицы.

 

* * *

Случись в ту минуту война, вряд ли центральный офис компании «Кепитал Сити» пострадал бы сильнее, чем от рук своих же сотрудников. Все летело в тартарары. Уничтожались бумаги и форматировались диски. Бухгалтер стоял перед выбором: петля или окно на семнадцатом этаже. Менеджеры лихорадочно пытались украсть последние крохи. Москва наступала на беззащитный офис всей своей административной, силовой и бандитской мощью. Спасения не было!

В кабинете генерального директора шёл возбуждённый разговор двух учредителей. Один из них – худой, подвижный, явно выбившийся из низов по имени Андрей Бухановский – наседал, и особой опасности лично для себя не чувствовал. Второй – высокий, плотного телосложения, возрастом чуть старше тридцати пяти лет. Внешностью он отдалённо напоминал императора Петра Первого в молодости. Его звали Дмитрий Сирин. Сирин был тепличным растением элитной московской грядки, которая предусматривает ничтожно малый процент приживаемости в чужом грунте. В момент разговора в его душе поселился хаос. Это можно было заметить по красным от бессонницы глазам, дрожащим рукам и неспособности остановиться хоть на секунду. Бухановский кричал:

- Немедленно, слышишь, немедленно уезжай.

- В Англию? – наиболее подходящее слово для описания речи Сирина – блеял, что из уст весьма крупного человека всегда выглядит особенно жалко.

- Какая теперь уже Англия?! А база таможни? И не думай. Линяй в глубинку. И то не в город. Заройся в деревне минимум на полгода, залезь в подвал, как Бражник в своё время, и носа не высовывай. В Англию он захотел…

- А ты?

- Я что ли подписывал? Вот сумка. В ней сотка баксов и документы на имя некого Дмитрия Тюрина, сантехника.

- Сантехника? У меня два высших и одно академическое…

- Забудь.

- А если о сантехнике спросят?

- Какая в деревне сантехника?! Нужники да ведра с черпаками. Цепляй сумку и бегом к автобусам. Аэропорт обходи десятой дорогой. Пересядешь на поезд, когда выедешь из Московской области. Дальше – минимум пять суток на восток.

Сирина немного успокоило упоминание о Бражнике: тот в подобной ситуации действительно отсиделся в деревенском подвале, вернулся в Москву и сейчас жил очень даже неплохо.

- Ну, я пошёл.

- Куда? На тебе костюм от Бриони, ты в нем собираешься в автобус лезть? Вот шмотье из сэконд-хэнда, быстро переодевайся и отдай мне телефон. Купишь новый. Главное, никому не звони.

Переодевшись и подхватив сумку, Сирин выбежал из кабинета. Бухановский достал телефон:

- Алло, Михалыч… через десять минут можете начинать… да, уехал и в обозримом будущем не появится… конечно… ты бойцов предупреди, чтобы меня невзначай не зацепили…

Очередное крупное состояние сменило владельца.

 

Через четверть часа Дмитрий Сирин спускался в Московский метрополитен. У него было чувство, что спускается он не в одну из лучших подземных транспортных коммуникаций мира, но едет на эскалаторе к самому центру Земли – туда, где сера, черти с вилами и прочий потусторонний ужас.

 

Автовокзал города Прищепы не понравился с первого взгляда. Живя в столице, Сирин знал, что на периферии быт несколько отличается от привычного, но он и предположить не мог, что до такой степени. Вечерело, нужно было искать ночлег. Идти в гостиницу Дмитрий не рискнул. Он выбрал из десятка людей на вокзале молодого спортивного парня и обратился к нему:

- Господин, одну минуту.

- Да, – ответил тот.

- Где бы мне найти ночлег?

- Гостиница в двух кварталах.

- А у частников?

Парень окинул его внимательным взглядом.

- Можно и у частников, – задумчиво сказал он. Затем, видимо решившись, добавил: – Да хоть у меня.

- Я согласен. Почему вы не спрашиваете о цене?

- На месте договоримся.

 

Войдя в тёмный подъезд, парень радостно сообщил:

- Пришли. Располагайтесь!

И четырьмя отработанными ударами с двух рук отправил Сирина в глубокий нокаут.

 

Ночевал Дмитрий в заброшенной пятиэтажке. Придя в себя после избиения, он обнаружил пропажу всех ценных вещей и документов, лишь рядом на заплёванном полу валялась три сторублёвки, которые, вероятно, были оставлены не из жалости, а чтобы не лишать его возможности уехать и тем самым скрыть следы преступления. К лицу невозможно было прикоснуться – сплошная рана.

 

Табличка на междугороднем автобусе указывала маршрут: «Прищепы – Каменка». Сирин шагнул в него, сунул водителю подобранные на полу деньги, и спросил:

- Достаточно до конечной?

- Конечной? – хохотнул водитель. – Ну, о «конечной» меня никогда не спрашивали, да ещё и с такой мордой. Вообще-то маловато будет…

- Куда хватит?

- До Малых Корюк. Едешь?

- Это деревня?

- Деревня.

- Еду.

- Садись.

 

В Малые Корюки прибыли к вечеру. Сирин вышел на площадь перед магазином и сельсоветом. «Ты неправ, водитель, вот она – конечная остановка. Дальше ехать не могу, только идти», – подумал москвич. Первым, что он увидел в этой конечной для себя деревне, был кряжистый полицейский возле памятника Калинину. К счастью, страж порядка стоял к нему спиной. Быстро покинув площадь, Дмитрий свернул на первую попавшуюся улицу, и тут залаяла собака. Он побежал. Улица наполнилась, собачим лаем. Псы зверели и рвали цепи. От этого лая бежащий по незнакомой улице неизвестно куда Сирин ощутил себя врагом народа. Да что там народа – врагом человечества! И это ощущение было до того невыносимым, что он зарыдал. Уже закончилась улица, а с ней и деревня, начался лес, стемнело, он все бежал и плакал.

 

Сирин брёл ночной чащей. Вокруг ухали филины. Выли, скулили, хохотали, рычали и хрюкали неизвестные обитатели леса. К утру, отчаявшись, он упал под дерево. И тут в нескольких метрах от него раздались глухие тяжёлые шаги. Шаги явно принадлежали не человеку. К Сирину приближалось нечто. Взглянуть в глаза опасности не хватило смелости. Он уткнулся лицом в траву, накрыл голову руками, сжал ноги, прикрывая интимные места, снова заплакал. Тут же почувствовал затылком дыхание неизвестного зверя и потерял сознание.

 

* * *

На следующей неделе после пророческого визита Луки в деревню, утром случилось историческое событие – пришли первые посетители. Женский голос с улицы нарушил его уединение:

- Старец Лука-а...

Лука не спеша вышел. Перед изгородью стояли два человека – мужчина и женщина предпенсионного возраста. «Хорсин, сволочь, направил», – подумал он. Вслух сказал:

- Ни свет, ни заря. Вы во сколько из деревни вышли?

- Затемно, избавитель наш, затемно. Нам бы первыми… пока силу не истратил, да и хозяйство… Петруха сегодня выходной, – затараторила баба.

Мужик энергично закивал головой, подтверждая, что не прогульщик.

- Первыми? Здесь уже очередь? – огляделся по сторонам Банник.

Поблизости никого не было.

- Ну, если выходной, заходите. Что нужно?

- Сколько за лечение берете? – поинтересовалась баба.

«Точно от Хорсина», – напрягся Банник.

- Выпейте из источника и идите домой.

Рухнув на колени, баба закричала так, что стая сидящих за изгородью ворон взметнулась в небо.

- Не гони, милостивец! Один ты у нас!

На крик из леса примчался Мухтар. Поворачивая к землянке, он врезался в изгородь, выломил один столб, жерди рассыпались веером. Рассмотрев происходящее во дворе, пёс принял его как не требующее вмешательства, лишь обнюхал напрягшегося мужика и лёг под бревно.

- Мы заплатим, – продолжала баба, не поднимаясь с колен.

На этих её словах Банник совершил деяние, которое в будущем добавит веры в чудеса даже самым убеждённым малокорюковским атеистам. И не только малокорюковским. Он сказал простейшую фразу, но после неё пути назад уже не было:

- Я денег не беру.

Мало что так добавляет веры, как видимость бесплатных услуг. Услышав, баба перекрестилась. Мужик не обратил внимания.

- Представление окончено, – сказал Лука, который чувствовал себя неловко перед стоящим перед ним на коленях человеком, – вставай и толком объясни, что случилось.

- Петруха, – поднявшись, баба кивнула головой в сторону мужика, – в петлю полез. Едва откачали.

Банник задумался. От него ждали некого мистического действия, которое убедит суицидника навсегда прекратить попытки проститься с жизнью. Старец мучительно изобретал ритуал. Ничего не придумав, решил в предстоящих оздоровительных процедурах плыть по волнам вдохновения.

- Тебя как зовут? – спросил он бабу.

- Ирина Полещук.

- Значит так, Ирина, сейчас иди в землянку, сядь там, и ни в коем случае не выглядывай на улицу. Уяснила?

Мухтар вскочил и насторожился. Из леса вышла сгорбленная старуха в чёрном. Увидев её, пёс пришёл в ярость. Банник обхватил его руками за шею, крикнул мужику:

- Петруха, верёвка в землянке. Давай мигом. Да не повесься по дороге.

Мухтара привязали к пятиствольной сосне. Старуха подошла к изгороди. С каждым её шагом пёс свирепел все больше.

- Здравствуй, страдалец! – елейно поздоровалась старуха.

- Уходи, – приказал Лука.

- Я к тебе…

- Уходи или собаку спущу!

- Спросить…

- Считаю до трёх!

- Мела метель, стыл коростель, вилась пенька…

- Отпускай собаку!

Роняя пену бешенства на траву, Мухтар грыз верёвку. Полещук выполнил обманный манёвр по направлению к нему. Старуха, видимо решив не испытывать судьбу, ушла в лес. Пёс пролаял ей вслед и успокоился.

- Вот такой теперь у нас дресс-код, – вслух удивился Лука.

- Чего? – не поняла баба.

- Не всякому человеку сюда ход открыт, – опомнился Банник.

- Неспроста Дорка приходила. Ох, неспроста… – задумчиво сказала Ирина.

- Кто такая?

- Дорка-то? Ворожея из Каменки.

- Что за Каменка?

- Соседняя деревня. Тут рядом – километров семьдесят. Ты, старец, не обращай внимания. У нас каждая третья ворожит по мелочи. Делают коровам, чтобы не доились, девкам – на безбрачие, ну и соседям, понятное дело. Аферистки, в основном, но всяко бывает…

- Где тебе быть сказано?! – рассердился Лука.

Баба удалилась в землянку.

- Отпусти, Петро, собаку.

У мужика оказался прокуренный низкий голос:

- Да ну её на… – до умиления просто ответил он.

- Не бойся.

- Волкодав, как не бояться?

- Лечение уже началось. Отпускай. Важно, чтобы ты это сделал своими руками. Вместе с ним ты многое отпускаешь.

Полещук, стараясь держаться подальше, отвязал Мухтара. Пёс никуда не побежал, стал наблюдать за людьми.

- Иди за мной, – скомандовал Лука и повёл Петра к источнику.

- Раздевайся! – приказал у края воды.

Петр нерешительно переминался с ноги на ногу.

- Разоблачайся, говорю. До вечера мне тут с тобой возиться?

Нехотя, мужик начал стаскивать с себя одежду.

- И трусы снимать?

- Все снимать. Сейчас ты мне нужен таким, каким на свет появился. Буду лишнее убирать.

Лука, внимательно осмотрев голого Полещука, спокойно сказал:

- Стой здесь.

Затем обратился к собаке:

- Мухтар, охранять!

Пёс послушно уселся в полуметре от мужика. Банник ушёл в лес.

Простой человеческой речью трудно передать, что чувствовал Петр, стоя голым посреди тайги рядом с восьмидесятикилограммовым псом, который, выполняя приказ хозяина, рычал, реагируя на малейшее его движение.

Лука вернулся с веником крапивы в руке. Он подошёл к очумевшему Полещуку, впился взглядом в его глаза, долго молчал, затем тихо-тихо сказал:

- Овсянка – просянка, всё скоту харч.

Затем громче и быстрее:

- Овсянка – просянка, всё скоту харч.

Затем ещё громче и ещё быстрее:

- Овсянка – просянка, всё скоту харч.

И только после этого перешёл на крик и ударил крапивой Пётру в грудь.

- Овсянка – просянка, всё скоту харч.

Мухтар залаял с такой силой, что в округе спрятались даже муравьи. Полещук взвыл и попытался увернуться. Мухтар лаял теперь уже беспрерывно. Лука закружил вокруг Петра изо всех сил хлестая его крапивой. От скорости передвижения его скороговорка превратилась в одно длинное слово:

- Овсянкапросянкавсёскотухарч.

Баба в землянке рухнула на колени и стала неистово креститься на неканоническую икону.

Наконец, веник превратился в куцый огрызок, Банник остановился, взял абсолютно потерявшегося в пространстве, красного от крапивных ожогов Петра за руку и, не раздеваясь, молча, повёл его в воду. Верный Мухтар пошёл вслед за ними. Когда вода достигла груди, Лука троекратно окунул больного. Пёс, плавая рядом, жалобно скулил.

Всё ещё без слов, два мокрых человека и мокрая собака пошли в скит.

- Собери одежду, сюда не входи, – сказал Лука бабе.

Затем усадил Полещука на скамью в центре землянки, плотно укутал тряпьём. Взял в руки нож, зашёл за спину, стал быстро крестить его голову ножом и шептать непонятную скороговорку:

- шдалрыкдишр цамишркщалтмшиш ающикширкощшюкрщ хлолтзщшозшоз.

Закончив свои манипуляции, вышел на воздух, забрал у бабы одежду. Вернулся в землянку, отдал одежду Петру.

- Одевайся.

Тот послушно оделся. Банник некоторое время рылся в углу. Вынес кружку мутной воды с остатками каких-то трав:

- Выпей.

Петр выпил.

- Всё, Петя! Они тебя оставили. Сейчас запоминай, что говорить буду. Запоминай крепко, а то и сам я этого повторить не смогу – один раз даётся. Два месяца спиртного не пей. Ни капли! Выпьешь, ничто уже не спасёт. Ровно через семь лет, день в день от сегодняшнего лечения, закроешь внука в доме и трое суток от него ни на шаг не отходи.

- Так внука-то нету, – сказал Петр.

- Будет внук. Не перебивай. Бабы станут пытаться тебя подменить, но не поддавайся, дежурить нужно исключительно лично. К тому времени наизусть выучи девяностый псалом. Так выучи, чтобы спросонок мог повторить без запинки. Если что, читай и ничего не бойся. Теперь скажу о делах. Сейчас, как только вернёшься домой, приступай к строительству гостевой избы в своём дворе. Хотя бы комнат на восемь с отдельными входами. Немедленно приводи в порядок подворье. Ворота сделай такими, чтобы с улицы они бросались в глаза и отличались от соседских.

- Зачем? – не понял Полещук.

- Ты, Петя, старайся не думать. Просто делай, что говорю. После спасибо скажешь. Следующей зимой купи десять голов телят и двадцать поросят. Весной – птицы побольше, особенно гусей и индюков. Корма не покупай, используй естественные. Построй коптильню, жидким дымом никогда не пользуйся, потому что дым бывает только газообразным. Когда скотина вырастет, пошлёшь Ирину в город на рынок, пусть продаёт, что гости не съедят.

- Её пошлёшь…

- Увидишь…

- Какие ещё гости? Я гостей не жду.

- Будут гости, Петя. Полон двор гостей будет.

- За что его покупать и строить?

- Вижу, что найдёшь. Как хочешь, оборачивайся, но это исполни. Сейчас я тебе не только силу дал, но и удачу, все получится. Теперь ответь: ведь не хотел вешаться, зачем бабу испугал?

- Ну, ты, дед… сам не знаю… удочки баба спрятала… думал, для острастки… а оно, вишь, как вышло, – сокрушённо развёл руками Петр.

- Впредь думай. Вижу, что, начавшись с притворства, едва не закончилось смертью. Ты знаешь, что следует за самоубийством? Не можешь знать. Поверь на слово, ничего страшнее этого в мире нет. Дела на две минуты, а раскаиваться весь род двести лет будет. Впрочем, в этот раз у тебя был бы простой несчастный случай. Пойдём на улицу.

Они вышли из землянки, и подошли к сидящей на бревне бабе. Увидев Банника, та немедленно вскочила на ноги.

- Петра нужно немедленно причастить, – сказал Лука, – да и тебе оно не помешает. Все, что я ему сказал, кроме вас двоих, никто знать не должен. Когда придёте домой, мужу не перечь.

- Причасти, старец, – попросила Ирина.

- Не имею полномочий. Идите в церковь.

 

Уходя лесом, Петр и Ирина долго молчали. Лицо мужика светилось.

- Истинно говорю, душою очистился, никакая баня не сравнится, – сказал он.

- А ты, дурак, сомневался. Люди зря говорить, не станут, – победно заявила жена.

- Крапива чешется.

- Спасибо скажи.

- Старец задание дал…

- Если дал, нужно исполнять.

- Думаешь?

- А то? Видал, как он с участковым поговорил? Микола который день сам не свой.

 

К вечеру Полещуки снова стучали в изгородь Банника. Рядом с ними стояла огромная корзина, доверху нагруженная продуктами. Дождавшись хозяина скита, баба сказала:

- Ты, старец, извини, думали, деньги берёшь. Не осерчай, прими от нас, чего Бог послал, в землянке, поди, не пожируешь.

- Что ж вы, на ночь глядя? – сокрушился Банник.

- В двух верстах лесная дорога проходит, мы там лошадь оставили, – объяснил Петр и достал из-под рубахи пакет. – Что-то Мухтара не видно?

- В лесу бегает, – ответил Банник, – позови.

- Мухтар, Мухтар, – закричал мужик.

Из леса послышался звук галопа, пёс выбежал из чащи. Петр развернул свёрток, в котором оказалась варёная курица.

- Это – тебе, – положил курицу перед собакой.

Мухтар, не веря своему счастью, посмотрел на Луку.

- Бери.

Курица исчезла в пасти.

 

* * *   

Для Банника наступили сытые дни. Повинуясь какому-то непонятному для приезжего человека обычаю, посетители скита приходили исключительно по утрам. Максимум – до одиннадцати часов. Ни разу не было случая, чтобы кто-нибудь пришёл позже.

Учитывая неординарность банниковского бытия, несли всё, что могло пригодиться в хозяйстве. В землянке появилась мебель, постель, одежда, всяческие занавески, коврики и скатерти. Продукты не принадлежали к долгохранимым ценностям, потому, как не любил старец физический труд, рыть погреб всё же пришлось.

Лука, в свою очередь, над людьми особо не зверствовал. Иногда, для антуража, задаст очередному объекту оздоровительных процедур невыполнимую задачу – «Положи на ночь пять яиц в снег и дай утром мужу их выпить натощак до первой сигареты». Если снег среди лета все же находили – соскребали иней с морозилок, то заставить мужика рано утром выпить пять яиц было невозможно, так как чаще всего старались победить супружескую неверность и мужья не подозревали о лечении.

Всё же случаев особой жестокости, как с Петром, не повторялось, чему последний был невероятно горд и считал себя избранным: «А овсянки-то одного меня удостоил».

С процентом точных пророчеств на малый срок проблем не было. Оказалось, что точное пророчество на малый срок требуется крайне редко. Чаще временным отрезком предсказания было от года до десятилетий. Но и в тех случаях, когда можно было немедленно проверить, Лука иногда угадывал кто, к примеру, украл, называя приметы, под которые подходило полдеревни, тем не менее, преступник бывал изобличён. Выглядело это так – «Мобильный телефон взял человек, который заходил в дом с просьбой в течение последней недели». Иногда же в его сознании – или где там? – рождались действительно точные ответы и пророчества: «Твои бороны спрятаны в соседней деревне в пункте приёма металлолома». И слухи об этом быстро разносились по окрестным деревням. Неверные пророчества в счёт не шли – веру в чудо истребить в народе нельзя.

С лечением было и вовсе просто: сорванная без разбора трава помогала поголовно всем. Для верности Лука старался усложнять процесс приёма, надеясь, что всегда будет повод обвинить пациента в нарушении регламента процедур. Как бы там ни было, но головная боль у болящих проходила через каких-нибудь двадцать минут. Во внутренних органах наступало значительное улучшение. За костоправство Банник не брался. Насморк не лечил. В лотереях цифры не угадывал.

Со временем отбор достойных приёма граждан Лука полностью доверил Мухтару, а Мухтар был неподкупен. Обычно старец выходил за изгородь и забирал мужика или бабу, рядом с которым сидел пёс. Если пришедший к старцу человек псу не нравился, деликатесы принимались, но в счёт не шли, Мухтар изгонял такого в лес. Не было случая, чтобы он кого-нибудь укусил. Банник начал даже подозревать, что реакция собаки людям более важна, чем его собственные предсказания.

  

В послеобеденный час, когда Банник уже утроился на своей лежанке, во дворе, радостно повизгивая, залаял Мухтар. Лука вышел из землянки. Возле изгороди стоял Николай Хорсин в гражданской одежде, по его груди ёрзали огромные лапы – пёс вылизывал лицо капитана.

- Да нагони ты его, – раздражённо сказал старец.

- Зачем? Пусть играет.

Пёс, наконец, успокоился. Хорсин вошёл во двор, сел на бревно, сказал без предисловий:

- Слышь, Лука, а что, если я поживу у тебя пару недель?

Что угодно ожидал услышать Банник, только не это.

- Не понял, – сказал он, садясь рядом.

- Что тут понимать?

- Как оно будет выглядеть?

- В смысле?

- Сейчас я отшельник – всем все ясно и понятно. Со всеми вытекающими последствиями. Кем я буду после твоего появления? Комендантом общежития? Ну, это ещё можно пережить, нам народ и не такое прощает. Тебе-то оно зачем?

- Мне?

- Тебе.

- А тебе, зачем было? В розыске ты не числишься, я проверял. От людей, в любом случае, лучше среди людей скрываться. Поверь специалисту. Остаётся одно: ты, Банник, здесь от себя прячешься. Надоело тебе человечество. Потерял к нему интерес.

Лука улыбнулся.

- Смотри, как вывернул. Николай, толком говори, чего пришёл?

- Вот ты…

- Давай, всё-таки о себе.

Хорсин удобнее уселся на бревне.

- Трудно раскрыться, вот и увожу разговор. Тошно мне, Лука. Живу, как во сне. Вроде и плохого ничего не происходит, а тоскую. Знаешь, как душа болит?

- Знаю.

- Хуже зубов, – капитан болезненно поморщился.

- Надумал уйти от мира, вот и шёл бы в монастырь.

Хорсин снял рубаху, обнажив десантную татуировку на плече. Он говорил, не глядя на собеседника. Тупо смотрел себе под ноги и гладил лежащего рядом Мухтара.

- В монастырь я ходил, как к тебе недавно – присмотреться. Не по мне это, Лука. Не по мне. Там ведь тоже общество: старшие, младшие, уважаемые, провинившиеся, имеющие право голоса, не имеющие его. Слышал пословицу о своём уставе в чужом монастыре – в ней вся суть. Выходит, устав всё-таки есть! Получается: из органов уйти в монастырь – просто сменить устав и форму.

Банник снова улыбнулся.

- Значит, об уходе от общества было не обо мне?

- Какая разница? О тебе, обо мне – о людях.

- Коля, я одного не пойму. Зачем ты сюда пришёл. Удалился бы в места, где тебя никто не знает, вырыл бы землянку… – и пошло-поехало.

Капитан поднял голову.

- Не готов! Может ещё и пойду.

Банник развёл руки в стороны.

- Вообще, ничего не пойму!

Хорсин вскочил на ноги.

- Не пойму, не пойму! Заладил, как попугай. Словно, я понимаю!

Банник тоже поднялся.

- Кажется, Николай, ты что-то скрываешь или просто не все говоришь. Ну да ладно, будет время разобраться. Ты в отпуске?

- Ушёл из органов.

- Выгнали?

- На пенсию.

- Кто дома остался?

- Никого нет. Один я. Ни семьи, ни родственников.

- За домом соседи присматривают?

- Собственного жилья у меня нет, из села в село переводили, пока в родном не оказался… Квартиру сегодня утром сдал владельцам.

Лука внимательно посмотрел на него и сказал с издёвкой:

- Так ты сюда на пару недель?

- Ну да. Примерно.

- Понятно. А если бы я тебя не принял?

- Я не шахматист, ходы просчитывать.

- Вот это по мне. Хрен с тобой, оставайся, если не шахматист. Лежанка одна, где спать собираешься?

- Я из деревенских. Сейчас соорудим.

- Соорудим?

- Это к слову. Сам справлюсь, – сказал Хорсин и пошёл в сторону леса.

Вернулся он с двумя огромными баулами в руках.

- Веришь, полдня тащил. Рук не чувствую.

 

* * *

В Малых Корюках во всём царила гармония. Богиня Фемида здесь вершила правосудие с широко открытыми глазами, мечом в правой руке и без весов, в противовес богине Фортуне, которая была до того слепа, глуха и невосприимчива, что приходилось удивляться, как она вообще хоть кого-нибудь находит. Да она и не находила.

Деревенская удача, сводясь к минимуму, и дальше удачного выхода из затруднительного положения не шла – должен был умереть и не умер. Счастливым случаем малокорюковцы могли бы назвать хороший урожай, но его относили в пользу не агрономов, но высших сил, случайность с ними как-то не увязывалась.

Тут следует отметить, что отсутствие удачи распространялось исключительно на людей. По части географии Малым Корюкам, как населённому пункту, очень даже повезло. Деревня раскинулась в отгороженной горными хребтами от внешнего мира, похожей на пригоршню, живописной долине со странным названием Междурожье. Происходило это название от двух, напоминающих рога коровы, гор, которые возносились посередине тянущихся в обход Малых Корюк каменных гряд. Первая гора отрезала к себе путь ущельем Андруховича и именовалась Правым Рогом, вторая, отгородившаяся Медвежьей падью, называлась Левым Рогом. В противоположной Малым Корюкам стороне Междурожья ютилась деревня Каменка, где население бывало часто отрезанным от цивилизации, что позволило каменцам сохранить церковь, но не дало сельсовета. В результате освоения Сибири получилось, что со стороны Малых Корюк в Междурожье был вход из Прищепского района, со стороны Каменки – выход, но выходить было некуда: дальше на тысячи километров через Якутию тянулась непроходимая тайга. Старики рассказывали, что в древности Междурожье и большую землю соединяла ещё одна дорога, которая через небольшой просвет в горах с южной стороны вела к равнинному райцентру Тайсет и, может быть, даже дальше через заболоченную тайгу к самим Саянам. Но этой дорогой уже не пользовались целое столетие.

Горы были неприступны не только людям, летние ветра также не могли их преодолеть, и в долине создался естественный микроклимат. Леса в равной пропорции чередовались с полями, где северные сельскохозяйственные культуры соседствовали с субтропическими. В Междурожье произрастало практически всё. Тут бы и жить…

Но зимой долина внезапно меняла розу ветров и две трети холодного времени года на её территории бушевали такие метели, что травоядное лесное зверьё было вынуждено идти к людям. Убивать ищущего спасения зверя в деревне считалось нешуточным грехом, и по весне крестьяне отпускали зверушек с миром. Жующий сено рядом с коровой лось здесь никого не удивлял, но волки на околице вызывали немедленную облаву. Малокорюковские охотники были упорны в намерении убить и не прекращали преследовать стаю даже в тех случаях, когда возникала опасность не вернуться домой – умри или победи.

Учитывая эту особенность мужского характера, в деревне велось очень взвешенное и миролюбивое общение людей между собой. Оскорбления, словом или действием случались крайне редко и вели к самым трагичным последствиям. Деревенский мир был основан на постоянной готовности к убийству.

 

* * *

Вечерами у Ефремова соседские мужики собирались поговорить. Обычно без спиртного беседа не завязывалась, и каждый приносил энное количество чистого, как праворожский горный ручей, самогона. С появлением Вита Шарыгина разговоры всё больше уходили в тему социальной справедливости. При том, с каждой выпитой рюмкой справедливости мужикам желалось всё больше и больше.

- А что, мужики, за советской властью скучаете? – поинтересовался Вит после третьей рюмки.

- Что это ты всё советской властью озабочен? – спросил жилистый сухопарый дед с весёлым морщинистым лицом из столяров по имени Михаил Иванович Чернов.

- Я фольклорист, – ответил Вит, – собираю образцы постреволюционного народного творчества.

- Пост… что? – не понял Чернов.

- Советского периода. Частушки, поговорки, народные песни, даже анекдоты иногда записываю.

Молчаливый хмурый мужик с низким лбом и шрамом на левой щеке Влас Агеев спросил:

- Кому оно сейчас надо? Клуб десятый год закрыт.

- Вот! Если не сохраним народное творчество, он никогда уже не откроется, – объяснил Шарыгин, – видел у вас старика, ещё войну помнит. Умрёт, кто потом расскажет?

- Так о войне сейчас что ни день, то новости, – заметил Олег Ефремов.

- Мужики, новости о войне сообщал Левитан, все остальные нагло врут. Ваш дед Сидор – один из последних очевидцев.

- Тоже мне очевидец, – хмыкнул Михаил Чернов, – у Сидора один рассказ – о Ленине Первом. Совсем мозгами тронулся.

- А что за скит у вас строится? – спросил фольклорист Шарыгин.

- Скит – дело нужное, – ответил красивый высокий блондин с аккуратно причёсанной головой и мощным телом, которого звали Иван Коржаков.

- Кому полезное, монахам? – уточнил Вит.

- Даже церкви в деревне нет, вот и строим, – впервые заговорил маленький, очень подвижный мужичок Юрий Фролов.

- А на чьём горбу он будет сидеть? Не на твоём, случайно? – ехидно заметил Олег Ефремов.

- Ты, Ефрем, сам ни во что не веришь, так другим не мешай, – повысил голос Влас Агеев, – старец Лука лично мне козу нашёл и мозги вправил.

- Подождите, он вам ещё не одну козу найдёт, – таинственно предсказал Шарыгин.

- Помешались все на этом Баннике, – поддержал его Ефремов.

- Мужики, лучше жилось при колхозе или нет? – поинтересовался Вит.

- Нет, – ответил Фролов.

- Сейчас лучше?

- Нет, – вздохнул Агеев.

- Что-то я вас не пойму…

- Да не знают они, – объяснил Ефремов.

- Как можно о самих себе не знать?

- Просто, – заговорил Михаил Чернов, – раньше – одно, сейчас – другое. Поди, разберись.

Ефремов на правах хозяина разлил самогон, все выпили и закусили.

- Всё, дорогие мои, от того, что настоящей жизни вы не видели. Я поездил по миру и так скажу: хуже нас нигде в цивилизованных странах не живут. Прошлой осенью был во Франции. Случайно попал на сбор винограда в Эльзасе, местные крестьяне… – Шарыгин начал долгий и обстоятельный рассказ о преимуществах западного образа жизни для простого человека.

Ничего нового для малокорюковцев в его рассказе не было, но мужики слушали и кивали головами.

 

На следующий день Вит проснулся с зарёй. Голова болела от выпитого накануне самогона. Он вышел со двора и под крики утренних петухов направился к лесу.

За первыми деревьями Шарыгин почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд. Стоя под сосной на него смотрел большой матёрый волк. Страшно было то, что в глазах зверя отсутствовали эмоции, он глядел жёлтыми глазами, ничем не выказывая своих намерений. Вит медленно потянулся рукой к карману, осторожно достал небольшой боевой пистолет, плавно поднял его, целясь в хищника. Волк всё так же стоял.

- Ему твоя пукалка, что зайцу стоп-сигнал, – вдруг раздался чей-то голос сзади.

Со стороны спины к Виту подошёл Иван Коржаков с небольшой палкой в руках. Подойдя, Иван махнул палкой над головой, крикнул:

- Пошёл вон, дурак!

Волк развернулся, будто того ждал, и неторопливо исчез за деревьями.

- Вит, почему ты не снял пистолет с предохранителя? – как ни в чём не бывало, спросил Иван.

- Забыл, – сокрушённо сознался Шарыгин.

- Хоть раз в жизни стрелял?

- В тире.

- Волков там не было?

- Не было.

- Зачем ты его, вообще, носишь?

- Мы, фольклористы, лесными дорогами ходим, всякое может случиться…

- Не поможет, если что... Народ у нас боевой, а зверь опытный. Но ты сам по себе тут никому не нужен, можешь смело оставлять оружие дома.

- А звери?

- Зверь летом не нападает, зимой ты в лес не пойдёшь. Участковый увидит, греха не оберёшься.

 

Простившись с Коржаковым, Вит пошёл околицами вокруг деревни.

 Стадо сонных коров, оставляя свежие лепёшки на высокой сочной траве, проследовало на луга. В свободной от кнута руке молодого светловолосого пастуха болтался прозрачный пакет с бутылкой молока и краюхой хлеба.

- Какой ты колоритный, – восхищённо сказал ему Шарыгин.

Пастух улыбнулся:

- Утро, дя, – и, помахивая кнутом, проследовал за стадом.

Вдалеке босой мальчик в картузе не по размеру, видимо, отцовском, подхлёстывал лозиной табунок гусей. Две девочки несли сено в старом марселевом одеяле. Старик с удочками и банкой червей скрылся в лесу. Толстая, неожиданно проворная баба гонялась за курами на грядках. Малые Корюки просыпались, встречая новый день своей мирной деревенской жизни.

«Даже не верится, что где-то бурлят города, кипят биржи, разлетаются поезда в разные стороны, а политики замышляют новые войны», – подумал Вит.

 

Возвратившись домой, Шарыгин во дворе встретился с собирающимся в мастерскую Олегом Ефремовым.

- Слышь, постоялец, мне твоё поведение кажется подозрительным. Может, объяснишь, что задумал? – без обиняков спросил токарь.

- Давай вечером, – ответил Вит.

 

Вернувшись с работы, едва войдя во двор, Ефремов решительно заявил:

- Рассказывай.

Шарыгин, удобно усевшись на лавочке под молодой яблоней, предложил:

- Садись рядом.

Ефремов сел не рядом, как предлагалось, но вынес из дома стул и устроился напротив.

- Ты не находишь, что вы живёте неправильно? – спросил Вит.

- Не нахожу, – ответил деревенский токарь.

- Вот смотри. Что у тебя есть?

- Не понял. У меня есть всё, что нужно.

- Действительно, не понял. Как тебе, серому, понять, что сидеть под столбом возле мастерской с допотопным ДИПом образца пятидесятых годов, и возвращаться в полупустой дом, где из мебели только кровать, три стула, облупленный стол да комод, не есть жизнь. У тебя даже телевизор, мало того, что чёрно-белый, так ещё и включается через раз. Понимаешь? Уж что-что, но современные телевизоры не являются ценностью даже для эскимосов.

- По барабану, я его почти не смотрю.

- Правильно! – Вит вскочил на ноги. – Именно по барабану! Точнее не скажешь. Всё по барабану! Ты не понимаешь, что труд приносит материальные ценности примерно в равной пропорции здесь и, к примеру, в Канаде?

- Сравнил тоже…

- Почему не сравнивать?

- Вещи-то разные.

- Чем?

- Не знаю.

- Я тебе скажу. Отличие только в том, что там плоды труда остаются производителю, здесь всё уходит в неизвестном направлении, а вам достаются крохи, лишь бы не умерли. Олег, у тебя украли всё, что можно было украсть, и всегда, заметь, всегда будут воровать до скончания века.

Шарыгин снова сел. Ефремов, молча, скучал.

- Тебе это действительно нравится?

- Нравится или нет, нам не исправить.

Вит снова вскочил.

- Нет! Вас научили так думать. За каких-нибудь пару лет можно кардинально изменить благосостояние жителей деревни.

- Всех?

- Без исключения! Неравенство, конечно, останется. Но, если сейчас это неравенство бедных по отношению к тем, кто, вообще, за чертой, то в будущем будет неравенство просто богатых с очень богатыми. Улавливаешь разницу.

Ефремов продолжал сидеть.

- Ты, что ли, изменишь?

- Я начну. Сами изменитесь. Сейчас у вас все без исключения мечтают разбогатеть. А в цивилизованных странах к материальной вершине идут только те, кому это интересно. На Западе много людей, у которых иные приоритеты. Когда не нужно думать о выживании, появляется время на доброту, сострадание и творчество. У нас благ не хватает на всех, потому в каждом встречном мы видим потенциального врага – либо ты, либо он схватит лакомый кусок. Когда этих самых кусков достанет на всех, в незнакомце ты увидишь друга. Скоро наступит время, когда всех чужаков можно будет по умолчанию признать хорошими людьми. Вот так-то.

- Ну и как ты это думаешь делать?

- Позже договорим. Видишь, народ собирается? – сказал Вит, указал на идущего ко двору Власа Агеева и добавил: – Подробности узнаешь первым.

- Я его и нагнать могу, – предложил Ефремов.

- Не стоит. Нам люди нужны.

 

Возвратившись в свою половину дома, Шарыгин отправил сообщение: «Отслеживать малокорюковского отшельника по имени Лука Банник, срочно начать его интернет-раскрутку».

 

* * *

Николай работал плотницким инструментом. Лука в землянке освобождал место под новую лежанку. Из леса послышался приближающийся тревожный лай Мухтара. Через минуту пёс вбежал во двор. С ним творилось неладное. Он подбегал к Луке, несколько раз лаял, пытался куда-то бежать, возвращался и снова лаял. Так повторилось несколько раз.

- А ведь он тебя в лес зовёт, – сказал Хорсин.

- Кажется, так оно и есть.

Они пошли за псом.

Под деревом лежал Дмитрий Сирин.

- Спокойно, Лука, – это труп, – профессионально заявил Хорсин. – Оставайся на месте и ничего не трогай.

- Оперативник, ты вчера уволился, – напомнил Банник.

- Ну да, ну да, – согласился бывший участковый, проверяя пульс лежащего.

- Живой.

Он перевернул Сирина на спину.

- Давай тащить в скит, – предложил Лука.

 

В землянке больной начал подавать признаки жизни. Среди вещей в баулах Николая нашлась аптечка, Сирина перевязали, как могли.

- Где я? – слабым голосом спросил Дмитрий.

- В скиту старца Луки, – сообщил Хорсин

Сирин мутным взглядом окинул полумрак помещения. После ночного леса даже убогий вид землянки был в радость.

- Ты куда шёл? – проявил интерес Хорсин.

- Отстань от человека, – одёрнул его Банник, – кому какое дело, кто он и куда шёл. Захочет, сам расскажет. Давай раз, и навсегда договоримся, мы здесь не интересуемся делами людей в частности и человечества в целом.

- А если нас касается?

- Нас интересует состояние скита, наличие пищи, одежды и ещё, пожалуй, наши отношения с Небесами. Тебя, прохожий, как называть?

- Дмитрий Тюрин, сантехник, – ответил Сирин.

- Ведь врёт же, – возмутился Хорсин.

- Почему? – удивился Дмитрий.

- Кстати, это и мне интересно, – удивился Лука. – Как ты определил? По внешнему виду, – указал на грязного, облепленного пластырем Сирина, – тут ничего не скажешь.

- Сначала ответь, врёшь? – обратился к Дмитрию отставной капитан.

- Вру, – немедленно согласился тот.

- Догадался просто: в данной ситуации настоящий сантехник никогда не станет называть свою профессию, потому что никаких привилегий она в лесу не даёт. Другое дело министр, тому естественно с порога завопить, мол, министр я, оказывайте все положенные по чину почести, и то, если не в розыске. Но ты не только не сантехник, ты ещё и не Тюрин. Здесь объясняю сразу. Брехня в одиночку не ходит. Если в данной ситуации, человек соврал о профессии, то фамилию он, точно, не назовёт. Вот и получается, у меня под сомнением только имя. Допускаю, что ты Дмитрий.

- Дмитрий, – согласился Сирин. – Ловко вы это всё просчитали.

- Это потому, что не шахматист, – ухмыльнулся Банник. – Коля, говорю тебе, отстань от человека со своими допросами.

- Извините, нет ли у вас водки? – попросил Дмитрий.

- Митя, водки у нас нет, и никогда не будет. Могу предложить чай, – ответил Лука.

 

Утром в землянке остро встал вопрос о новом жильце. Сирин умудрился к тридцати пяти годам не утратить детскую наивность и, часто ошибаясь, доверял людям. Состояние он нажил не путём сложных махинаций, но используя технически-инновационную часть своего мозга. Именно эта доверчивость и сослужила роковую роль в последних событиях его жизни. Баннику и Хорсину он также поверил сразу и рассказал все не из трезвого расчёта, мол – проникнутся, приютят, а просто в силу своего характера.

Выслушав рассказ, Лука сказал:

- Здесь думать нечего, оставайся, Митя. Не пойму, как ты вообще живым из Москвы ушёл?

- Активы будут на себя переводить, в случае смерти появится запись в реестре и запустится механизм наследования, может ещё какой-нибудь замысел… Убийство не простое дело, тут ещё решиться нужно, не каждый готов, – объяснил Хорсин.

- Действительно. Я как-то не подумал, – удивился своей несмышлености юрист Банник.

 

* * *

Первую ночь ютились в землянке втроём и поняли, что так жить нельзя.

Утром Банник сказал:

- Вижу, придётся мне идти дальше и новую землянку рыть.

- Считаю, пришла пора строиться, – категорическим тоном предложил Хорсин.

Сирин и Банник были городскими людьми и настороженно относились к самому слову «строительство». При этом слове в их головах немедленно возникали другие слова: смета, прораб, бригада рабочих, стройматериалы и прочие. Городской человек решается строить жильё только в двух случаях: избыток средств либо крайняя нужда в жилплощади. Николай Хорсин пытался затеять совет, даже начал объяснять очерёдность процесса, но вскоре махнул рукой:

- Что с вами говорить… Берите топоры, рубите лес сначала на два шалаша, затем на избу.

Сирин ещё был не настолько здоров. Банник по-докторски сказал:

- Извините, у меня приём, – вышел из землянки и направился к изгороди, за которой, лениво болтая, стояла отсортированная Мухтаром группа людей – три мужика и десяток баб.

- На Банника надежды нет, – констатировал Хорсин.

Подойдя к крестьянам, Лука секунду подумал и вернулся в землянку. Войдя, обратился к Хорсину:

- Николай, ты мне жизнь не переворачивай! – и снова пошёл к изгороди.

Подойдя к людям, снова изменил своё отношение к преобразованиям:

- Строиться буду, пополнение у меня.

- Старец приютил убогих и страждущих! – восхищённо крикнула одна из баб.

Из землянки вышел капитан Хорсин.

- Нифига себе… – опешил мужик в рубахе навыпуск.

- Обратил воина в веру, – строго объяснил Банник.

- Непостижимы деяния твои, Господи! – перекрестился другой мужик, видимо, из сельской интеллигенции.

- Люди, – заявил старец, – мне требуется ваша помощь.

- Да ты только скажи…

- Идите к Василию, он скажет.

- А где Василий?

- Да вот стоит, – Лука указал на Хорсина, – в миру был Николаем.

Мужики направились к бывшему капитану, который безропотно принял «Василия». Банник пошёл за ними.

- В первую очередь приведите святой источник в надлежащий вид, – не терпящим возражений голосом сказал он.

Новоиспечённый Василий догадался, что спорить не стоит.

- После этого, – продолжал старец, – будем рубить просеку к лесной дороге. За ней приступим к частоколу и воротам. Площадь будем занимать большую, не меньше семи гектар. Возле сосны возведём часовенку. Общежитие построим для начала на пятьдесят человек. Здесь за оврагом я видел штабеля высохших брёвен. Нужно узнать, кто хозяин и спросить разрешения.

В голове старца созрел план, а может – наитие. Свои мысли от пришедших он отличить не мог. Да и кто из нас может это определить?

Хорсин, как когда-то Мухтар, понял, что главный здесь не он.

 

Каждое произнесённое в скиту слово немедленно становилось достоянием всего населения деревни. Вопреки сомнениям Банника о компрометирующей роли переезда к нему капитана, эту новость крестьяне восприняли, как ещё одно доказательство его чудодейной силы – шутка ли – поговорил старец с полицейским и тот немедленно снял погоны, сдал пистолет и превратился в отшельника. На следующий день Петр Полещук привёл вооружённых строительным инструментом мужиков. Он постепенно превращался в полномочного представителя старца Луки в Малых Корюках.

- Принимай, дед, пополнение! Мы вчера вечером собрали сход и решили ежедневно, кроме церковных праздников, выделять вам на строительство десять человек. Бревна в штабелях, считай, общественные, можно брать, если не сгнили. Их ещё при колхозе заготовили. Просим обеспечить фронт работ, – весело сказал Полещук.

- К Василию! – указал народу путь Банник, направляясь к изгороди.

Подойдя к пришедшим на приём крестьянам, старец замер, минуту стоял молча, и только после этого закричал на молодую бабу:

- Быстро беги домой!

- А как же…

- Беги, дура, после приму! – обратился к посетителям: – Кто на транспорте?

- У меня жигуль на дороге, – отозвался, стоявший рядом с беременной женой парень.

- Отвези её, как можно быстрее. После приму без очереди.

Парень и баба побежали в сторону лесной дороги.

- Должны успеть, – сказал Банник.

- Что там, старец? – выразил общее свербящее непонимание кто-то из крестьян.

- Много знать будешь.

Банник оставался строгим лишь с виду, на самом деле его душа пела – наконец, пришло!

 

Уехавший возвратился через несколько часов. Молодая баба была с ним. Увидев старца, баба упала на колени.

- Век за тебя буду Бога молить!

Парень подошёл к заждавшейся жене.

- Расскажу – не поверят. Как раз поспели, лишь баня сгорела. Ещё бы пять минут и избу не спасти. А там неходячая бабка.

 

* * *

Строили весело. Как-то удивительно легко шла работа. «Видать, угодили Небесам», – радовался Банник. Рядом со скитом решили деревья не рубить, таскали издалека, совместив вырубку просеки к дороге с заготовкой строительного материала на будущее.

Последние триста метров просеки оставили без изменений, чтобы возле скита не было толчеи. Свежеспиленную древесину укладывали в штабеля, для строительства использовали высохшие бревна из колхозной заготовки.

Без самогона, конечно же, не обошлось, удивляло, что сильно пьяных на строительстве не находилось даже к вечеру.

Хорсин руководил работами, но за поворотными решениями обращался к старцу.

 В самом начале Лука всерьёз подумывал о том, чтобы уйти из превращающегося в общежитие скита в другие более глухие места, ведь пришёл-то он сюда не за этим. Но понял, что куда бы он ни ушёл, все повторится – не перестанет же он предсказывать, да и Хорсин с Сириным без него не проживут. Если капитан может просто взять да и опомниться в одно прекрасное утро, то Дмитрия точно придётся брать с собой и очередной переезд потеряет всякий смысл. После долгих размышлений Банник принял строительство необходимым для дальнейшей жизни делом. Как юриста его настораживал факт, что стройка не была узаконена и велась на неотведенной земле. Следует обратиться в сельский совет с прошением о землеотводе, решил старец.

- Коля, мы незаконное формирование, рано или поздно придётся идти к властям, – сказал он Хорсину, который для народа давно уже был братом Василием, но в скиту оставался Николаем.

- Зачем идти? – засмеялся тот. – Власть – вон она – бревно тащит, – и указал на пожилого медлительного в движениях, уверенного в себе мужика.

- Зови его сюда.

Мужик подошёл к ним и отрекомендовался:

- Николай Васильевич Кривонос, председатель Малокорюковского сельского совета.

- Не делом мы, Николай, занимаемся, – сказал ему Хорсин, который, как участковый, был с председателем в близких отношениях.

- Что случилось? – вопросом ответил Кривонос.

- Нужно узаконить строительство.

- Будем создавать религиозную общину, чтобы было кому выделить участок или просто оформим землю на кого-то из вас, как охотничье хозяйство или, к примеру, пасеку?

В разговор вмешался Банник.

- Тут думать нужно. Давайте пока отложим.

 

Думать начали вечером.

- В первую очередь, давайте сейчас точно определимся, кто мы, – начал разговор Банник.

- Как это – кто? Ежу понятно – христиане, – заявил Хорсин.

- В современном христианстве множество направлений, – уточнил Сирин, который с первого дня был принят в компанию и теперь говорил наравне со старцем и капитаном.

- Адвентисты и прочие «свидетели» в счёт не идут, – категорически высказался отставной капитан.

- Оно-то так, – сказал Лука, – но церковь, боюсь, нас никогда не примет. Надеяться, конечно, буду, но…

- Почему? Церковные старцы из века в век предсказывают, – заметил Хорсин.

- Тут достаточно странный подход, – поддержал его Сирин, – грехом считается только внецерковное пророчество. Думаю, конкуренции боятся.

- Не правильно думаешь, – возразил Банник, – за монастырские стены лукавому хода нет, значит, пророчества исходят со светлой стороны. В этом случае они грехом быть не могут. Причисление старцев к лику святых всегда происходит намного позже окончания их земного пути – когда сбываются пророчества. Нужно учитывать, что среди мирских предсказателей девяносто девять процентов проходимцев и мошенников. Здесь церковь права.

- Точно! – обрадовался Сирин. – Древние царства уничтожались Небесами за то, что дочери человеческие знались с сыновьями божьими. Где-то читал, что под этим подразумевается колдовство.

- Ты, Митя, колдовство с пророчеством все-таки не путай, это разные вещи. Колдовать и церковным старцам запрещено. С другой стороны, сейчас под сень официальной церкви мы проситься не собираемся – это перенесём на будущее. Жизнь покажет, как оно будет. Нам, всего лишь, нужно придумать официальное название.

- Община старца Луки, – предложил Хорсин.

- Слово «община» уводит к сектам, – не согласился Сирин.

- Подождите, – сказал Банник, – мы придумываем не религиозное подчинение, а юридическую, читай, мирскую форму образования. Нужно зарегистрировать общественную организацию. В этом случае в её название можно вынести любые слова, конечно, кроме матерных, никого о том не спрашивая.

- Тут и объединение подойдёт, – обрадовался строевому термину Хорсин.

- А ведь я, кажется, знаю, что нам нужно, – сказал умудрённый науками Сирин, – в старину для урегулирования внутрицерковных конфликтов в случаях, когда даже ставропигия не оказывала действия, церковную общину называли братством и тогда уже всех посылали куда подальше.

Оба слушателя в равной мере не понимали значения слова «ставропигия», но братству обрадовались.

- Что может быть проще, – потёр руки Хорсин, – «Братство старца Луки».

- Общественная организация «Братство старца Луки», – уточнил Банник. – И ещё одно, слова «православие» и «католицизм» не запатентованы, значит, с юридической точки зрения их может указать в названии кто угодно. Значит, название будет такое – «Православное братство старца Луки».

 

- Скажите, – замявшись, спросил Дмитрий, – вы обманываете население или действительно знаете, что говорите? Не подумайте, в любом случае я на вашей стороне, но хочется составить мнение…

- Знаешь, Лука, – поддержал его Николай, – ты не сердись, это и мне интересно.

- Скажем так: иногда самые успешные предсказатели в момент точнейшего пророчества все-таки чувствуют себя обманщиками. А что вы сами об этом думаете? – спросил старец.

В землянке повисла тишина.

- Начнём с тебя, Митя. Ты здесь всего несколько недель, значит, твои слова можно считать взглядом со стороны, – нарушил тишину Лука.

Сирин замялся. Было заметно, что ответ даётся ему нелегко.

- Даже не знаю, с чего начать… Вы что же, предлагаете мне сейчас вдруг взять да и поверить в то, что я, являясь стопроцентным реалистом, решительно отвергал всю жизнь. Господа, я даже в Деда Мороза в своё время не верил.

- А в Бога? – спросил Банник.

- Здесь не был бы столь категоричным, но – без фанатизма. По крайней мере, думаю, что праведники любой веры праведны. Так и быть, скажу. Ваше лечение полностью объясняется эффектом плацебо. Понятно излагаю?

- Продолжай, – махнул рукой Хорсин.

- Пророчества, признаться, меня тоже не впечатлили. Все шито белыми нитками. Крестьяне, понятное дело, верят, ну так они и в леших с домовыми верят.

- А ты, значит, не веришь? – улыбнулся Банник.

- В домовых? – насмешливо сощурился Сирин.

- Познакомлю при случае, – строго пообещал Банник.

- Почему не сейчас?

- Сейчас разве что с земляночным. Но духов землянки нет в природе, и это очень плохо. Дом без домового, ни в коем разе, нельзя считать жильём. На новоселье кошку пускают первой именно для того, чтобы выяснить, как к новым жильцам относится хозяин – домовой по-современному.

- Древний бред.

- Дурак ты, Митя. Хорошо, а чем объяснишь последний случай?

- Это тот, что с пожаром?

- Да.

- А вы меня не выгоните? – опомнился Дмитрий.

Он успел забыть, что совсем недавно его жизнь висела на волоске, и настойчиво отстаивал свою точку зрения, по привычке участия в научных спорах. То, что спор ведётся не научный и оппонентам важна не истина, а всего лишь его точка зрения, Сирин, как всякий бесхитростный человек, в счёт не брал.

- Да, говори ты, – рассердился Хорсин.

- Чем он отличается от остальных? – наличием факта пожара. Как я слышал, сгорела всего лишь баня, – согласитесь, технически не очень сложный трюк.

- Лука, – захохотал Николай, – он тебя в поджигатели записал.

- Что-то я не то говорю… – покраснел Сирин.

Банник не обиделся.

- Ладно, Митя, живи у нас на правах младенца. Вижу, твои мозги забиты всяким хламом, а душа пока что не работает. Старайся не думать, но чувствовать. С лешим, коль домового нет, я тебя когда-нибудь познакомлю. Для тебя он примет вид медведя. Согласен?

- Да, – иронически согласился Сирин.

- Николай, – старец повернулся к Хорсину, – каково твоё мнение о моих способностях? Надеюсь, в деда Мороза верил?

- Ого, ещё как верил! Но больше верил в зайчика.

- В кого? – не понял Дмитрий.

- В зайчика, – повторил Николай. – Отец работал в колхозе трактористом. Когда после смены возвращался домой, приносил мне остатки своего «тормозка» – кусочек сала, варёное яичко, яблоко либо просто хлебную корочку. Говорил, что это мне передал зайчик, которого встретил по дороге. Трудно рассказать, как я верил, и ждал следующего подарка от этого самого зайчика.

- Как интересно прогрессирует духовный рост, – задумчиво сказал Сирин. – Со временем для веры человеку требуются все более и более сложные механизмы, незатейливый зайчик трансформируется в Бога и сонм ангелов. 

- Согласен, – серьёзно сказал Банник, – отцовский зайчик был первым Богом в твоей душе. Давай вернёмся к моей скромной персоне.

- Я в растерянности, Лука. Хочу спросить: при нашей первой встрече на середине предсказания ты сбился с ритма – следует понимать, что за этим сбоем пошёл текст настоящего пророчества?

- Со слов «тебя ещё не простили»?

- Да.

- Выходит, я в точку попал?

- Ё-моё! Неужели, случайно?

Банник хитро улыбнулся:

- А что – сложно у полицейского грех предположить?

Хорсин нахмурился:

- Хорошо, а обещание бабушке? А то, что она не сердится? – минуту подумал и сам ответил: – Конечно, каждый из нас и обещания давал и бабушек по малолетству обижал… Сволочь ты, Банник! Ох, и сволочь… – но говорил Николай без злости, может быть, даже с восхищением.

- Успокойся, Коля. Не все так просто.

- Ты мне мозги не выкручивай! – по-настоящему рассердился Хорсин.

- Знаешь, это, как с верой в Бога: и безоговорочно поверить сложно, ну так, чтобы до полного искоренения сомнений, и полностью отвергнуть ни у кого не получается. И то, и другое самые праведные христиане и самые отъявленные атеисты прячут даже от себя. Вот и верим, до определённого момента – за углом есть, рядом не вижу. Так и быть, тебе скажу. После сбоя все, правда. Теперь ты знаешь точную дату собственной смерти. Легче стало?

- Ну, в восемьдесят-то шесть…

- Сейчас – да. Накануне что запоёшь?

- А я в семьдесят пять её бояться перестану!

- Главное, чтобы жить не перехотел. Заметь, это разные вещи.

Хорсин был удовлетворён.

- Думаю, если поживу рядом с тобой и насмотрюсь всяких чудес, главным будет, уж точно, не старуха с косой.

- На Западе смерть – мужчина, – заметил Сирин.

- С косой или нет? – поинтересовался Хорсин.

- Косой собирают урожай, она везде есть.

Дмитрий неумело изобразил косаря. Банник обратился к Хорсину:

- И все-таки, от какого обещания тебя освободила бабушка?

- Так ты же всё и сам знаешь.

- Не все, Николай, далеко не все. Знаю лишь то, что нужно было передать тебе. Думаю, таких, что знают всё, в этом мире нет вообще.

- Баба Люда у меня на руках умерла. Я ведь у неё вырос. Её очень огорчало моё холостое положение, ну, перед кончиной и пообещал жениться в течение года. Как в такой момент не пообещать? Просто, в общем-то…

- Понятно от чего освободила. Выходит там, – Лука указал вверх, – в момент нашего знакомства уже был известен твой будущий путь ко мне.

- Понятно, да не очень. Под магазином, когда ты про Леонида спросил, я подумал, что просто слышал от местных. Сейчас понимаю, что не слышал и знать не мог. Такого не понять… Но ты нам всё-таки расскажи, как оно у тебя получается?

- Если бы оно получалось у меня, был бы я заурядным пройдохой. Оно не во мне, оно приходит. Очень редко приходит. И я никогда не знаю, когда придёт в следующий раз.

 

 

Глава вторая    

Конь Ветра, ущелье Андруховича и любовь

 

Первый снег выпал на капитальные строения скита старца Луки Затворника. Прозвище «затворник» привязалось к Баннику как бы само собой. Хоть и не было конкретного человека, который произнёс его первым, в округе старца по-другому уже не называли. Луку смущало то, что он не был затворником, в полном смысле этого слова. Он был отшельником, но с народным творчеством никто совладать не может, и в зиму Банник вошёл под новым именем.

Скит получился уютный. За высоким, в два с половиной метра частоколом, в центре, чуть выше деревьев возносился к небу шпиль часовенки. Вокруг него располагались новые, пахнущие столярной древесиной строения: жилой дом братии, гостиница для посетителей из дальних мест со столовой, изба, где старец осуществлял приём, урна для пожертвований на строительство рядом с ним, конторка, которую Сирин называл офисом, склад с подвалом и баня. Возле новых массивных ворот к частоколу был пристроен вольер, вернее, избёнка Мухтара, которая никогда не закрывалась. Землянка Луки осталась на прежнем месте, но теперь, ввиду расширившихся границ, она оказалась в центре скита, между часовенкой и избой для приёма. Стараясь соответствовать народным ожиданиям, старец продолжал жить в ней, даже не разрешил ничего менять, разве что к зиме соорудили печку. Праздное посещение землянки было запрещено всем без исключения.

Вокруг источника за новой оградой царила идеальная чистота. К озерцу спускался резной трапик, возле которого стояла ещё одна урна – для пожертвований на содержание родника. Жажда наживы за обитателями скита не значилась, но строительство требовало капиталовложений и, как не противился Лука, урны пришлось установить.

Над воротами красовалась надпись славянской вязью: «ПРАВОСЛАВНОЕ БРАТСТВО СТАРЦА ЛУКИ».

 

* * *

В Малых Корюках не было политической жизни. Простая жизнь была, а политической – не было. На выборах почти все дружно голосовали «за», но к избирательному участку ходили не голосовать. Не знающий истинного положения дел человек скажет, что здесь написана абракадабра, но именно в этом великом обычае таилось начало местного благополучия, потому что стоит доверить малокорюковцу собственноручно решать свою судьбу, он обязательно решит её не в свою пользу.

Если жителю деревни сказать, что лично он избрал руководство страны, малокорюковец не поверит. Да, он ставил «галочку» в избирательном бюллетене, но никогда не знал за кого голосует, и наличие альтернативного варианта ничего не меняло. Конечно, за исключением имени Николая Кривоноса.

Баба – секретарь сельского совета – называла нужную фамилию и указывала квадратик для галочки, избиратель послушно чиркал в листе и отправлялся заниматься тем, ради чего он в этот день пришёл на площадь.

Выборами в Малых Корюках назывался не какой-то там процесс опускания бумаги в урну, но грандиозная всенародная пьянка.

В день голосования из старого рупора-колокола на столбе возле токарной мастерской лилась музыка. Празднично одетые жители, с самого утра разбившись на группы, стояли под сельским советом, говорили о своём и ждали главного.

Общего застолья не было, что являлось частью ритуала. Проголосовавшие граждане присоединялись каждый к своей группе в давно облюбованных местах и доставали из сумок принесённый провиант и спиртное. Вокруг площади все укромные уголки от кустов сирени за магазином до токарной мастерской под столбом были заняты.

Слова «почти все голосовали «за»», означают, что оппозиция в деревне всё же имелась. Деревенский токарь Олег Ефремов всегда голосовал против. Но, как и остальных, его совершенно не заботило против кого он голосует. Просто Ефремов привык плыть против течения. Он обрабатывал металл, и это давало ему право думать, что победить можно всё. Последние события показали, что он где-то прав…

 

* * *

Вита Шарыгина влекло к деду Сидору. Каждая вылазка для изучения окрестностей Малых Корюк заканчивалась у его избы.

Дом Сидора был просторный, но заброшенный. Последние два десятилетия хозяин почти не занимался им, и время делало своё дело: одно из самых больших частных строений в Малых Корюках неумолимо хирело.

 Старик сидел на лавочке у калитки. На нём была чистая, выглаженная рубаха и так же тщательно выглаженные, тоже чистые военные брюки-галифе с множеством аккуратных заплат.

- Здравствуйте, дедушка!

Дед Сидор упорно не желал называть Шарыгина Витом.

- Здорово, Витёк!

- Однако, ваша изба хранит следы былого благополучия.

- Дом – он для того, чтобы было куда приходить и отколь уходить.

- Это вы, дедушка, о чём?

- Почти девяносто лет живу. Знаешь, какой у меня был самый счастливый в жизни день?

Вит промолчал.

- Тот, когда вот в эту избу въехал. Сейчас думаю, что избы для того и строят, – продолжал дед Сидор, – чтоб счастье рассмотреть. Столько в деревне домов, сколько и счастья люди увидели – по одному разу на каждого. Сижу и жалею, что с домом будет, когда умру.

- Разворуют?

- У нас не принято. Наследников у меня нет, вот в чем беда. Изба перейдёт к сельсовету, а потом её кому-нибудь продадут.

- Значит, люди будут жить.

- Старые дома покупают те, кто не хочет строиться. Поселятся прохиндеи и станут с порога мочиться.

Вит задумался, затем сказал:

- Не поселятся. Обещаю выкупить вашу избу.

- А ты не прохиндей?

Вит улыбнулся.

- Устроим музей старого села. Деревня вот-вот изменится, старину нужно уважать. Во дворе будут стоять телеги с бутафорскими тыквами. Сделаем колодец-журавель. Чернов распишет ставни и крыльцо. На плетне повесим горшки и макитры. Соберём старые фотоснимки. Снесём со всей деревни старинный инвентарь – прялки, серпы, деревянные лопаты, конскую упряжь. Что там ещё было…

- Много чего было. Когда-то в наших краях бондари жили да дёгтекуры. Мне твоя затея нравится. Не обманешь?

- Нет.

- Насчёт прохиндея я пошутил, но всё-таки скажи, кто ты?

- Как кто? Человек.

- Так любого можно назвать.

Шарыгин задумался. Врать старику не хотелось.

- Дедушка Сидор, можно не отвечать? Просто поверь, что я пришёл с добром.

- Так к нам кто только не ходил, все с добром. Бывало, такое добро несли, что впору на Рога бежать. От твоего тоже побегут?

- Не знаю. В принципе, могут. В конечном итоге, станет лучше.

- Тебе?

- Людям. Малокорюковцам.

- Даже тем, кто работать не хочет?

Вит снова улыбнулся приветливой открытой улыбкой.

- Даже тем. Дедушка, вас научили думать, что работать нужно всем.

- Как иначе? В деревне живём.

- А если, человек не желает?

- Лентяй такой человек.

- Почему? Может, он художник? Или просто не хочет.

- Художники в городах живут.

- Не все.

- Значит, отработай лето, а зимой рисуй.

К лавочке подошли монтёры телефонной компании. Один из них, без разговоров, одел когти и полез на столб. Второй обратился к деду Сидору:

- Веди, дед, в избу, будем радиоточку возобновлять.

- Это «Брехунец», что ли?

- Да. Сетевое радио.

Старик, кряхтя, встал с лавочки и медленно пошёл в избу.

 

* * *

Ночью после молитвы Луке вдруг вздумалось поговорить с самодельной иконой. Лёжа на кровати, он сложил руки на груди и, не надеясь на ответ, осторожно спросил:

- У меня есть дар, Господи?

- Да, – внезапно возникло в голове.

Банник прислушался – голосов не было. Ответ просто прозвучал в его мозгу, но он не был плодом собственных размышлений, потому что всплывал в сознании, как всплывает рыба на поверхности спокойного пруда, и явственно слышался. Дальше так и пошло: старец говорил вслух, икона отвечала внезапно возникшей мыслью.

- Зачем он мне, Господи?

- Это твой крест, – возник ответ.

- Наказание? За что, Господи?

- Крест не наказание, Лука, крест – награда. Люди, на плечи которых он не возложен, могут радоваться по всяким пустякам, чтобы стать счастливыми им нужно достичь любви. В отличие от них, тебе ничего достигать не нужно, счастье было отпущено при рождении и заключено в дар.

- Во мне нет любви, Господи?

- К женщинам – нет. Есть настоящая, к людям. Она тоже – крест.

- А Ты был счастлив, идя под крестом? Ведь на Голгофу же, Господи!

- Как никто, Лука. Несчастными по сей день остаются те, кто меня конвоировал.

- Все, Господи?

- Конечно.

- И все виновны?

- Каждый по-своему.

- Если не своей волей? Кто по приказу? Их за что, Господи?

- У человека всегда есть выбор. Не бывает коллективного греха. Даже в массовом грехопадении, грех строго индивидуален.

- А покаяние и Твоя возможность всепрощения, Господи?

- Те, о ком ты спрашиваешь, при земной жизни не раскаялись. За чертой каждый готов на любые жертвы лишь бы искупить грех. Но вера обязательно трансцендентна. Что это за слово, спросишь у пришлого человека, который заговорит о жизни, за три дня до Нового года – ему нужно.

- Если запомню, Господи, уж больно оно мудрёное.

- Запомнишь.

- Как они могли раскаяться, коли христианства ещё не было, Господи?

- Рядом с ними был я!

- Зачем Ты мне это говоришь, Господи?

- Говорю не только тебе, сейчас я разговариваю с человечеством. Твоё настоящее дело – проповедь. Пророчества лишь инструмент для того, чтобы быть услышанным, иного назначения нет. Людям нужна свобода.

- Ты, Господи, всегда так говоришь с человечеством?

- Чаще даю наитие.

- У меня наитие или что, Господи?

- Иногда наитие. Сейчас откровение.

- Зачем такая туманность, Господи? Давал бы всем откровения.

- К примеру, ты слышал о наскальных рисунках, на которых древний художник изобразил точные карты созвездий, за тысячелетия до возникновения письменности?

- Конечно, Господи.

- Кроманьонец действовал по наитию. Какое я мог явить ему откровение, Лука? Слова возникли через тысячи лет. Он думал, что рисует охоту на бизонов и оленей. Нарисовал и забыл. А получилась карта космоса. Вы мало чем от него отличаетесь. Слова, которыми можно объяснить устройство мира, вам до сих пор не известны. Вам хочется взлететь все выше, и это вполне по силам человечеству, но без применения технических средств. Для них всегда будет потолок высоты.

- Куда без них, Господи?

- Да взял и полетел! По моему примеру. Телу летать не нужно.

- Как у Тебя все просто, Господи.

- Все, что вы так тщательно усложняете, на самом деле очень просто. Придёт время. Растите.

- Ты тоже рос, Господи?

- Я как все.

- То есть, был подвержен времени, Господи?

- Говорю же – как все.

Банник схватился за голову.

- Кто – все, Господи?! Боги?

- Как все вы. Повторяю, я был среди вас, над вами и помимо вас.

- Одновременно, Господи?

- Да.

- И все мы так будем, Господи?

- Почти все.

Мысли окончательно запутались, и старец сменил тему:

- Господи, я не пойму, зачем было это наитие?

- Какое, Лука?

- Наскальные карты фрагментов космоса. Ведь они так и не оказали практического действия, глобус звёздного неба составили без них.

- Для этого было наитие другим людям – Галилею, Кеплеру, Копернику, Хабблу… Многим, кто создаёт декорации. Задача кроманьонца не астрономия, но – вера. Глядя на древние карты, человек должен задуматься, понять, что в мире существуют необъяснимые факты, и узнать себя в древнем художнике. Именно это и есть первый шаг к вере.

- Но учёным проще было дать откровение. Нужные слова они знали.

- Во всяком откровении большая доля наития, в любом случае всё, о чем я говорю, вы не поймёте. С учёными сложнее, чем с кроманьонцем. Кроманьонец, конечно, не понял бы, но и спорить бы не стал. Предлагаешь мне в полемике участвовать?

- Зачем давать одно и то же наитие двум разным людям, Господи? Слышал, так часто бывает.

- Двоим? Обычно даю сотне. Таблица Менделеева сорок лет снилась разным химикам. Лишь один сподобился записать.

- Господи, неисполнение – грех?

- Конечно.

- Выходит, Ты сам его провоцируешь, Господи? Создаёшь предпосылки...

- Я создал и создаю, вообще, все! Предметы и действия. Предпосылки тоже.

- Я в тупике, Господи! Где же здесь свобода выбора, если создаёшь действия?! – взмолился Лука.

- Свобода выбирать из созданного и принимать данное действие. Вариантов не счесть. Лукавого ведь тоже я создал.

- Запутал Ты меня, Господи. Кто творит мои мысли – я или Ты?

- Сама по себе мысль ещё ничего не значит. Конечно, ты. Ну, и я подсказываю. Иногда подсказываю не я. От тебя зависит.

- Что зависит, Господи?

- Зависит, кто подсказывает. Перед тобой две дороги. Одна вверх, другая вниз. Обе созданы мной, но ты выбираешь, по какой идти. Какую выберешь, такие силы и помогать будут.

- Даже с даром, Господи?

- Тем более, с даром.

Лука внимательнее присмотрелся к темноте, за которой скрывался Божий Лик, ответы Бога казались очень уж приземлёнными, и он засомневался:

- Как отличить Твой голос от шизофрении, Господи?

- Называй, как хочешь, у меня много имён.

- Господи, я сейчас сойду с ума.

- Здесь ты прав, Лука. К голосам следует относиться очень осторожно. Хорошо, явлю понятное тебе знамение. Утром приедут издалека. Имена четырёх первых человек – Антон, Руслан, Олег и Анастасия. По дороге к скиту у них заглохнет машина. Скажешь, пусть везут тебя к ущелью Андруховича у Правого Рога. Укажешь место за недавно обвалившимися камнями.          

Банник уснул. Или давно уже спал?

                    

* * *

Был это сон или явь, но морозная утренняя заря действительно застала под воротами скита группу посетителей из Прищеп. Среди людей в штатском были два полицейских – сержант и лейтенант, трое медиков, спасатели и добровольцы. Старец сказал Хорсину:

- Вернусь ночью, передай нашим, пусть завтра приходят.

- Не выспишься. Может, послезавтра?

- Нет.

- Куда собрался?

- В ущелье Андруховича, – кивнул Лука в сторону посетителей.

- Откуда знаешь Праворожье? – спросил Николай.

- Это, Коля, я не могу тебе объяснить.

- Не хочешь?

- Невозможно.

Из дома братии вышел Сирин.

- Поехали, Митя, – позвал его Банник, – сейчас будем тебе веру в Господа добавлять, – и крикнул Мухтару: – Мухтар, со мной!

Через мгновение пёс вилял хвостом у его ноги.

- Антон, Руслан, Олег, Анастасия, – поимённо перечислил старец первых людей из группы. – Давно вас жду, но в том, что заглох двигатель, вы не виновны.

Это впечатлило приехавших.

- Мы, старец… – начал, было, Антон.

- Знаю. Не теряй времени, поехали уже, – перебил его Лука, и первым пошёл к просеке, где за деревьями угадывались очертания автобуса.

Полицейские учтиво поздоровались с Хорсиным. Мухтар выбрал двух мужчин из группы и злобно залаял.

- Вы с нами не едете. Домой доберётесь с оказией, – остановился и, не терпящим возражений голосом, сказал Банник.

- Да как же… – развёл руки в стороны сержант.

- Просто, – отрезал Лука, – сейчас не время спорить, делайте, что говорю. Василий, – обратился к Хорсину, – накорми их и отправь в деревню с кем-то из наших.

Обиженные мужчины остались возле скита, остальные пошли к автобусу.

- Куда ехать-то? – спросил водитель.

- Знаешь ущелье Андруховича?

Банник скромно сел на последнее угловое место. Сирин с Мухтаром примостились рядом.

- Знаю. Километра два придётся пешим ходом…

- Едь уже. Пешим, конным, да хоть ползком, – неожиданно заявил Сирин.

Удивлённый Лука как-то по-новому посмотрел на него. Мухтар положил голову Дмитрию на колени. Автобус тронулся с места.

Часа через три у полицейских отозвалась рация:

- Третий, третий, ответь первому.

- Первый, третий на связи, – отозвался лейтенант.

- Почему не отвечал?!

- Был вне зоны приёма.

- Где?

- Забирали малокорюковского затворника.

- Какого затворника? Своих в кэпэзэ мало? Ты с ума сошёл?

- Малокорюковского, – повторил лейтенант, – у вас, товарищ первый, другие варианты есть?

- Завтра о вашей выходке все газеты напишут. Ты это понимаешь? Возьми, ещё на картах таро кинь, как розыскные мероприятия проводить.

Из-за плеча лейтенанта в рацию крикнула пожилая женщина:

- Колька, не суйся, куда не просят!

Автобус переваливался с кочки на кочку по заснеженным лесным дорогам. Вокруг стояла неимоверная красота зимнего ельника. Наконец, на одном из поворотов водитель нажал тормоз.

- Всё. Дальше пешком.

Проваливаясь по колени в рыхлый снег, люди пошли к ущелью. Сирин шагал рядом с красивой сельской девушкой лет двадцати пяти. Преодолевая высокие сугробы, он по-городскому протягивал ей руку, от чего Берислава – так её звали – краснела и украдкой посматривала на попутчиков.

Остановившись на краю обрыва, Банник осмотрел пропасть. В одном месте, с правой стороны на камнях, снега было меньше.

- Здесь! – пальцем указал Лука на камни.

 

* * *

В марте одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года в стране рыдали поголовно все. В ноябре восемьдесят второго, не считая родственников и людей, знавших покойного лично, плакал один лишь студент философского факультета МГУ Игорь Велесов. Такой уж он человек.

Велесову стоило родиться кондитером или литератором. По крайней мере, единственным, что у него получалось с первой попытки, были всяческие кренделя и тортики, а любил он только литературу. Но, отправившись в столицу из родного Ярославля, Игорь случайно оказался на философском факультете. О кулинарном образовании он никогда не мечтал. Пирог и Мечта не могут существовать в одной плоскости. В начале восьмидесятых, имея возможность и способности получить образование в первом вузе страны, – а Велесов имел и то, и другое, – глупо было размениваться на мелочи. Оставалась литература. Но здесь не было способностей. Игорь решил стать филологом. Вот тут судьба и испекла крендель: в университете происходила очередная смена табличек на дверях, вследствие чего за белым стандартным листом с надписью «Филфак» по недоразумению оказался философский факультет. Менять призвание ещё до вступительных экзаменов показалось неприличным, и он стал философом. Но умудрился остаться легкоранимым человеком.

Являясь приверженцем школы диалектического материализма, Игорь Велесов все пропускал через себя. Внутренние противоречия объективной реальности изо дня в день разрушали его мозг, как орёл печень Прометея. Он не мог не страдать от известий о голоде в каком-нибудь диком племени на краю света. Его до бессонницы заботила участь вымирающей саранчи памфагиды. Узнав о потере братских республик в девяносто первом году, Велесов был готов к самым решительным действиям. Остановило отсутствие денег даже на пропитание, не говоря о реализации планов.

 К тому времени он давно уже нигде не работал и жил, добывая хлеб насущный переводами, так как свободно владел двумя иностранными языками – английским и лхасским тибетским. Кроме этого, будучи студентом, Игорь отбывал практику в ленинградском музее истории религии и атеизма и поднаторел в церковнославянском. Но досконально его не выучил.

Ситуация с переводами менялась с каждым годом. С английского, из-за постоянно возрастающего числа молодых конкурентов, заказывали все реже и реже. Выручил лхасский тибетский. Когда-то давно Игорь сам толком не понимал, зачем истратил столько сил на изучение этого малоиспользуемого восточного наречия. Но спустя несколько лет после развала Союза поступил первый заказ.

К Велесову пришли люди в оранжевых одеждах и выложили на стол отрывок из первой главы библейской книги пророка Софонии на церковнославянском. Причём, заказчики специально уточнили, что не стоит использовать его современный русский перевод, и даже обрадовались, узнав о неполной компетенции Велесова в языке старорусской библии. Требовалось перевести его на лхасский тибетский язык, без собственных имён и географических названий, в нужных местах вставить тибетские имена и названия, и записать в русской транскрипции. Затем, попросив ни в коем случае не использовать первоначальный вариант Софонии, заказали обратный свободный перевод на русский. Последним Игорь произвёл ещё один лхасский вариант, теперь уже с русским подстрочником.

Через месяц в начале пешеходного Арбата Велесов услышал свои переводы в виде пророчества древнетибетских монахов о конце времён. Читали фрагмент на лхасском, после этого его перевод на русском. По мере надобности, возвращались к отдельным местам лхасского варианта, используя подстрочник. От библейского пророка там мало что осталось, но из-за спин христианских чертей выглядывали страшные морды буддийских демонов, и вырисовывалась предельно жуткая картина. Дело пошло.…

Но начала просыпаться совесть. Оказалось, не простое это деяние – предвествовать апокалипсис, когда знаешь, что древние рукописи родились на столе в собственной кухне между газовой плитой и холодильником.

 Игорь попытался переквалифицироваться на написание рефератов по философии. Первый же заказ на тему «Агностицизм Канта, его учение о «вещи в себе» и «феноменах»» был переосмыслен, привёл к краху материализма, дал понимание, что моральный кодекс строителя коммунизма ниспослан с Небес, и побудил Велесова к сочинению столь объёмного и трудночитаемого текста, что студент, который не понял и десятой части из сложнейших велесовских выкладок, отказался платить.

Голод заставил вернуться к предвестникам конца света. Но теперь в переводы Игорь вставлял отрывки из своего сочинения на тему Канта. Тьма начала отступать. Получалось, что апокалипсис, конечно же, будет, но не в том виде, каким его обычно представляют, и не для всех. Мало того. Поскольку он трансцендентное явление, то у грешников от категорических императивов трансцендентного начала, кроме мозгов, ни одна часть тела не страдает. Особо пугаться не стоит, шанс попасть в число праведников, хоть и небольшой, но есть – следуй эталону, и отразишься в зеркале бога Ямы в положенное время. Учитывая, что указанный путь не отменял наличных жертвоприношений, заказчикам понравилось.

В результате за каких-нибудь пятнадцать лет Велесов создал учение, которое охватывало период в три тысячелетия, и могло существовать более или менее длительное время, исходя из того, что точный срок судного дня, как у всех порядочных пророков, не назначен.

В двадцать первом веке подкреплённая тремя ссылками ложь автоматически считается правдой, велесовское учение начали цитировать в прессе и русском варианте восточной теологии. Во время, когда Игорь поднакопил денег и постепенно начал подводить массы к идее о монадно-индивидуальной концепции конца света, что, в общем-то, не очень расходилось с книгой Софонии, так как там гнев Господа тоже достаточно локален и, того более, с Кантом, его настигла непреодолимая жажда духовных знаний.

 

В послеобеденный час, когда культовые сооружения пустеют, Игорь Велесов вошёл в Московскую соборную мечеть. Сняв обувь, он сказал:

- О Аллах! Раскрой для нас врата Твоей милости, – и по мусульманскому обычаю уселся на пол.

Мулла обратил на него внимание. Велесов продолжал:

- О Аллах! Я обращаюсь к Тебе с достоинством обратившихся к Тебе и достоинством людей, которые ходили по этой дороге. Я вышел не с высокомерием или гордыней и не ради того, чтобы люди видели меня или слышали о том, что я хожу в мечеть. Я вышел из дома, боясь Твоего гнева, стремясь к Твоему довольству. Я прошу у Тебя, о Аллах, защиты от огня ада, прости мои грехи, ибо воистину прощаешь их только ты.

Мулла подошёл к нему.

- Ты мусульманин?

- Я намереваюсь быть в итикафе ради Аллаха, но не мусульманин, – ответил Игорь, и добавил: – Что есть жизнь, о, мулла?

- Цель жизни мусульманина в приближении к Богу.

- Я спрашиваю не о цели, но о самой жизни.

- До прихода ислама человеческая жизнь не имела значения.

- Сейчас имеет?

- Ислам подчёркивает ценность человеческой жизни. Не дозволяется проливать кровь мусульманина, свидетельствующего о том, что нет Бога, кроме Аллаха, если не считать трёх случаев. Можно лишить жизни женатого человека, который совершил прелюбодеяние. Можно лишить жизни за жизнь. Можно лишить жизни, когда кто-нибудь отступает от своей религии и покидает общину, – объяснил мулла и разразился трёхчасовой проповедью о совершенном пути.

 

Через неделю Велесов переступил порог московской хоральной синагоги.

- Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, Который освятил нас заповедями Своими и дал нам заповедь о цицит. Который дал петуху отличать день от ночи. Не сотворивший меня иноверцем. Не сотворивший меня рабом. Не сотворивший меня женщиной. Открывающий глаза слепым. Одевающий нагих. Освобождающий узников от оков. Расправляющий согбенных. Возвышающий сушу над водами. Создающий для меня все необходимое. Направляющий шаги человека. Препоясывающий народ Израиля великолепием. Венчающий народ Израиля славою. Дающий силы уставшему. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, отводящий сон от глаз моих и дремоту от век моих.

Раввин обратил на него внимание.

- Поговорим? – спросил Велесов.

Еврейский священнослужитель критически улыбнулся.

- Ищешь? – спросил он.

- Да, – коротко ответил Игорь.

- Ты не еврей?

- Нет. Это помеха для знаний?

- Принимаем всех. Даже немцев.

- Что есть жизнь, ребе?

- Человеческая жизнь представляет собой наивысшую ценность и превосходит по значимости практически все иные соображения. За тремя исключениями, все еврейские законы и Мицвот приостанавливаются, когда на карту поставлена человеческая жизнь.

- Интересно, – слушая раввина, Велесов вспомнил муллу.

- В трёх случаях, еврейский закон учит, что смерть предпочтительнее нарушения закона: убийство, прелюбодеяние и идолопоклонничество.

- Я так понял, спасать свою жизнь путём убийства соседа нельзя?

- Конечно.

- Переметнуться к иноверцам тоже?

- Лучше умереть. Вот, что говорит Талмуд….

Поправив кипу, раввин вверг Велесова в бездну изощрённых логических выводов священной книги иудеев.

 

Голубые в звёздах купола церкви Рождества Пресвятой Богородицы давали надежду на нефилософскую истину. Трижды перекрестившись, Велесов переступил порог.

- Царю небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякая скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Священник стоял возле входа на клирос, из которого выходили последние певчие – служба закончилась. На Игоря он не обратил внимания.

- Что такое жизнь, батюшка? – подойдя к нему, без обиняков спросил Игорь.

- Земная жизнь – бытие, загробная – вечность. Ты о какой спрашиваешь?

- Как-то не думал.

- Я тебе, мирянин, так скажу: в церковь ходят за верой. За знаниями, если делать больше нечего, иди в специальные учреждения. Бог даст, выучишься на старости лет, и будешь круги квадратами мерить. И запомни: негоже посещать Божий храм из праздного любопытства.

- А агитация? Привлечение заблудших? В лоно, так сказать…

- Вижу, готовился. Молитву, вон, выучил. К Святому Духу обращаешься. А простых вещей не знаешь. Агитируют сектанты. К нам душа сама приведёт.

 

В обычный московский дворик с громким названием «Дацан» Велесов вошёл, как к себе домой.

- К Будде, Учению, Высшей Общине иду, как к Прибежищу до Пробуждения. Пусть совершеньем Деяния и всех запредельных деяний стану я Буддой на благо всех в мире существ. Пусть будут счастливы все существа, причины для счастья пусть обретут! Пусть все избавятся от страданий и от причин страданий. Пусть никто не утратит счастья, избавленного от страданий. Пусть все существа без пристрастий или вражды – к ближним и дальним – пребудут равно беспристрастны.

Но буддийский монах по имени Чжасчи-тобгял оказался выходцем из семьи потомственных бурятских парторгов и с порога выдал его же лхасскую цитату из адаптированного Софонии с примесью овосточенного Канта.

Беседа о жизни не состоялась.

Выйдя из дацана, Игорь вдруг чётко осознал беспомощность философских потуг всех религий мира. Он понял, что его вариант пересказа древних идей, по сути, ничем не отличается от множества себе подобных, и живёт исключительно благодаря загадочности лхасского тибетского языка. А сам он за прошедшее немалое, нужно сказать, время не родил ни одной оригинальной мысли. Немного успокаивало, что остальные претенденты на правду о высших силах, тоже списывали друг у друга, как сопливые первоклашки, так и не сказав ничего нового. Пришлось признать своё место в последнем ряду. Но оставалась надежда, что где-то всё-таки есть невероятно умные люди, которым удалось проникнуть в самую суть мироздания не через чужие слова, но на основании чего-то такого, что невозможно осмыслить без личного с ними знакомства. Значит, было два выхода: оставшись в Москве, продолжать жалкое существование на побегушках у лжецов или уйти в мир и разыскать человека, который знает, если не правду, то хотя бы начало пути к ней.

И Конь Ветра понёс Игоря Велесова по просторам родной страны.

 

* * *

Мужчины начали спуск в ущелье Андруховича. Тропа обвивала несколько скал и резко уходила вниз, в направлении, куда указал старец. Женщины поначалу оставались наверху, затем, не выдержав бездействия, пошли вниз. Мухтар спускался, обогнав всех, то и дело, скользя по обледенелым участкам тропы. Груды камней он достиг первым и принялся лаять в направлении под завал. Первым пса догнал сержант полиции. Он громко крикнул в камни:

- Есть кто-нибудь? Отзовитесь.

Ответа не последовало. Вокруг завала стояли уже все участники спасательного отряда. Лейтенант взял в правую руку камень, что есть силы, постучал в скалу. Отозвалось эхо. Он повторил стук ещё трижды. И наконец, когда никто из спасателей уже не ждал, раздался еле слышный ответный стук из-за завала.

- Освобождаем проход, – скомандовал лейтенант.

Но людям команда не требовалась, все дружно принялись перетаскивать камни. Антон и Олег отправились к автобусу за инструментом.

 

Работали долго. Стук из пещеры – после трёхчасовой работы выяснилось, что за обвалом находится пещера, – прозвучав ещё дважды, больше не повторялся. Солнце, пройдя максимальную высоту, начало клонится к горизонту. И вот двумя ломами был отодвинут последний камень, показался невысокий, в половину человеческого роста проход. За проходом стояла тишина. Сержант зачем-то удержал Мухтара. Несколько парней цепочкой полезли в образовавшийся проход. Лука тоже вознамерился проникнуть в пещеру, но никак не мог дождаться своей очереди.

- Куда, дедушка? Вы своё дело сделали, дальше наша работа, – сказал ему лейтенант.

- Остолоп. Моя работа только начинается, – рассердился Банник, и решительно направился в пещеру.

Сирин забрал пса у все ещё державшего его сержанта. Человек и собака последовали за старцем.

При свете нескольких фонарей в пещере без признаков жизни лежали три человека – два парня и девушка, рядом валялось альпинистское снаряжение. Спасатели, которые ранее опередили Банника, безуспешно пытались привести их в чувство.

- Вон из пещеры! – скомандовал им Лука.

Те, не рискнув спорить со старцем, послушно последовали в лаз.

- Митя, – сказал Лука Сирину, – бери Мухтара, закройте вход, и никого сюда не пускайте.

Сирин обнял пса и лёг у окончания тоннеля.

- Не здесь, Митя, не здесь, со стороны улицы, – торопливо объяснил Банник.

Сирин, проталкивая Мухтара вперёд, ползком направился к выходу. Преодолевать лаз из-за высокого роста ему было труднее всех.

- Извините, господа, вход в пещеру на время закрыт, – сказал он спасателям, и дал команду псу: – Мухтар, охранять!

Они закрыли собой вход. На попытки приблизиться Мухтар реагировал злобным рычанием и лаем.

 

Тем временем Банник, кряхтя и задыхаясь, уложил альпинистов в один ряд, тесно прижав друг к другу. Трижды перекрестился:

- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Старец прочитал молитвы начала утреннего правила по «Отче наш» включительно и «Богородице Дево радуйся», вне очереди. Начал девяностый псалом:

- Живый в помощи Вышняго в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой и уповаю на Него…

За девяностым псалмом, приступил к молитве о болящих:

- Владыко Вседержителю, Святый Царю, наказуяй и не умершляяй, утверждаяй низпадающия и возрождаяй низверженная, телесныя человеков скорби исправляй. Молимся Тебе, Боже наш, рабов Твоих… – на этих словах Лука запнулся, так как не знал имён. Но имена немедленно возникли, – Владимира, Владислава и Марии немощствующа посети милостию Твоею…

Во время чтения Банник поочерёдно возлагал руки на головы больных, прерываясь на совершение крестных знамений. Альпинисты начали подавать, чуть заметные вначале, признаки жизни.

 

Снаружи Сирин с Мухтаром старательно сдерживали всё усиливающийся натиск медицинских работников из группы. Те верили в медицину, и каждая потерянная минута казалась им чуть ли не преднамеренным убийством. Из лаза показалась рука.

- Мухтар, беги гуляй! – приказал Дмитрий псу.

Первый альпинист, качаясь от слабости, вылез на свободу. Двое отставших появились вслед за ним. Последним вылез Банник. Он взглянул на закат, счастливо улыбнулся и потерял сознание.

Поражённые случившимся спасатели подхватили альпинистов и на носилках быстро, насколько позволяла уходящая круто вверх тропа, понесли к автобусу. В суматохе о старце никто не вспомнил. Сирин, взвалив Луку на спину, начал подъем, но в одиночку не справился, положил Банника на снег, сел рядом. Мухтар догнал спасателей и с лаем набросился на них. Казалось, сейчас пёс, впервые за время своего пребывания в скиту, кого-нибудь укусит. Первым опомнился сержант полиции:

- Господи, затворника забыли.

 

В автобусе старец пришёл в сознание. Альпинисты были слабы. Автобус петлял ночным заснеженным лесом. Все молчали. Наконец, не выдержал лейтенант:

- Дедушка, ну как это может быть?! – простыми словами выразил он вопрос, который витал в салоне автобуса.

- Продолжай думать, что этого быть не может, – отмахнулся от него Лука.

- Уже не получится, – констатировал один из санитаров.

- А как жить после этого? – спросила Берислава.

Старец внимательно посмотрел на неё, на минуту задумался, и сказал:

- С любовью.

После этого, уткнувшись головой в плечо сидящего рядом Сирина, тихо по-старчески задремал. Но снова открыл глаза и, не поднимая головы, добавил:

- Всех касается.

 

 * * *

Скомпрометировать центральную власть в глазах жителей Малых Корюк было невозможно. Если бы малокорюковцы узнали, что где-то наверху кто-то главный занимался каннибализмом и при этом увеличил размер минимальной пенсии на десять процентов, они не только простили бы его, но даже не заподозрили бы в чём-то предосудительном. И в разговорах на завалинках затейливо доказали бы друг другу, что людоедство является необходимой для успешного развития страны временной мерой. Даже без увеличения пенсий.

Само собой разумеется, что о таких мелочах, как соблюдение правил дорожного движения, налогового законодательства и прочих либеральных штучках, речь, вообще, не шла. Никто даже подумать не мог, что можно требовать от сильных мира сего подобных ухищрений.

В отличие от остальной Сибири, испокон века в деревне любили власть. Любили даже такую, которую любить было абсолютно не за что. При поступлении директивы о немедленной добровольной ампутации, к примеру, правой руки, жители, мало того, что, не задумываясь, отрубили бы себе вышеуказанную конечность, но и заклеймили бы всенародным позором каждого двурукого.

Тем более удивительно, что сама власть никогда не любила малокорюковцев и постоянно делала всё возможное и невозможное, стараясь истребить их как класс. Но перед великой народной любовью она была бессильна. Крестьянин появлялся на свет из лона сельской бабы, а её, как известно, чем больше бьёшь, тем больше она любит.

Именно поэтому победить малокорюковцев на поле брани было нельзя.

Далёкий невидимый враг постоянно пытался прорваться к деревне, мужики уходили на фронт, и очередная попытка вторжения заканчивалась очередным фиаско. Живого неприятеля в окрестностях деревни никогда не видели, но и не удивлялись тому, что защищать родные рубежи иногда приходилось за границей.

В вопросах обороны на завалинках царило полное единомыслие. В этом случае даже Олег Ефремов разделял общую точку зрения. До некоторых пор…

 

* * *

Программа была проста.

- Мужики, давайте сделаем нашу страну лучше, – сказал Вит Шарыгин на очередных посиделках у Олега Ефремова.

- Так-таки, всю страну? – переспросил Коржаков.

- Конечно.

- Хороша Русь, да длинновата… за год не объедешь, – сообщил Влас Агеев.

- Мысль не новая. Как водворять собираешься? – недоверчиво поинтересовался Ефремов, который нёс личную ответственность перед соседями за постояльца.

- Очень просто. Для того, чтобы страна стала лучше нужно каждому из вас разбогатеть, – ответил Вит.

- Всего-то? – удивился Юрий Фролов.

- Да. Если народ станет богаче, страна автоматически без всяких усилий со стороны правительства станет лучше. Вот и всё.

- План ты так и не сообщил, – сказал Ефремов.

- План прост. Я предлагаю вам объединиться в некое подобие кооператива и начать совместное ведение хозяйства.

- Вот открытие, так открытие, – засмеялся Коржаков, – это уже несколько раз пробовали, и становилось только хуже.

- Вы не сами, как ты выразился, «пробовали». Вас постоянно объединяли силой. От этого толку никакого. Ваша личная земля в данное время находится в аренде у агрофирмы «Рассвет», но в этом году подходит срок перезаключения договоров. Предлагаю договора не перезаключать, вернуть землю владельцам, то есть – вам, позвать соседей и создать производственно-торговую сельхозфирму.

- И что мы будем с этой землёй делать? – спросил Влас Агеев.

- Подожди, Влас, – остановил его Ефремов, – Вит, откуда ты узнал сроки окончания договора аренды?

Шарыгин улыбнулся.

- Это секретная информация?

- Нет, ты скажи, – не унимался токарь.

- Мужики, сейчас и в будущем я могу многое, о чём вам знать не следует. Что с того? Ведь для пользы дела. Я не предлагаю отдать землю мне. Для вас стараюсь.

- Да ладно, в том разницы нет, узнал так узнал, – вмешался в спор Коржаков, – лучше ответь Власу, что мы с ней делать будем?

- Не понял? – удивился Шарыгин. – Возделывать.

- На какие средства? – продолжал Коржаков.

- На средства, которые принесёт земля. Ну и на прибыль от побочного производства. Будем что-нибудь выпускать. Вокруг лес, мебель, к примеру. Или вязать веники. Или перерабатывать лесные ягоды и грибы. Можно соорудить зверохозяйство и выращивать норку или песца. В этом случае обязательно запустить швейное производство и изготавливать всякие там шубы и горжетки. Знаете, сколько одна натуральная шуба на западном рынке стоит?

- Кто нас туда пустит? – резонно засомневался Юрий Фролов.

- Заграница – моя забота, но сейчас рано об этом говорить – нельзя распределять то, чего ещё нет – сглазим, – снова улыбнулся Вит, – признаться, меня даже удивляет, что вам приходится вдалбливать азы. Вы – производители, должны сами понимать. В колхозах вас лишили инициативы, но их давно уже нет. Пора умнеть, ребята.

- Подождите, – сказал Коржаков, – где взять деньги на старт? Для земли нужна техника, удобрения и семена. Для производства – оборудование.

Шарыгин, поднявшись на ноги, серьёзно заявил:

- Мужики, деньги на начало я найду.

- В кабалу не попадём? – испугался Влас Агеев.

- Первое, что должен сделать человек, который решил улучшить своё материальное состояние – это прекратить бояться больших денег. Не поверите, но именно эта финансовая робость не позволяет сегодня подняться на ноги подавляющему большинству нашего народа.

- Не-е, друг, ты всё-таки назови условия, – хитро спросил Олег Ефремов.

- Условий практически нет. Деньги получите не вы, но созданная вами фирма под пять процентов годовых с отсрочкой платежа на два года от кредитного союза с совместным капиталом. Понимаете отличие?

- Нет, – сознался Влас Агеев.

- Разница в том, что за них отвечает не один конкретный мужик, но фирма. В случае неудачи расплачиваться имуществом будет она. Форму общества с ограниченной ответственностью ещё Маргарет Тэтчер придумала – англичанам помогло, чем мы отличаемся?

- Вот теперь понял, – подскочил на стуле Ефремов, – мы сдадим в фирму землю, она прогорит, и за долги земля уйдёт в неизвестном направлении!

- Дурак ты, Ефрем, – вздохнул Иван Коржаков, – по закону сельхоз земля не является товаром, значит, мы её своей же фирме сдадим в аренду, и земля точно никуда не денется. Вит, я правильно понял?

- Точно! – обрадовался его сообразительности Шарыгин. – Мужики, почему мне кажется, что у Ивана крепкое хозяйство? Или ошибаюсь?

- Не ошибаешься, кулак он и есть кулак, – ответил Фролов.

- Из раскулаченных мы, – просто сказал Иван, – прадеда когда-то сюда пригнали.

- Ребята, есть одно обязательное условие. Без его точного исполнения я за дело не берусь, – сказал Вит.

- Назови, – предложил Коржаков.

Мужики в насквозь прокуренной ефремовской комнате напряглись, ожидая подвоха со стороны Шарыгина.

- В созданную фирму принимать людей исключительно с нашей стороны Малых Корюк. Вторая половина деревни должна развиваться сама собой. Согласны?

Облегчённо вздохнув, малокорюковцы согласились.

- А теперь расскажите мне о Баннике, – попросил Вит, когда самогон был выпит и мужики собрались расходиться по домам.

Выслушав новости скита, он ушёл на свою половину дома.

 

Оказавшись в одиночестве, Вит раскрыл ноутбук и отправил сообщение: «Немедленно предложить крестьянам льготную установку кабельного телевидения».

 

После выходных автомобили, которые устанавливали в Малых Корюках интернет, привезли комплекты кабельного телевидения. Монтёры работали, не беря плату даже за установку. Первые платежи через полгода – привычно сообщил менеджер.

 

 * * *

 Следующий месяц в скиту прошёл в простых ежедневных заботах. За три дня до наступления Нового года утром возле ворот собралось много народа. Преобладали знакомые лица. Впереди, как часто случалось в последнее время, стоял Петр Полещук с женой Ириной, за ними старец увидел Николая Кривоноса и ещё много всякого народа. Даже Берислава приехала из Прищеп. К зиме люди шли в скит не только за пророчествами или лечением. Шли попросту поговорить, а то и пожаловаться. Особо проворные умудрялись пролезть в часовенку, куда больше десяти человек, как не пихай, не помещалось. Но главное, из-за чего люди тянулись к старцу, было исходящее от него тепло. Рядом с Лукой человек соприкасался со счастьем. Банник почти всегда был одинаково неприветлив, но рядом с ним душа пела. Были среди пришедших и незнакомцы.

- Что это вы валом повалили, – спросил Лука, выйдя к людям.

Ответила молодая баба:

- Ну, так Новый же год.

- Новый год на Василия, да тут нам не разобраться, празднуйте, – снова улыбнулся старец. К удивлению собравшегося народа, этим утром он пребывал в хорошем настроении.

- А правда, что патриарх на десяти машинах ездит? – послышался чей-то голос из-за спин.

  – Как это тебя Мухтар пропустил? – удивился Банник. – Что ж, придётся поговорить. Тут одним патриархом не объяснить. Что в вашей жизни не так, люди? Какие несчастья? Подумайте. Ещё каких-нибудь шестьдесят лет назад богатым считался крестьянин, у которого было полмешка сала в кладовой и несколько пудов ржи или пшеницы в амбаре. Сегодняшние беды вашим прадедам и объяснить не получится. Предки вас не поймут. Человечество победило голод и моровые эпидемии. Скажите, кто сегодня голодает в Малых Корюках? Какая началась война? Какой мор добралась до деревни? О чём-то таком недавно говорили по телевизору? Большое спасибо нашей власти за то, что сумела перенести беду из повседневности на экран! Ни один человек в пределах видимости не пострадал, значит, для вас не было ничего. Сколько бы вас ни убеждали в обратном, с каждым прошедшим десятилетием мир становится лучше. Все сегодняшние беды, кроме личных, являются простым звуковым эффектом. Ну и визуальным, учитывая телевизор. Находящийся на расстоянии тысяч километров диктор говорит: «Вы счастливы!» – и вы чувствуете себя счастливыми. Скажет: «Вы несчастны!» – и беда тут как тут в Малых Корюках. У него много команд для вас – «Вы возмущены!», «Вы требуете!», «Вы празднуете!», «Вы готовы жертвовать жизнью!», «Вы заинтересованы!», «Вам хочется!», «Вам не хочется!». Люди, я подозреваю, что где-то на основании вашей рабской покорности идёт спор пресыщенных манипуляторов: «Чего бы им ещё такого скомандовать?» – «А давай скажем, что воду из колодцев пить нельзя, пусть нашу покупают?». Получилось. «Ну, а ещё? Позаковыристей» – «Конечно, это полный бред, давай так вывернем, что дети ку-клукс-клана сами себе африканца в президенты изберут». И тут срослось. Да тысяча примеров. А завтра они вам скажут, что по земле на уровне одного метра над почвой распространился ночной вирус и нужно жить на деревьях. Не поддавайтесь, люди! Судите о жизни из собственных впечатлений, но не из чужих слов! Рядом стоит церковь, в ней есть батюшка, а у каждого из вас есть душа, которая то ноет, то поёт – вот элементы, на основании которых следует делать выводы. Но в любом случае, что бы вы там себе ни напридумывали, существуют церковные таинства – крещение, причастие, венчание, исповедь, соборование, отпевание, да просто свечу поставить – без этого не обойдёшься, так что в церковь ходить нужно. Вы не должны исповедовать священника, а ваша исповедь предназначена не ему. Даже если он ел мясо на страстную пятницу, ваше личное таинство дойдёт и от вас к Небу, и от Неба к вам... Сволочь, конечно, такой священник, но помните, что его грехи во сто крат тяжелее ваших. Ему и отвечать за них. Не скрою, бывает, что у попа от ежедневных богослужений вера немного пошатнётся. Попробуйте сами каждый день в храм ходить, сейчас вас хоть хозяйство отвлекает. Помните, чем выше ты поднялся, тем заметнее стал лукавому. А ему ой как трудно противиться. Сейчас приступим к строительству церкви, здесь такое начнётся… – хоть святых выноси. И совсем уже последнее дело по одному запутавшемуся попу судить о Небесах и Церкви Христовой. Ты их видел, те машины?! С ума сошёл? – Патриарха обсуждать!

Из-за спин крестьян вышел Игорь Велесов.

- Что есть жизнь, старец? – привычно спросил он.

- Твоя? Твоя – ничто, она бессмысленна.

- Общая.

- Общей бывает смерть, и то с оговорками. Жизнь у каждого своя.

- Хорошо. В чем её смысл?

- В духовном росте. Каждый человек должен уйти из мира лучшим, чем вошёл в него, и оставить после себя что-нибудь полезное. В крайнем разе, воспоминания. Вот тебе и весь смысл.

- А что можете мне сказать? – уже без иронии спросил Игорь.

- Подойди ближе, – приказал Лука.

Велесов подошёл к старцу. Лука задумывался, минуту молчал и заговорил быстрым голосом:

- Запомни, слова бесполезны, ничего не найдёшь. С восходом у тебя малый грех, но впредь не рискуй, так как был на пороге, за которым начинается хула на Святаго Духа. Обманываешь себя, будто что-то ищешь, на самом деле просто заскучал от того, что деньги не имеют для тебя ценности. Своё время упустил, значит, не судьба, но главное впереди. Не думай, что обманывал людей, иногда говорить правду тебе помогали высшие силы. Правильно соглашался с немцем, что вера и совесть – это манна небесная, а не наше личное достижение. Останешься у меня навсегда. Тут твоё место. Похоронят – вон под теми соснами. Должен отпустить бороду. В пятьдесят лет без бороды – то же самое, что в тридцать без мозгов. Всё.

- Как это – своё время упустил, но главное впереди? – спросил Игорь, и посмотрел в сторону, куда указал старец – под сосны.

- Тебе лучше знать. Точнее объяснить не могу. Что означает слово трансдет... трансцет... транс-цен-дентность, трансцендентность? Тьфу, чуть язык не сломал.

У Велесова отвисла челюсть.

- Верю.

- Это слово означает – верю?

- Нет, батюшка, вам верю.

- Мне-то зачем? Мне и дурак поверит, насмотревшись всякого. В Бога веруй. А тебе это не просто, ибо мозги мешают. Лукавый именно в них и живёт.

- Тут не поспоришь.

- Тут спорить не принято, не для того скит строим. Иди к Василию, просись на постоянное место жительства. Передай ему мои слова – поселить как можно дальше от Сирина.

Велесов, недоверчиво, но весело ухмыльнувшись, пошёл искать Хорсина.

- Стой, – остановил его Банник, – и все-таки, что оно за транс-бездетность?

- Если в двух словах… – запредельное, потустороннее, недоступное теоретическому познанию, тут наскоро не объяснишь, – улыбнувшись, обернулся Велесов.

- Дальше не говори. Я понял.

Ответив Велесову, Лука оставил мир и в мыслях обратился к высшим силам. Оказалось, говорит вслух:

- Господи, и ты туда же…

- Я? – удивился, все ещё стоящий вполоборота Игорь.

- Что, ты? – вышел из общения с Небесами старец.

- Ну, туда же…

- Иди уже, мыслитель хренов. Это же надо – и он, – тоненько захихикал Банник.

Увидев смеющегося старца, люди, как по команде, заулыбались, стали переглядываться, кивать вслед уходящему Велесову. Опомнившись, Банник придал своему виду надлежащую строгость.

- Смеётесь? Этот хоть стремится к чему-то. А вы?

Люди притихли.

- После праздников понадобятся камни с ваших дворов. Повторяю, обычные крупные камни везите с дворов, с улицы не нужно. Будем закладывать фундамент под церковь. Особенный фундамент. Ни единого постороннего камня. Спас На Дворах. Начнём, когда камней наберётся достаточное количество.

Старец заметил в толпе Бериславу.

- И ты здесь? Это хорошо. Подойди.

Девушка пробралась к нему.

- Здравствуйте, дедушка!

- Иди на кухню, помоги там с обедом, а то мои не очень к стряпне способны. Вишь, народу сколько. Сегодня, – старец, прищурившись, взглянул на солнце, – часа через три, всех будем кормить.

Бабы из толпы закричали в один голос:

- И мы, старче.

- Стойте, где стоите. Без вас обойдётся. Сам знаю, кому что нужно.

Лука, посмотрев вслед Бериславе, снова улыбнулся.

 

* * *

Старец ошибся. На кухне вполне справлялись. Николай Хорсин воевал с кухонной утварью на плите с чугунными конфорками, через которые просвечивал огонь горящих внутри поленьев, Велесов нашёл его именно здесь. Дмитрий Сирин, неумело отрезая по четверти корнеплода, чистил картофель.

- Мне бы Василия… – поздоровавшись, начал Велесов.

- Зачем? – отозвался Николай.

- Повторяю дословно: поселить, как можно дальше от Сирина.

- Сирин, это – я, – оторвался от картофеля Дмитрий.

- Значит, четвёртый, – подвёл черту Хорсин. – Я – Николай. Откуда будешь?

- Москвич. По рождению – из ярославских. Мне нужен Василий.

- Тоже – я.

- Странно. А меня иногда называют Николаем или Клаусом, говорят, подходит имя. Игорь Велесов, – отрекомендовался философ.

- Что это у вас? – Велесов указал на деревянный жбан, над которым поднималась сбитая набекрень шапка дрожжевого теста.

Ответил Дмитрий:

- Сами не ведаем. Старец вчера загадал сотворить сдобу, а кто выпекать будет, не объяснил. Таковых мастеров кулинарного дела в скиту не наблюдалось. Замес по рецепту Ирины Полещук делали. Как узнать, получилось или нет? – Сирин, не всегда успешно, пытался подражать малокорюковскому говору. Эта привычка часто встречается у незаражённых гордыней образованных людей: оказавшись в деревне, они стараются в разговоре как бы опуститься до простоты собеседника. Не снизойти. Просто, стереть отличие. Выглядит смешно и нелепо.

- Сплошной поток чудес! – радостно воскликнул Велесов и потёр руки, – сейчас я его… – пальцем сделал в тесте глубокую вмятину, – если поднимется, значит хорошее.

- Ты повар? – спросил Николай.

- И кондитер тоже.

Вмятина исчезла на глазах. Шапка над жбаном снова была гладкой.

- Булочки монастырские! – подражая коробейнику, крикнул Игорь. – Духовой шкаф есть?

- Ага. И кухонный комбайн. За соснами поищи, – засмеялся Дмитрий.

Игорь подозрительно посмотрел в сторону, где за стеной и частоколом находились указанные старцем сосны.

- Печь готова, – Николай кивнул на соседнюю комнату, где руками малокорюковских умельцев была выложена пышущая жаром русскую печь

- Печь?! – обратив на неё внимание, обрадовался Велесов. – Классика! Правда, я никогда ею не пользовался. Но суть дела это не меняет.

В кармане Велесова зазвонил телефон. Он достал его, ответил: «Слушаю», – долго слушал. Затем быстро, как человек, хорошо ориентирующийся в предмете разговора, заговорил:

- Одиннадцатый стих второй главы. «Страшен будет для них Господь, ибо истребит всех богов земли, и Ему будут поклоняться, каждый со своего места, все острова народов». В толкованиях к новому лхасскому варианту следует учесть…

Хорсин забрал у него телефон, рассмотрел его на ладони, вытащил аккумулятор, остальное бросил в плиту.

- Все, Игорь! Об этом можешь забыть навсегда. Телефоны, компьютеры, часы, даже лампочки у нас строжайше запрещены. Да ты бы его и сам вскорости выбросил.

Только после этого простого действия, Игорь Велесов осознал всю глубину постигшей его перемены.

На кухню вошла Берислава.

- Бог в помощь, – пискнула она с порога.

- Чего тебе? – строго спросил Хорсин.

- Старец прислал.

- Странно. Такого ещё не было. Ну ладно, помогай Игорю с булочками монастырскими.

- Можно, я буду картошку чистить?

- Ах, карто-ошку… – понимающе протянул Николай, – ну, садись возле Мити.

Девушка села рядом с Сириным, покраснела и быстро схватила спасительную картофелину.

 

Банник стоял перед толпой. Светило солнце, искрился снег, поскрипывали от мороза сосны. Он решил не уходить в дом для приёма посетителей и выполнял необходимые действия на глазах у всех. Пророчества не являлись, пришлось заниматься лечением. Один из посетителей, мужчина преклонного возраста, небольшого роста, пухлый, рыжий, с редкой бородой на круглом рябом лице, держался поодаль и ни о чем не спрашивал. К окончанию выхода старца к народу, когда поблизости уже никого не было, он подошёл к Луке.

- Благослови, старче.

Лука, посмотрев на него, замолчал надолго. Наконец сказал:

- Не юродствуй. Когда искренне попросишь, тогда и благословлю.

- Никак, признал?

- Нет. Но сказать могу.

- Скажи.

- Мучаешься от неправильных действий, обвиняешь кого угодно, но не себя. Пастух должен пасти стадо на том, что есть, а не производить искусственную траву. На многих сердит понапрасну. Соревнования в вере и праведности недопустимы. Главное любовь. Прошлые сомнения грехом не являются. Через неделю после Крещения жди гостей со скандалом. Никогда не позволяй выдавать собственные мысли за чужие пророчества. Дорога заканчивается.

Вверху за деревьями послышался звук приближающегося вертолёта. Не обратив на него внимания, посетитель сказал:

- Ну, не знаю. Не знаю.

Не прощаясь, он резко развернулся и зашагал в сторону просеки. Пройдя метров двести, остановился, долго смотрел на скит, махнул рукой и скрылся за деревьями. Но, очутившись вне пределов видимости, дальше не пошёл, спрятался за толстым кедром и стал ждать.

 

* * *

А вертолёт уже искал место посадки. Выполнив несколько кругов, до истерики напугав Мухтара, он завис над поляной возле ворот и приземлился. Из открывшейся двери высыпали восемь мужчин в строгих черных костюмах. Оказавшись на земле, они, немедленно рассредоточившись по полукругу, заняли выжидательные позиции, ежеминутно оглядываясь по сторонам. Все прилетевшие были одеты не по сезону, но на мороз не обращали внимания. Вслед за ними вышли два высоких спортивных мужика с квадратными лицами в костюмах подороже. Они остановились по обе стороны трапа. И только после этого на землю весело спрыгнул невысокий полный человек. Он посмотрел на лес, окинул взглядом частокол, не обратил на Банника ни малейшего внимания, крикнул, обращаясь к кому-то в вертолёте:

- Что ты там чешешься?

Из двери высунулась голова его спутника.

- Вечно летишь как на пожар, – сказал тот, и сошёл на малокорюковскую землю так гордо и медленно, точно облагородил её своим присутствием.

Второй оказался высоким и худощавым. Оба были одеты, как одеваются люди, которым одежда ничего нового к статусу добавить уже не может. Дойдя до компаньона, он посмотрел на невзрачный вид Банника.

- Любезный, как найти затворника?

На звук вертолёта из ворот вышли люди, которые ранее разбрелись по скиту.

- А здрасте ваше где? – сердито спросил Лука.

- Ах, простите! Здравствуйте! – не то, чтобы полный издевался, но была в его голосе какая-то ребяческая, не обидная окружающим смешливость.

Люди обошли их со стороны скита, остановились полукругом, отодвинув нескольких охранников, от чего те заметно занервничали.

- Здравствуй, – разрешил полному оставаться здоровым Банник. – За чем пожаловали?

- Да не сердись ты, отец, – хорошим тоном сказал худой, – а ты, Боря, не у тестя в клубе, веди себя подобающе.

Расстояние между ними и старцем было метров двадцать. Через толпу пробрался Николай Хорсин. Приняв воинственную позу, он стал у Банника за спиной.

- Подойди ближе, – обращаясь к худому, сказал старец.

Тот медленно двинулся вперёд. Его спутник остался на месте.

- Как зовут? – спросил Лука.

- Меня? – вопросом ответил худой. По мере приближения к старцу, с ним происходила хорошо заметная перемена – улыбка исчезала, лицо становилось спокойным и серьёзным.

- Ну а кого? – ласково улыбнулся старец.

- Михаилом, – тихо ответил гость, и остановился.

- Видишь, какое хорошее у тебя имя, Михаил. Ещё ближе.

Тот подошёл на расстояние дыхания. Лука посмотрел ему в глаза. Затем едва слышно зашептал слова молитвы, осторожно снял с него шапку, уронил её наземь, медленно возложил руку на его голову. Охранники напряглись, не зная, какое предпринять действие. И тут охраняемый объект не выдержал. Он съёжился, мелко задрожал, втянул голову в плечи, словно рука старца вдруг потяжелела и голова не выдержала её веса и… заплакал.

Охранники бросились к нему, но Борис остановил их одним жестом руки.

Поначалу, Михаил тихо всхлипывал, но через минуту слезы градом покатились из глаз. Он зарыдал как провинившееся дитя. Так они и стояли – плачущий Михаил и шепчущий Лука. Наконец, старец медленно выговорил:

- Всё, Миша, всё… – и убрал руку с его головы.

Но Михаил плакать не перестал. Развернувшись, он побежал к вертолёту. Через мгновение сокрушительные рыдания доносились уже оттуда. Лука обратился к его попутчику:

- Боря, иди ко мне…

- Не-е, дедушка, я здесь постою.

- Иди, говорю. Плакать не будешь.

Борис опасливо подошёл.

- Расскажи, по какой нужде пожаловали?

Борис заговорил на предельной скорости:

- Вообще, без всякой цели. Мы братья Соколовы. По полгода живём в Прищепах – бизнес. Случайно услышали о том, как вы спасли альпинистов. Ну и решили посмотреть. На запрос о вас поисковик уже выдаёт несколько тысяч ответов. Что это с Мишей?

- Это нормально. Хорошо это. Живая у Михаила душа. Живая. Чудом сохранилась.

Тем временем звуки рыданий перестали раздаваться из вертолёта. Несколько минут стояла тишина. Затем из двери стали доноситься стук и шуршание. Михаил, держа в руке четыре пачки стодолларовых купюр, выбежал из дверей, скатился по трапу, обратился к охране:

- Быстро достали у кого что есть. Верну.

Охранники послушно полезли в карманы. Михаил, пройдя полукруг, собрал наличность, подошёл к Борису, не спрашивая, вывернул его карманы, крикнул:

- Принесите пакет!

Полиэтиленовый пакет мгновенно оказался у него в руках. Он, торопливо засунув туда деньги, протянул пакет Баннику:

- Возьми, отец от нас с Борькой.

- Ты, Миша, с ума сошёл? Здесь плату не берут. Хочешь на строительство церкви пожертвовать, дай рублей триста Василию и будет. Этого не нужно.

Михаил протянул пакет Хорсину.

- Вася, Христом-Богом прошу, возьми. Не ворованные. Ведь от чистого же сердца. Не заставляй просить. Этого я не умею.

Николай широко улыбнулся:

- А чего бы и не взять? Возьму. Нам они сейчас очень даже кстати.

- Будем прощаться? – спросил Михаил.

- Подождите, – сказал старец и прошептал несколько слов Николаю Хорсину.

- Новичок? – удивился бывший участковый.

- Несите, я говорю, – отказался от объяснений Банник.

Хорсин ушёл на кухню. Через минуту Игорь Велесов вынес поднос с парующими румяными монастырскими булочками и пошёл с ними по кругу, начав с Соколовых. Охранники сомневались можно ли брать, но Борис утвердительно махнул рукой. Братья неестественно жадно принялись поедать велесовскую сдобу.

- Господи, да вовек ничего вкуснее не пробовал, – сообщил Михаил.

- Ешь, Миша, ешь, – по-отечески советовал старец.

- Наваждение какое-то, остановиться не могу, – беря третью булочку, сказал Борис.

- Знать, не в булочках дело, – констатировал Петр Полещук.

Поднос опустел. Михаил развернулся, подхватил Бориса под руку, скомандовал:

- Полетели, – и направился к вертолёту.

Дойдя до двери, закричал:

- А колокола не покупайте. С меня колокола!

Борис добавил:

- И купола!

Охрана последовала за ними. Вертолёт взревел, завертел винтами, начал набирать высоту. В метре от ног Луки на снегу осталась лежать шапка Михаила.

 

Проводив геликоптер глазами, рыжий мужик отделился от дерева, почесал затылок, в последний раз посмотрел на скит и зашагал в лес.

 

* * *

Тёплой одежды в чёрной сумке не было, в начале зимы Виту пришлось посетить Прищепы.

Пряча лицо в ворот купленной дублёнки от разыгравшейся метели, он долго ходил по городу. Осмотрел одинаковые деревянные дома на окраинах, хрущёвские пятиэтажки в центре и заводские барачные районы вокруг предприятий. После этого заглянул в старинный купеческий особняк, в котором разместилась городская администрация, и сделал заключение: Прищепы нельзя назвать милым городком.

Купив одежду, едва не опоздав на автобус, Шарыгин вернулся в Малые Корюки, где облегчённо вздохнул: по сравнению с райцентром деревня радовала глаз исконностью и уютом, а разбушевавшаяся вьюга лишь подчёркивала привлекательность тёплых изб. Странно – думал он – нам долдонят о великой пользе заводов и фабрик, а простой человек лучше живёт там, где их вовсе нет. Не будь на Руси заводов, и революции, глядишь, не случилось бы. Жили бы сейчас патриархально и здраво, ведь себя-то человек точно прокормит, здесь с дедом Сидором не поспоришь... Мысль, конечно, идиотская, но что-то в ней есть, нужно домыслить. Размышляя таким образом, он дошёл до заброшенного здания сельского клуба.

 

Идея кооператива прижилась в деревне. Созданное в середине осени общество с ограниченной ответственностью получило название «Сибирь-Развитие». С землёй проблем не возникло. После сбора урожая дирекция агрофирмы «Рассвет» по непонятным причинам решила не вступать в конфронтацию и девятьсот пятьдесят гектар среднемощных чернозёмов вернулись во владение малокорюковцев, живущих на избранной Шарыгиным половине деревни, которых вторая половина жителей уже успела окрестить капиталистами.

 

Закончив свои умственные манипуляции, Вит вошёл в клуб, где под свист пурги из закрытых мешками окон начиналось первое общее собрание членов вновь созданной фирмы. К вечеру местный электрик протянул к зданию провода от ближайшей линии, и под облупившимся потолком запылала большая полуторакиловатная лампа.

 

Мужики и бабы сидели кто на чём перед принесённым кем-то столом со стульями. Стулья были пусты. Никого не спрашивая, Вит занял левый стул и, опережая готовые вот-вот начаться споры за места в руководстве, сказал:

- Директором нужно избрать Ивана Коржакова.

- Может, с народом посоветоваться? – крикнули из гущи собрания.

- Вы ещё не поняли, что сами не в состоянии правильно решить свою судьбу?

- Кто сказал?! – раздался голос Олега Ефремова.

- Я. Мало? – спокойно ответил Шарыгин.

Ефремов выбрался из толпы и стал рядом со столом.

- Так ты будешь решать за нас? – спросил он.

- Олег, за меня краснеть не придётся. В начале развития всё решать буду лично я.

- На каком основании?

- На том, что даю деньги.

- Свои или кредитные?

- Попытайтесь взять сами.

- Брось, Ефрем, нам кредит и под тридцать процентов не дадут, а тут ещё и двухгодичная отсрочка, – крикнула хранящая следы былой красоты невысокая пятидесятилетняя женщина.

Ефремов вернулся на своё место.

- Господа… – продолжал Вит.

Услышав никогда не применяемое по отношению к себе слово, люди засмеялись.

- Господа трактористы! – весело крикнул невысокий пухлый мужичок, которого в деревне называли Лёликом.

- Госпожи доярки, не оторвите вымя, – подхватил шутку сидевший на нескольких холодных кирпичах рядом с ним высокий, невероятно тощий мужик по прозвищу Болек.

- Господа Болек и Лёлек жгут, – продолжил Юрий Фролов.

Вит не одобрил внезапно возникшее веселье:

- Именно господа и никак иначе. В первую очередь вам нужно победить рабство в своих душах, дальше без этого точно не двинемся. Итак. Господа, кто за кандидатуру Ивана Коржакова, прошу поднять руки.

Руки поднимали минут пять. Малокорюковцы смотрели на соседей и решались. Каждая поднятая уважаемым в деревне человеком рука влекла за собой голосование друзей и родственников. Наконец, остался только один не голосовавший человек – сам Иван Коржаков.

- Иван, поднимай руку и иди сюда, – указал на средний стул Шарыгин.

Тот, робко проголосовав, занял стул.

- У нас есть бухгалтер? – спросил Вит.

- Ирина Коробова, – сказал Коржаков и указал на женщину, говорившую о кредитах.

- Как отчество? – спросил Шарыгин.

- Анатольевна, – подсказали из собрания.

- Идите к нам, Ирина Анатольевна, – позвал её Вит, и третий стул оказался занятым.

- Начинай, Иван, – предложил Шарыгин.

Коржаков встал, откашлялся, громко сказал:

- Предлагаю называть кандидатуры членов правления.

- Кого-кого? – удивился Вит.

- Членов правления, – неуверенно повторил Иван.

- Господа, вы понимаете, что руководителям придётся выплачивать заработную плату? Какое, к чёрту, правление? Мы тут колхоз создаём? В который раз собираемся кормить нахлебников? Вы покорное стадо или собрание индивидуальностей? Значит так. Помимо двух уже избранных, предлагаю создать только одну, и то неоплачиваемую, должность – консультанта-координатора, и назначить на неё меня. С этим разобрались. Теперь скажите, кто что умеет делать. Столяры и плотники, к примеру, есть?

- Конечно, – отозвались несколько мужиков во главе с Михаилом Черновым.

- На вас главная надежда. Всем известно, что рядом с деревней строится скит. Я слышал о грандиозных замыслах отшельников. Им обязательно понадобятся окна, двери, мебель и прочее. Кроме того, из-за соседства со скитом деревня получит развитие, значит, плоды нашего труда будут востребованы и здесь. Сейчас составьте список необходимых для производства инструментов, станков и материалов. На наших землях я отметил участки для модульного строительства двух производственных цехов и офиса. С первым теплом сюда прибудут строители и закончат за месяц. Для начала возведём столярную мастерскую, консервный цех, мельницу с пекарней и зернохранилище. Продавать будущее зерно, которое не успеем переработать, будем не осенью, как здесь принято, но к концу зимы, когда цены окажутся в высшей точке. Нужно немедленно взять в аренду остальную малокорюковскую землю. Слышал, агрофирма уходит из здешних мест – это ещё почти тысяча гектар.

- Построят за месяц? – недоверчиво переспросил один из плотников.

- Именно. Их услугами воспользуемся всего однажды, из-за нехватки времени. Впредь будем обходиться собственными силами. Завтра директор и бухгалтер автобусом уедут в Прищепы, купят два недорогих внедорожника, и произведут необходимые действия в регистрационной службе, банке и кредитном союзе. В течение одной недели необходимые средства поступят на наш счёт.

- Как мы без денег купим машину? – спросил Коржаков.

- Несколько миллионов рублей вчера нам перечислили мои друзья. Я так понимаю, что трактористы у нас есть?

- Конечно.

- В ближайшие дни закупим новые трактора с навесным оборудованием, посевной материал и органические удобрения. Химию использовать не будем.

- Без химии можем не победить сорняки, – засомневался Коржаков.

- Победим. И последнее. До получения прибыли все будут работать без заработной платы. После этого всякий труд будет приносить деньги. Чистую прибыль станем распределять таким образом: пятьдесят процентов оставим на развитие предприятия, остальное будем делить поровну между всеми учредителями. Поверьте, таких доходов вы ещё не видели. Агрофирма арендовала вашу землю и получала немалый барыш, вы будете возделывать свою. Улавливаете разницу?

 

Придя домой в середине ночи, Вит отправил сообщение: «Особое внимание обратить на бизнесменов братьев Соколовых. Срочно проверить скит на жизнестойкость посредством нападения».

 

На следующий после собрания день деревня гудела от сказанных Шарыгиным слов. Люди собирались группами и пытались сделать прогноз – получится или нет. Большинство приходило к выводу, что ничего у капиталистов не выйдет.

 

В этот день случилось знаменательное для деревни событие: вещая из свободной от управления деревней комнаты сельского совета, начала работать радиостанция с витиеватым названием – «Первая малокорюковская независимая радиостанция».

Трансляции вёл Вит Шарыгин, сетевые приёмники Малых Корюк говорили его голосом.

 

«Здравствуйте, дорогие радиослушатели. В эфире Первая независимая. Передаём новостной блок. Сегодня прищепский автобус опоздал на сорок минут. В нашей студии председатель сельского совета Николай Кривонос.

- Скажите, Николай Васильевич, каковы причины нарушения графика?

Из сетевых приёмников раздался кашель председателя.

- Говорит, колесо пробил.

- То есть причина опоздания в изношенной резине?

- Наверно.

- Назовите радиослушателям, какие приняли меры? Работники радиостанции надеются, что вы направили официальное письмо в управление транспорта?

- Направил, – соврал голос Кривоноса в приёмниках.

- Друзья, мы прощаемся с Николаем Кривоносом. Дальнейшая информация по данному событию будет предоставлена в следующих передачах. Продолжаем новостной блок. Егор Артельный сегодня отмечает пятидесятилетний юбилей».

Далее диктор подробно рассказал обо всём, что случилось в деревне.

 

После новостного блока учащийся выпускного класса Малокорюковской средней школы Руслан Саливанов продекламировал первую главу поэмы «Василий Тёркин».

«Продолжаем нашу передачу. В эфире постоянная рубрика «Благополучие малых стран». Сегодня мы расскажем о Центральноамериканской стране Коста-Рика. По данным международного индекса счастья за прошлый год Коста-Рика заняла первое место.

Просим учесть, что обычно в данном вопросе побеждали небольшие скандинавские страны.

Как удалось Коста-Рике достигнуть таких невиданных результатов? Дело в том, что у этой страны нет ничего, что по распространённому мнению может вести к благополучию. Нет ни заводов, ни полезных ископаемых. Кажется, должны бедствовать, но не тут-то было. Итак, Коста-Рика!».

Из сетевых приёмников в Малые Корюки полились звуки румбы. После этого Вит начал, почерпнутый из Википедии, рассказ:

«Коста-Рика была открыта в 1502 году Христофором Колумбом во время его четвёртого путешествия в Америку. Испанская колонизация началась примерно с 1530 года. Заселение испанцами и экономическое развитие этой колонии шло очень медленно из-за трудностей с климатическими условиями.

 Бедность страны полезными ископаемыми и климатические условия привели к тому, что в Коста-Рике селились в основном бедные переселенцы из Испании, что привело к созданию не крупных плантаций, как в других колониях Испании в Америке, а мелких или средних хозяйств.

Эти мелкие хозяйства выращивали пшеницу, кукурузу, сахарный тростник, табак, фасоль, какао. В 1808 году в Коста-Рику были завезены с Кубы первые саженцы кофейных деревьев, и вскоре эта культура стала популярной.

По причине бедности мелких хозяйств, негры-рабы в Коста-Рику почти не завозились, однако некоторое число негров и мулатов поселилось в стране, в основном на Атлантическом побережье – беглые рабы и пираты.

В 1563 году испанцами основан город Картаго, который был столицей колонии вплоть до получения ею независимости. В начале девятнадцатого века в испанских колониях начались освободительные войны, которые практически не коснулись мирной жизни Коста-Рики.

15 сентября 1821 года – День независимости Коста-Рики. В этот день в княжестве Гватемала был подписан акт о независимости от Испании и разослан всем ближайшим колониям. Конный гонец скакал до Коста-Рики два месяца, именно тогда страна узнала о своей независимости, к которой она не стремилась политически.

Дорогие малокорюковцы, вы можете представить себе такую революцию?!

В 1844 году была принята первая конституция. Прошу заметить, что это случилось за 17 лет до отмены крепостного права у нас. В 1856 году американский авантюрист Уильям Уокер, захвативший власть в Никарагуа и объявивший себя президентом, решился напасть на Коста-Рику. Путь ему преградил наспех собранный военный отряд добровольцев. Костариканцы выгнали Уокера со своей территории и преследовали его до никарагуанского города Ривас где и состоялась знаменитая битва, в которой отличился национальный герой Хуан Сантамария.

Слава Хуану Сантамария, дорогие радиослушатели!

В период с 1859 по 1870 годы сменилось несколько президентов. В 1871 году президентом Томасом Гутьерресом принята новая конституция, отменившая смертную казнь и поощрявшая иностранные инвестиции. Американская компания «Юнайтед фрут» начала экспансию в Коста-Рику, скупая землю. Эта компания организовала в Коста-Рике крупное экспортное производство – помимо кофе, ещё и бананов, какао, ананасов и других культур. Компания также построила в Коста-Рике сеть железных дорог.

В 1948-1949 годах в Коста-Рике шла гражданская война. Она произвела на страну столь глубокое впечатление, что был принят закон об отмене регулярных военных сил. С 1948 года в Коста-Рике не существует армии, только полиция. В 1955 году бывший президент со своими сторонниками организовал военное вторжение в Коста-Рику. Его поддерживали Батиста, диктатор Кубы, и другие диктаторы региона. Хосе Фигерес Феррерр, президент Коста-Рики, обратился в Организацию Американских Государств, на этом вторжение прекратилось. В 1970-х годах в связи с падением цен на кофе и ростом цен на нефть в стране была экономическая нестабильность, при этом страна продолжала оставаться наиболее стабильной в Центральноамериканском регионе.

Вот такие бывают страны, дорогие радиослушатели. Удивительный экономический парадокс – чем меньше у страны имущества, тем лучше живёт её население!» – закончил свою первую радиопередачу Вит Шарыгин.

 

* * *

От часовенки к воротам, на пяти табуретах лежали заменяющие стол доски. Поверх досок была расстелена клеёнка. Нельзя сказать, что стол ломился от яств. Обед был скромным. Правда, оживляли картину велесовские булочки. Монастырский обед всегда кажется особенно вкусным. Казалось бы, и продукты те же, и рецепты не отличаются, а вкус не тот. Монастырский обед не пища, он – причастие. Даже в мороз никто не спешит. Все делается чинно и благородно. О таком обеде не скажешь – гости ели. Тут нужны какие-то особенные, более объёмные и веские слова. Потому говорят – трапеза.

На главном, отцовском, месте восседал Николай Хорсин. Рядом с ним лежал изнеможённый от съеденного в этот день Мухтар. Банник отказался возглавить трапезу, уселся посередине, рядом с Полещуками и в разговоре, без крайней нужды, не участвовал. Сирин сидел возле Бериславы, изо всех сил стараясь выглядеть как можно лучше – шутил, вспоминал заграницу и пересказывал байки из интернета. Все прошлое существование Дмитрия так или иначе связывалось с деньгами, любовь – в первую очередь, ему было трудно поверить, что сейчас, лишённый состояния, он может заинтересовать такую красивую девушку. Как случается с людьми, которые в жизни пытаются войти в чуждый своей природе образ, Дмитрий достиг обратного эффекта. Но страдали от этого только соседи за столом, девушка всё прекрасно понимала – двадцать пять не семнадцать – и, не обращая внимания на словесную мишуру, видела его настоящим.

Велесов был в ударе. Он давно понял, что отвратительнее нахватавшегося верхов философии городского дурака никого на свете нет. Деревенский же народ, пусть и не столь образованный, но обладает природным чувством отвращения к фальши. Слушать, конечно, будет всё, что угодно, но начнёт засыпать и составит своё мнение, отделаться от которого впоследствии будет трудно. Игорь рассказывал интересные истории о скифах, античном земледелии и скотоводстве, славянских божествах, и был в центре внимания. Но к окончанию застолья, все же не удержался от привычного Востока:

- Один из китайских генералов эпохи Ся не выиграл битву из-за того, что через двадцать лет его неправильно похоронили. Кто скажет, как это могло произойти?

Первым ответил Кривонос:

- Ещё в советские времена у нас такое часто случалось: отчёт о собранном урожае из района требовали до посевной. Если он не нравился, требовали пересеять.

Велесов задумался.

- Извините, я не совсем уловил связь.

- Что тут не понять? Битва за урожай была проиграна весной от того, что её собирались неправильно похоронить осенью, ну, засыпать в амбары, – Николай Васильевич хитро посмотрел на Велесова.

- Галиматья какая-то, – возмутился Игорь.

- А как правильно? – через весь стол спросил Хорсин.

- Не знаю, – признался Велесов, – там не было объяснения.

Хорсин пожал плечами.

- Тогда зачем спрашиваешь? Какой-то придурок ляпнул, что ни попадя, а нам головы ломать.

На Кривоноса нахлынули воспоминания:

- Не скажи, Коля. За посевную я, конечно, соврал – там имелся план севооборота, но в мою бытность председателем колхоза интересные дела случались. Вы уже не помните, годовой отчёт на вес был килограммов пять, не меньше. Вот как-то мы с главбухом решили проверить, читают их или нет. На семидесятой странице бухгалтер написал номер моего телефона и такую записку: «Если вы дочитали до этого места, звоните, и я немедленно привезу вам ящик водки. Председатель колхоза имени Калинина Николай Кривонос».

За столом засмеялись все.

- Ну и как, позвонили? – смеясь, спросил Полещук.

- Нет. Три года писал. Все впустую. Дурак, конечно, – могли из партии вытурить.

- Вот те и генерал, а ты говоришь… – хохотал бывший участковый.

 

Трапеза закончилась – в морозный день на улице долго не усидишь. Постепенно люди начали уходить к машинам и лошадям. Сирин собрался проводить Бериславу, но всё испортил Петр Полещук, который вызвался подвезти девушку до Малых Корюк, оставить у себя на ночлег и завтра отправить в Прищепы автобусом.

 

 * * *

До утра оставалось полчаса, и всё ещё царила ночь. Погруженный во мрак лес, предчувствуя рассвет, терял таинственность. Лунная тень зависала на деревьях, затем, нехотя отрывавшись от них, продолжала скользить, обгоняя идущую лесом сгорбленную старуху Федору Желябко, которую в окрестных деревнях все называли не иначе, как бабка Дорка. Опираясь на клюку, она пробиралась к скиту.

Дорка рассчитала правильно, подошла к воротам в момент, когда тьма только-только начала отступать. Посетителей ещё не было. Первым её встретил Мухтар. Завидев старуху, пёс бросился было к ней. Дорка проворно достала из кармана клок собачей шерсти, бросила его перед собой на снег и зашептала:

- Бежала собака, встретила волка. Тот дал ей наказ: «Не лаять, не рычать, не грызть, не кусать, а молчать» Отныне и довеку в землю шерсть твою вобью. Бойся меня, собака, и всю мою семью.

Мухтар поджал хвост и, заскулив, убежал в скит, где его страх заметил Банник. Старец вышел к воротам. Увидев старуху, он узнал её, так как не надеялся, что та ограничится одним визитом, и запомнил с первого раза.

- Чего надо? – сердито спросил Лука.

- Да с миром я, – прошамкала беззубым ртом Дорка. – Боишься?

- Каждый человек чего-нибудь опасается. Один – смерти, другой – жизни. А ты, Дорка, чего трусишь?

- Ага. Ну, значит, не брешут люди. Вижу, что силён. Пришла к тебе за помощью.

- Ко мне?

- Я, Лука, помирать на масленицу собралась. Поможешь?

- Не понял?

- Ты Ваньку-то не валяй. Сам знаешь, чего хочу. Придёшь, когда позову?

Банник не понял своей роли в смерти ворожеи, но любопытство взяло верх, и он согласился:

- Приду.

- Пора мне. Углы можешь не проверять, супротив тебя я слабая, да и охоты нету, – старуха, кряхтя, развернулась и поковыляла в лес.  

 

* * *

Яков Прове искренне желал, чтобы мир стал лучше, и добивался этого, не особо разбираясь в средствах. Работая священником Каменской сельской церкви, он добросовестно выполнял все возложенные на него обязанности. Даже слишком добросовестно – для более сильного эффекта постоянно старался добавить к таинствам что-нибудь от себя. Главная беда отца Якова состояла в том, что его нельзя было назвать очень умным человеком. Святое писание он понимал по-своему и именно этот, зачастую расходящийся с официальной трактовкой, смысл проповедовал на службах, усиливая его своими домыслами. Откровения Иоанна Богослова оптимистичными назвать трудно, в пересказе же отца Якова ужас приближался и приобретал реальные очертания. Но главное, чем Прове стращал село Каменку, был точный срок исполнения пророчества, который за прошедшие три десятилетия отменялся и переносился не менее четырёх раз. Но – с вариантами.

Первым было известие об осушении источников перед концом, и совет запасаться живительной влагой. Тогда народ ещё верил отцу Якову, банки с водой по огородам и палисадникам зарыли почти все. В назначенный срок вода из колодцев не исчезла, и следующее задание выполнила только половина жителей села. В этот раз нужно было над чердаками установить, заметные с высоты Бога, кресты – чем больше, тем лучше. Беда и на этот раз прошла стороной. Но отец Яков ещё горел идеями. К третьему сроку последовало пророчество о числе и печати, поступил приказ жечь паспорта, не принимая новшеств. К ужасу работников сельсовета, несколько документов все-таки сгорело и прозвучала проповедь, что именно их пламя спасло Каменку, когда пробил предсказанный час. Спасло ненадолго – близился четвёртый срок, и был дан приказ копать спасительные подвалы. Селяне, решив, что погреба без того имеются в каждом дворе, рыть не стали. Но и сам Прове несколько охладел к своим начинаниям.

 В то время отец Яков, из-за начавшихся административных неприятностей, едва не лишился прихода. На воскресной проповеди о всепрощении, в присутствии приехавшего по доносу от недоброжелателей архимандрита, батюшка сделал поразительный в своей тупости вывод – раскаявшийся грешник более угоден Богу, чем изначальный праведник. Как пример, прозвучал трилогизм – убей, покайся, и будешь более угоден. Отца Якова спас окопавшийся где-то в церковных верхах родственник и тот неоспоримый факт, что он действительно верил в свои слова. Но терпение Прове лопнуло, он решил для усиления веры явить народу чудо. Притом не просто явить, но являть еженедельно.

Реализация не заставила себя ждать. Отец Яков построил возле церкви приходское общежитие, поселил в нем тридцать пять человек без определённого места жительства и начал кастинг. Но неугодные отсеивались сами – водка и воровство делали своё дело. За полгода сформировалось руководящее и направляющее звено нищенского коллектива, в составе семи человек. Вокруг него постоянно обновлялся состав жильцов. Как человек недалёкий отец Яков был неспособен придумать мало-мальски выдающееся действо. Он решил брать числом.

И вот наступил день премьеры.

На второй половине воскресной службы в момент хорового чтения молитвы «Символ веры» в церкви прозвучал нечеловеческий крик – «А-а-о-о-у-у». Прихожане вздрогнули. Крик был сигналом, через минуту в припадках бились семь человек. Жители Каменки и через несколько лет без содрогания не могли вспоминать тот день. Церковь наполнилась волчьим воем, собачим лаем, предсмертным визгом свиней и прочими непотребными звуками, которые усилились церковной акустикой. Актёров выкручивало, било о деревянный пол, трясло в лихорадке и сводило судорогами. Так продолжалось минут десять. Но не таков был отец Яков. Установленный порядок службы был нарушен чтением двадцать шестого псалма и вскоре бесноватые затихли. Из схватки с бесами батюшка вышел победителем.

С этого знаменательного дня началась великая борьба отца Якова с нечистой силой. Время от времени он выбирал одного из бесноватых, и происходило чудо окончательного исцеления. Его место немедленно занимал новый житель общежития. К Прове пришёл успех и потянулся народ издалека. Правда, сильно портили картину настоящие бесноватые, которых везли родственники, услышав о чудесах каменского батюшки.

Так бы оно продолжалось и по сей день, но уж слишком большая пришла к Прове слава. В областной епархии на него обратили внимание и вызвали к архиепископу. Если бы отец Яков раскаялся, ничего страшного не произошло бы. Да вот батюшка к тому времени успел сам уверовать в чудодейственную силу своей молитвы, и на сделку с совестью не пошёл. «Изгонял, и изгонять буду!» – строго заявил он. Началась обычная правовая казуистика: если убрать Прове с Каменского прихода, то получится, что он пострадал за веру; если оставить – вера будет страдать из-за него. Вопрос пошёл вверх по церковной инстанции, а отец Яков понял, что добром это для него не закончится, и начал искать выход.

 

* * *

Колядки предшествуют Рождеству, как удалые славянские Лели и Поляницы предварили приход спокойного и торжественного христианства. Русь выросла из язычества, но в душе осталась ребёнком, который нет-нет, да и выглянет из-за напускной серьёзности. Почему при слове «Рождество» наша память в первую очередь уводит к ряженой молодёжи морозным январским вечером под деревенскими избами, и только после этого уносит к волхвам, вертепу и пустынным просторам Иудеи? Может, потому что и сами волхвы, предсказывая приход Младенца, христианами не являлись? На нашей земле капища выпестовали храмы, и в результате получилась Православная Русь.

В послеобеденный час накануне колядок Дмитрий Сирин провожал Бериславу. Утром девушка приехала из Прищеп и спешила, надеясь успеть к вечернему автобусу. Ветра не было, снег скрипел под ногами, и скрипели на морозе сосны. Двенадцать месяцев готовили малокорюковский лес к Рождеству.

- Дима, а в Москве колядок сейчас нет? – спрашивала девушка.

- По телевизору смотрят «Ночь перед Рождеством», – отвечал Дмитрий, уже не отождествляя себя с городом.

- И все?

- Ну, не по подъездам же ходить. Правда, нынче стали устраивать всякие гуляния, но им все равно, лишь бы повод был. Никого не смущает, что фирма-устроитель за два месяца до Рождества проводила Хэллоуин.

Между ними росло чувство, но вслух о нем не говорили. Дмитрий всё не мог решиться, а Берислава тихо ждала его действий. Однажды Хорсин заговорил об их отношениях с Банником, мол, к чему это в скиту? Лука его не поддержал. «Далеко ты не видишь, Николай. Лучше подумай, как нам для Мити документы выправить», – сказал он.

Берислава сломала еловую веточку, испачкала руку смолой, и шла впереди, помахивая ею. Тропинка не позволяла идти бок обок, Дмитрий шагал следом за ней.

- Сегодня видела сон, будто строю новую избу, а на меня напал медведь. Большой такой, серый. Испугалась и проснулась.

- Серый? – засмеялся Дмитрий.

- Не смейся. Во сне медведи всякие бывают. Мой серый.

Сирин замолчал.

- Митя, о чем ты все время молчишь?

Он набрал воздух в лёгкие, но ответил очень тихо:

- Думаю о тебе.

Смотря на Бериславу со спины, Дмитрий не увидел, как девушка победно улыбнулась.

- Обо мне?

- О нас.

Берислава остановилась и повернулась. Они стояли лицом к лицу. Дмитрий вздохнул, опустив взгляд на тропинку:

- Я тебя люблю.

- Решился, наконец! – девушка счастливо засмеялась. – Что же ты, глупенький, меня сколько мучил? Никто, ведь, не мешает. Любишь, так и скажи.

- Сказал. А ты?

- Я тебя люблю ещё с автобуса. С первой секунды. Увидела и сразу полюбила.

- Не всё с нами просто. Я живу в скиту. Ты – в городе.

- Господи, да какая разница. Главное не это.

- Ну так, ни жилья, ни денег…

- Причём тут деньги?

- А жилье?

- Мне хоромы не нужны. Наживём со временем.

В прошлой жизни девушки часто говорили Сирину, что деньги не главное, и всегда это оказывалось ложью. Всякий раз получалось, что женщин в его облике привлекало благосостояние. Даже тех, кто говорил правду. Образ чрезмерно успешного добытчика не может не возбуждать. Но любили, ведь, не его, а именно этот образ. В случае с Бериславой он чувствовал себя голым пациентом на хирургическом столе. Впервые в жизни он сумел вызвать любовь красивой девушки исключительно, как мужчина. Но самым главным, было его подпольное положение. Дмитрий не мог себе позволить отдалится от скита дальше Малых Корюк.

- Давай пока просто встречаться, – уныло сказал он.

- Мы это и делаем, – согласилась Берислава.

 

Возвращаясь из деревни, Сирин рассматривал снующих по деревьям белок. Казалось, должен бы печалиться, но это был чуть ли не единственный день, когда печали не было.

 

* * *

Что может быть важнее любви в Малых Корюках, где ещё каких-нибудь семьдесят лет назад случались браки, страшно сказать, с расчётом в результате бракосочетания получить в собственность, к примеру, пуховое одеяло? Но это не мешало страсти. Скорее наоборот. Предмет вожделения сливался в молодых сердцах с предметом желания и от того крепло чувство. Тут следует уточнить, что такой брак в деревне был скорее исключением, нежели правилом.

Чаще играли свадьбу от того, как пришла пора жениться. И снова это только укрепляло отношения, ведь эта самая пора приходила обоим участникам, выходит, по обоюдному согласию, значит – по любви.

Слово «любовь» женатые и замужние люди в деревне не произносили. Оно жило в разговорной речи тех, кто любви был лишён в повседневной жизни – разведённых и вдовых. Но от этого слова брало начало всё. В Малых Корюках любовь приходила в такие семьи, где её никак нельзя было ожидать. Казалось, что можно ждать от брака, в который невесту, невзирая на слёзы и попытки самоубийства, загоняли отцовскими вожжами и материнскими проклятиями? Ан, нет – проходило положенное время, и из-за печной лежанки игриво выглядывала она – извалявшаяся в перьях сатиновых родительских подушек любовь.

Семейное счастье наступало сразу после свадьбы. Кто из малокорюковцев не радовался покупке нового дивана на первом году совместной жизни? Кто на старости лет не вспоминал его с грустью и гордостью, о которой и рассказать нельзя – внуки засмеют. Длилось это счастье недолго, в лучшем случае до пяти лет. Затем оно отступало под напором деревенской рутины, отсутствовало очень и очень долго, и возвращалось к тем, кто сумел сохранить семью, только с приходом пенсионного возраста. И как благодарны были бывшие молодожёны легендарному пуховому одеялу, которое дожило свой век подстилкой в собачей конуре, но приобрело статус символа и предмета постоянных семейных шуток – «Да, если бы не одеяло, я, может быть…». А быть не могло. Потому что данная Екатерина была назначена свыше именно данному Фёдору. И вся любовь.

 

 

Глава третья

Нападение и братья Соколовы

 

На рассвете мела метель и выл Мухтар. Вой выворачивал души слушателей и вместе со снежным вихрем разносился лесом, делая незначительными остальные утренние звуки.

С восходом пурга успокоилась. В ворота ударил камень, затем раздались несколько пистолетных выстрелов, вслед за которыми послышался крик со стороны улицы:

- А ну, сучье вымя, выходи по одному!

Барахтаясь в снегу, Мухтар яростно кидался на ворота. Обитатели скита собрались возле часовенки.

- Что там? – спросил Сирин, надеясь на предвиденье Банника.

Предсказаний не было.

- Не знаю, – честно ответил Лука, – зачем гадать, сейчас увидим, – и первым направился к воротам.

 Его обогнал Николай Хорсин.

- Пусти вперёд, Лука, в таких делах нужен опыт. Собаку не выпускать, – открывая половину ворот, сказал он.

На поляне перед скитом собралось не менее ста человек. Раздавались угрозы. Знакомых не было. Преобладали мужчины строевого возраста, между которыми сновали несколько женщин в похожей на хитоны зимней одежде. У большинства пришедших на левых рукавах виднелись лилово-розовые ленточки, у некоторых – зелёные. В руках непрошеных гостей угрожающе пошатывались бейсбольные биты. Несколько человек были вооружены пистолетами.

- Травматика, – тихо уточнил Хорсин.

 Увидев четырёх отшельников, из толпы вышел высокий бородач. Голоса утихли.

- Окопались в тиши, пророки хреновы? – ехидно спросил он, постукивая битой в ладонь левой руки.

- Вы кто такие? – в свою очередь поинтересовался Хорсин.

- Сейчас узнаешь, мракобес. Как вас не истребляй, лезете не в дверь, так в окно, – в голосе бородача слышалась неприкрытая решимость к действию.

Хорсин шепнул своим:

- Будьте готовы бежать в скит.

Вперёд вышел Лука.

- Что нужно?

Бородач повернулся к толпе:

- Вот это он и есть – главный!

Толпа взревела:

- На кол иуду!

- Битой, да по черепу!

- В прорубь падлу, пусть плавает.

- В избе спалить!

Идея сожжения понравилась всем.

- Огня! Огня! Огня!

Бородач поднял руку, наступила тишина.

- С огнём – это вы хорошо придумали. Будет им огонь. Всем будет. Сейчас допросим, и начнём.

Обратился к Баннику:

- Думал, довеку здесь жировать? Думал, управы на тебя нету? А управа-то – вот она, – широким жестом указал на бесновавшихся однодумцев, – народной крови много не выпьешь, захлебнёшься.

- Вы ненормальные, да? – спросил Велесов.

Из толпы вылетел камень и, задев щеку Игоря, ударил в ворота. Из щеки пошла кровь, Велесов закрыл порез ладонью. Вслед за первым, из толпы полетел град камней, раздались сухие хлопки нескольких выстрелов, но в отшельников не попадали, старались бить в ворота рядом с ними, лишь небольшим камнем задели плечо Сирина. Высокий бородач снова поднял руку.

- Подождите. Мы не громилы какие-нибудь. Будем придерживаться правил.

Обстрел прекратился. Он подошёл ближе и остановился в трёх метрах от снова занявшего первую позицию Хорсина.

- Значит так! Народная организация «Свобода и демократия» желает знать, как вы, сволочи, дошли до такой жизни?

Николай спокойно сказал:

- Рядом со скитом нет камней, и не поленились же нести. Какого ты ждёшь ответа?

- Мне твои бредни без надобности. Народу скажи.

Хорсин удивился:

- Да, что говорить-то?

- Ты, стало быть, тот оборотень из полицейских?

- Дать бы тебе по роже на этих словах! – не выдержал отставной капитан.

Бородач повернулся к своим:

- Видали? И тут полиция в первых рядах. Из органов погнали, так он по церквям околачивается, думает, не погоны, так иконы прокормят, лишь бы на шее у народа сидеть. Говори, мусор, по какому праву поганите лес своей хибарой?

- Вы тут за сохранность леса воюете? – удивлённо спросил Николай.

Из толпы вышла женщина с зелёной повязкой на рукаве.

- Одна сосна очищает воздух на расстоянии квадратного километра вокруг себя. Кто разрешил вырубку?

- Как, кто? Сельсовет, – соврал Хорсин, разрешения на вырубку просеки у них не было.

Бородач успокоил зелёную:

- Не переживай. Сейчас с этими разберёмся и пойдём в деревню.

Хорсин криво улыбнулся:

- Ага, с вашими пукалками только в сибирскую деревню идти. Не сомневайтесь, так встретят, что мало не покажется.

Бородатый заскрипел зубами:

- Вижу, говорить бесполезно. Предлагаю вам своими руками спалить осиное гнездо, и убираться из наших мест туда, откуда пришли. В случае невыполнения сгорите заживо.

Хорсин решил выиграть время.

- Посовещаться можно?

- Долго?

- Десять минут.

Бородач обратился к своим:

- Дадим десять минут опиуму для народа?

Из толпы раздались крики:

- Нет! Не дадим. Тут думать нечего. Поджигайте сами.

- Не, робяты, это не демократично. Пусть совещаются.

Стараясь не поворачиваться спинами, жители скита зашли в ворота. Хорсин немедленно запер дверь и скомандовал:

- Быстро несите подпорки.

Ворота укрепили брёвнами.

- Что будем делать? – спросил Велесов.

- Отбиваться, – заявил Николай.

- Я ни разу в жизни не дрался, – сознался Сирин.

- Да и меня бойцом трудно назвать, – сказал Игорь. – Может, мы не окружены и удастся уйти задами?

- Задами, – недобро усмехнулся Николай, – смотри – это не я лесом побежал? Деваться некуда, будем воевать.

Лука думал.

- Интересно, кому мы помешали? – наконец спросил он.

- Какая теперь разница? – ответил Хорсин. – Давайте вооружаться.

- Неужели могут убить? – ужаснулся Дмитрий.

- Запросто, – подтвердил его опасения Николай.

А время шло. Мухтар уже охрип от лая, пена заливала его пасть. Хорсин принёс два топора, лом и вилы. В сравнении с сотней бит и пистолетов это оружие выглядело смешно. Из-за частокола раздался крик:

- Ну что, аферюги, поджигаете? Иначе, идём на штурм.

- Что-то тут не так, – задумался Хорсин, – зачем они нас отпустили? Проще было порешить сразу.

- Руководство старается сохранить видимость законности для своих, – объяснил, знакомый с процессами внутри общин, Велесов. – До убийства вряд ли дойдут, поджечь могут.

Он был прав по части поджога. Бородач обратился к народу:

- Наша совесть чиста, мы дали шанс, они от него отказались. Обкладывайте ворота и забор хворостом. Когда начнут выбегать, собаку и мента кончать первыми.

Через несколько минут кучи сухих веток громоздились под частоколом. Бородач торжественно скомандовал:

- За обман народа, за уничтожение лесов, за попирание свободы и демократии обитатели осиного гнезда приговариваются к смерти путём сожжения! Поджигайте!

По другую сторону частокола удивился Сирин:

- Причём здесь свобода и демократия?

Объяснил Велесов:

- Это у них ритуал такой. Если говорят о равенстве и братстве, значит, время ещё есть, а уж когда о свободе и демократии завели, так и знай, с минуты на минуту начнут действовать. Хреновое наше дело. Обычно главари погромов ни во что не верят, даже в свои лозунги. С сектами проще, те бы сейчас в дискуссию вступили…

А частокол уже пылал. Языки пламени стали перебираться через него. Искры полетели в сторону строений.

- Эх, сколько труда насмарку… – яростно зашептал Хорсин, – ну, гады, меньше троих я с собой не унесу!

Внезапно лицо Банника просветлело:

- Фу, – вздохнул он, – не бойтесь, сейчас придёт спасение. Следите, чтобы дома не занялись. За воротами без нас справятся.

И точно. Со стороны просеки послышался звук кавалерийского галопа и через миг, держа сабли высоко над головами, из-за сосен вылетела, ослепительная в своей боевой красе, казачья сотня. Немолодой хорунжий в полушубке с белыми отворотами, сходу дал команду:

- Развернуть строй! Шашки в ножны. Нагайки к бою! В атаку, станичники!

Казаки с гиком и свистом понеслись на опешивших поджигателей. Плети стегали направо и налево. Лошади ставали на дыбы.

Сопротивления не последовало, пистолеты и бейсбольные биты упали на снег. Спасаясь, недавние агрессоры кинулись в лес. По высокому снегу бежать было трудно, уйти от казачьей сотни удалось не всем. Лишь треть из них скрылась в непроходимых для всадников зарослях. Но со стороны леса уже искали место посадки три вертолёта. После приземления из их дверей стали выскакивать бойцы спецподразделения. Оказавшись на земле, они немедленно заняли предназначенные боевым расписанием позиции и цепью стали прочёсывать лес. Не били только женщин. Но ни один из мужчин небитым в плен не попал.

Возле скита поджигатели тушили частокол и ворота. Подстёгиваемые казачьими нагайками, они изо всех сил старались верхней одеждой и снегом сбить пламя. Через некоторое время это им удалось, над обгоревшими местами вился слабый дымок. Из леса показалась бегущая группа вооружённых кто чем, от берданок до вил и кольев, жителей Малых Корюк под предводительством Полещука и Кривоноса. Среди них был и новый участковый. Николай Хорсин подошёл к нему.

- Знаешь меня?

- Конечно, дядя Коля, – участковому было от силы лет двадцать пять.

- Как зовут?

- Вячеславом.

- Пошли, Славик, на кухню чайковским греться.

- Так, я же…

- Не нужно тебе в этом участвовать. Потом не отпишешься. Позовут, коли понадобишься, – Хорсин правой рукой за плечи увлёк Вячеслава вглубь скита.

Малокорюковцы остановились, не понимая своих дальнейших действий.

- Нам, дедушка, утренние ходоки сказали. Их эти от твоих ворот завернули. Боялись, не успеем. У них автобусы за вырубкой, так мы колеса-то попробивали, – задыхаясь от бега, сказал Полещук.

 Командир казачьей сотни подошёл к Баннику.

- Здорово, отец! Извини, малость, подзадержались. Поздно известие пришло. Дай пару досок.

Перед воротами выложили деревянный настил и подвели к нему присмиревшего бородача.

- Скидывай порты, – спокойно приказал ему весёлый урядник, с выбивавшимся из-под папахи лихим белёсым чубом.

Бородач стоял без движений. Плеть взвилась и стеганула его по плечам.

- Скидывай, говорю!

Брюки упали на снег.

Бородача уложили на доски. Двое казаков сели ему на голову и ноги. Хорунжий огласил приговор:

- Утро стрелецкой казни! Этому – двадцать горячих, остальным – по десять.

Началась экзекуция. Первая плеть, просвистев в воздухе, с оттяжкой обожгла голую спину бородача. Тот взвыл. Полещук подошёл к казакам.

- Дай, и я ему всыплю.

Банник не одобрил начинания:

- Иди сюда, Петро. Без тебя справятся.

Полещук послушно подошёл.

- Всю осень строили…

- Успокойся, ничего не сгорело. Стой рядом со мной и не вмешивайся.

Из леса показался отряд спецназа, который конвоировал арестованных. Впереди отряда, в полной боевой амуниции шагали братья Соколовы. Бойцы конвоя передали арестованных казакам.

- Примите, братцы, нам казнить не положено, – объяснил хорунжему один из них. На бойцах отсутствовали знаки различия, определить командира было нельзя.

К Баннику подошёл Михаил Соколов.

- Будь здоров, старец Лука! – весело сказал он. – Испугались?

- Здравствуй, Миша. Чего бояться, я свою судьбу знаю, – чуть преувеличил свои возможности старец. – Хоть ты мне объясни, что это за люди?

- Да просто всё, – ответил Соколов, – это профессиональные участники акций протеста. Есть нынче такая масть. Им по барабану против чего протестовать, лишь бы платили. Хоть за красных, хоть за белых, хоть за зелёных. Голубыми тоже не брезгуют.

- Кому мы нужны? Кто платит? – удивился старец.

- Думаю, никто. Скорее всего, на вас они пиарятся. Создают имя. Вон тот ублюдок, – Михаил указал на плакавшего после плетей бородача, – и мне недавно в одном деле свои услуги предлагал. В обратном, кстати, порядке – за производство, против экологов. Убить бы они вас, конечно, не убили, но скит сожгли бы обязательно. Это следствие пришедшей к тебе известности. Представь, какая мощная для них реклама.

Экзекуция проходила уже на пяти столах. Борис Соколов, увидев, как ведут очередного пленного – мужчину с зелёной повязкой на руке, остановил казака.

- Служивый, ты этого не трогай.

- С каких делов? – не понял казак.

Хорунжий помахал рукой – мол, слушай и выполняй.

Борис громко объяснил:

- Наших зелёных умом Бог обидел, но они идейные. Не бить.

Зелёных отвели в сторону. Борис обратился к ним:

- Стоя посреди тайги, только полный идиот может проникнуться идеями Гринписа. Господа, вы бы малость мозгами поработали. Какой природе вред от хозяйственной деревенской вырубки? Здесь не средняя полоса, на тысячи километров лес. Боритесь с промышленностью. Или идите митинговать к нам на буровые, там это оправдано. Слова не скажу. Если ещё раз появитесь здесь, пощады не будет. А сейчас я вас отпускаю. Идите. Чтобы через пять минут духа вашего тут не было.

Зелёные нерешительно смотрели на казаков.

- А ну пошли! – взмахнул плетью урядник.

Первый гринписовец осторожно направился к просеке, остальные двинули за ним.

Михаил Соколов достал рацию.

- Какого хрена вы там сидите?

- Команды не было, – отозвалась рация.

- Летите сюда.

- Все?

- Все.

Вскоре прилетевшие из леса вертолёты приземлились перед скитом.

Из люка на тележке выволокли большой металлический сейф.

- Отец, кто у вас тут по безопасности? – спросил Борис.

- Брат Василий, – ответил Банник.

Сирин побежал за Хорсиным, вернулся вместе с ним.

Борис Соколов открыл сейф. В нем оказались десять десантных автоматов Калашникова, десять пистолетов, ящик ручных гранат и коробки с патронами.

- Сейчас ещё охотничьи карабины принесут, – по-деловому сообщил Михаил Соколов. – Вы сани ищите, тележкой по снегу не довезти.

- Ничего себе, арсенал, – улыбнулся Николай.

- Без оружия в лесу нельзя. Сейчас, Вася, найди командира отряда, напиши заявление о приёме на работу в нашу охранную фирму и распишись в получении оружия. После этого можешь пользоваться на законном основании. Ни одна падла не сунется. А это участковый? – Михаил указал на скромно стоящего в стороне Вячеслава.

Тот подошёл к нему и козырнул.

- Старший лейтенант Вязовой.

- Лейтенант, составь бумаги о поджоге, разбойном нападении и организации массовых беспорядков. Пусть бородатый напишет чистосердечное признание.

- А он напишет? – выразил сомнение лейтенант Вязовой.

- Ты пару казаков с собой возьми, так он и не такое напишет. Но хода бумагам не давай, просто храни на всякий случай.

Старший лейтенант увёл бородача в дом для гостей, три казака последовали за ним. Через минуту из дому раздался вопль – «Ой, не надо! Не надо! Все напишу».

Из вертолёта выгрузили несколько контейнеров со снедью и напитками. Михаил Соколов подошёл к хорунжему, что-то сказал ему на ухо. Тот кивнул и дал команду:

- Сотня, в седло!

Казаки взлетели на коней.

- Станичники! Гоните эту сволочь, чтобы навсегда сюда дорогу забыли! Баб не трогать. Арш!

Увидев казаков в сёдлах, члены организации «Свобода и Демократия» кинулись врассыпную. Лес снова наполнился гиком, топотом копыт, криками и свистом рассекающих воздух нагаек. Хорунжий подошёл к Баннику, Хорсину и братьям Соколовым.

- Особо бить не будут. Так, для острастки.

Банник обратился к все ещё стоящим без дела малокорюковцам:

- Люди, сейчас пойдём в скит, вот только дождёмся казаков и будем праздновать победу. Миша, а ты своих солдат зови.

- Нет, отец, наши гулять не приучены.

Он отдал соответствующую команду, бойцы спецподразделения отправились к вертолётам.

 

Заносить спиртное на территорию скита Банник строго запретил. Петр Полещук и Николай Кривонос установили перед воротами со стороны леса столик, и каждому входящему наливали по стакану водки. Перекрестившись, казаки пили чинно. Выпив, каждый медленно вытирал губы рукавом полушубка и, снова перекрестившись, не спеша входил в скит. Крестьяне выдыхали воздух в сторону и опрокидывали стакан в рот, точно показывали невиданный фокус. Несколько человек изловчились показать фокус дважды.

Как было недавно, от часовенки к подгоревшим воротам установили импровизированные столы. Яства носили из контейнеров братьев Соколовых и из кухни скита, где орудовал Игорь Велесов. На его щеке красовался профессионально наложенный санитаром спецподразделения пластырь. Под пятиствольной сосной стояла бережно установленная казачья амуниция.

Во главе стола сидел Михаил Соколов. Первым делом он спросил о монастырских булочках, но Велесову в тот день было не до них. Напротив него, с другой стороны, чинно восседал Николай Хорсин. Банник, как всегда скромно, умостился среди малокорюковцев, которые сидели через стол от казаков. В день победы было людно и весело.

- Миша, как вы узнали о нашей заварухе? – спросил Банник.

- Рано утром случайно наткнулся в инете на сообщении о готовящейся акции протеста у скита братства Луки. Прочитал и обомлел – число-то сегодняшнее.

- А вы? – спросил Лука хорунжего.

- Ко мне прибежал каменский батюшка. Спасай, кричит, старца православного.

- Очень странно. Что, прямо так и сказал – старца православного?

- Слово в слово. Признаться, мы давно искали повод намять бока этой сволочи…

- Да вы-то понятно, но чтобы священник…

Николай Кривонос, подхватывая ложкой маринованный грибок, весело спросил Велесова:

- Игорь, что там с твоим китайским генералом?

Велесов обрадовался вопросу, видимо, и сам хотел заговорить об этом.

- Кажется, знаю ответ.

- Вычитал где-нибудь?

- Лично дошёл.

- Ну?

- Проиграть сражение из-за того, что через двадцать лет неправильно похоронили можно только в одном случае.

- В каком?

- Представьте ситуацию. Сочинитель пишет книгу о генерале, и в самом конце, уже на похоронах, награда за победу оказывается явно лишней, портит текст или меняет смысл. Что ему остаётся? Конечно, вернуться на бумаге к давнему сражению и переписать, изменив победу на поражение. Мы не живём, нас пишут.

- Пишут? По-твоему выходит, что от человека вообще ничего не зависит? – спросил Сирин.

- Как знать… думаю, если установлена связь автора с персонажем, можем, и мы иногда выявить свою волю. Только не понимаю для кого? Представьте, что вы сидите, мечтаете о чем-то своём и задумчиво чертите палочкой на песке. Ушли и забыли. А на песке осталось решение задачи удвоения куба, над которым человечество безуспешно бьётся несколько тысяч лет. Скажите, кто автор решения и кому оно предназначено, если через три минуты после вашего ухода рисунок затопчет стадо проходящих мимо коров?

Кривонос радостно воскликнул:

- А что я говорил! Такое может быть только из-за писанины.

Банник рассердился:

- Значит так, Игорь! На три дня возлагаю на тебя обет молчания. Понял? Ни слова из уст.

- А как же?..

- Записки строчи. Ещё раз услышу подобный бред, выгоню из скита. Подумать только, его пишут! Если пишут, то твоим монологом автор обнаружил себя. Значит, не талантливый. Это на Небесах-то?!

Борис Соколов, подняв кружку узвара, произнёс речь:

- Не хочется говорить банальности, но придётся. Что ни делается, всё к лучшему. Вполне могло произойти, что на скит напал бы более серьёзный враг. Разбойники, к примеру, или сатанисты. Да мало ли всякой нечисти.… Ведь до убийства могло дойти. Примеров – тысяча. Сейчас же вы вооружены, значит, готовы к отпору, да и слава о вашей обороноспособности уже пошла. За это и выпью.

Банник сказал братьям:

- После застолья не улетайте. Слово для вас есть.

 

Расходились, как прибыли – группами. Первыми собрались казаки. Перед отъездом хорунжий спросил Хорсина:

- Может, оставить вам сменный караул на пару недель?

- Думаешь, могут вернуться?

- Эти точно никогда не появятся, но все-таки…

- Да нет, спасибо.

Сотня тронулась с места. Над лесом понеслись слаженные звуки песни:

Не для меня придёт весна.

Не для меня Дон разольётся…

 

Малокорюковцы успели заметно повеселеть, уходя, шутили и смеялись.

 

Наконец из приезжих в скиту остались лишь братья Соколовы, старец пригласил их не в избу для приёма, как в последнее время делал всегда, но – в землянку. Утром, из-за начавшегося штурма, он не растопил печку, в землянке было сыро и холодно.

- Садитесь, – Банник указал на деревянную лавку.

Братья сели.

- Тебе, Боря, если брат примет правильное решение, беспокоиться не стоит, где нужно, главным назначили не тебя. Из наших краёв не уезжай, сиди тут тихо и смирно, – начал Банник, – а вот у Мишки впереди не все в порядке.

- Что там? – постарался остаться весёлым Михаил.

- На твою долю выпадает испытание. Очень большой человек обратится за помощью. Если не согласишься и уедешь, будет большой урон для души, а тело похоронят в течение трёх лет.

- А если останусь? – было видно, что старший Соколов воспринимает слова Банника всерьёз.

- Не останешься. Тоже уедешь.

- Куда?

- Туда, куда все уезжают – в Лондон.

- Старче, ты толком объясни.

- Очень ты, Миша, высоко взлетел. Так высоко, что человеку как бы и не нужно. Тебя заметили. Обратили высочайшее внимание. Скоро вызовут на собеседование и предложат возглавить сибирскую оппозицию.

- Враги строя?

- Зачем враги? Правительство. Власть. Как водится, будешь нападать, обвинять и призывать к борьбе с правительством. Затем для вида сбежишь за границу. Через несколько месяцев вернёшься и сядешь в тюрьму. Будут обещать пятнадцать лет отсидки. Допрашивать станут по-настоящему, потому что следователи в детали не посвящены. Чтобы не мучить понапрасну, признают больным и положат в больницу. На суде, под давлением народных масс, тебя оправдают. Будет выглядеть победой оппозиции. Вернувшись сюда, станешь губернатором. Народ тебя полюбит – мученик, как-никак. Недовольные властью почувствуют себя счастливыми... Ты и так не последний в этом мире, но после всего войдёшь в окружение доверенных лиц главного человека, станешь ещё сильнее и богаче. Когда выйдешь из тюрьмы, доставишь мне что-то очень важное. Точно не вижу, что именно. Завтра утром засомневаешься в моих словах, но их подтвердит звонок с вызовом в Москву. Повод вроде бы будет неплохой, но, как только он прозвучит, так и знай – началось. Запомнил?

Михаил, молча, кивнул головой. Подумал, и сказал:

- Не хочется в этой фигне участвовать.

- Что такое не хочется? Нужно. Тебя не на пикник позовут, а бороться за интересы страны, – ответил Банник.

- Таким-то способом?

- Именно таким.

- Обман ведь…

- Обман будет, если народ настоящие враги поведут. Заметь, не просто обман, но – с последствиями и жертвами. А это лишь стратегия управления.

Соколов, тяжело вздохнув, снова замолчал.

- И ещё одно, – продолжал Банник, – не соглашайся на первое предложение от этого человека, дождись второго.

- Оно точно будет? – серьёзно спросил Соколов.

- Не сомневайся, будет. Всё, ребята, можете лететь домой.

Борис Соколов спросил:

- Слышь, отец, а давай мы тебе церковь за месяц поставим? Нам не накладно.

- Церковь строим не мне, а людям.

- Ну, людям.

- Во-первых, сейчас зима – не время для фундамента. Во-вторых, строительство церкви – это, как молитва, человек её творит в первую очередь для своей души. Вы эту привилегию у наших людей не забирайте. Хотите участвовать, к назначенному часу, пусть Борис, как обещали, привезёт колокола с куполами и даст вертолёт для их установки. Это нам самим, пожалуй, не осилить.

Братья, насовав денег в урны для сбора средств, улетели.

 

* * *

Ближе к весне на недавно купленном недорогом отечественном внедорожнике Вит знакомился с дальними подъездами к Малым Корюкам.

Рискуя разбиться, он пешком осмотрел все доступные уголки Медвежьей пади и ущелья Андруховича, затем вернулся к автомобилю, перенастроил навигатор и направился к деревне Каменка.

Впереди, опираясь на клюку, пробитой в снегу колеёй ковыляла сгорбленная старуха. Услышав звук автомобиля, старуха не обернулась, но отошла в снег. Шарыгин остановился рядом с ней.

- Садись, мать.

Старуха взобралась на пассажирское сидение.

- В таких годах и одна на дороге. Не боишься?

- Я?

- Ну не я же.

- Бояться тебе нужно.

- Мне-то чего?

- Себя.

- Себя?

- Дай руку.

Вит шутливо протянул ей свободную от руля руку. Старуха схватилась за неё морщинистой старческой ладонью и закрыла глаза.

- Супротив Луки ты букашка, – сообщила она, – брось свою затею, пока не поздно.

- О чём ты, мать?

- Сам знаешь. Тобой вертят, как кужелем, того и гляди, совьют. Верь бабке Дорке. Останови возле первой хаты, – указала старуха на покосившуюся избу.

 

Возвратившись в Малые Корюки, Вит почувствовал озноб и тошноту. Вечером, собравшиеся у Ефремова мужики нашли его закутанным в одеяло.

- Простыл? – спросил Фролов.

- Долазился по снегам, – укоризненно проговорил Олег Ефремов.

- Не похоже, – опроверг его догадку умудрённый годами Михаил Чернов.

- Где ты сегодня ездил? – поинтересовался Иван Коржаков.

- Рога смотрел и Каменку, – стуча зубами, ответил Вит.

- Каменку? – переспросил Влас Агеев.

Шарыгин кивнул головой в ответ.

- А с Доркой не встречался? – начал понимать происхождение болезни Влас.

- Подвозил бабку, так назвалась.

- Всё ясно. Тебя околдовали, – констатировал Коржаков.

- Иван, ты прогрессивный крестьянин, и туда же, – отмахнулся Вит.

- Ну, ну…

 

День за днём Шарыгину становилось всё хуже. После долгих споров о колдунах и ворожеях мужикам всё-таки удалось уговорить его нанести визит к Баннику.

 

Скит встретил приезжих обгоревшими воротами.

- Отбились? – спросил Коржаков стоявшего у ворот Игоря Велесова. – Познакомься – это Вит Шарыгин. Он, как и ты, из городских.

Познакомились.

- Отбились, – ответил Велесов, – признаться, страху натерпелись…

- Чего они добивались? – превозмогая недомогание, поинтересовался Вит.

- Наши уверены, что просто пиарились, а я не верю. Уж очень круто для простого пиара. Чересчур организованно, как для общественной организации. Да и казаки с десантниками очень уж вовремя появились. Они-то объясняют, но оно не клеится. Вы к старцу?

- К нему. Вита непонятно колбасит, – объяснил цель приезда Коржаков.

- Идите. Народ уже почти разошёлся.

 

Банник встретил на пороге.

- Вот ты какой, оказывается… – посмотрел он в глаза Шарыгина.

Затем, кивнув в сторону кухни, обратился к Коржакову:

- Иван, иди в столовую, там Игорь свежие булочки испёк.

- Да мы завтракали, – отказался тот.

- Иди, Ваня, иди.

Оставшись вдвоём, Лука возложил руку на голову Вита. Тот наклонился, стараясь помочь старцу, но не выдержал и сказал:

- Простой грипп. В знахарей не верю.

Банник молчал, его лоб покрылся испариной. Перед глазами Вита возник туман, предметы поплыли, через миг он потерял сознание.

Очнулся лёжа на кушетке. Болезнь исчезла. На душе было легко и приятно.

- Садись напротив, поговорим, – предложил старец.

Шарыгин сел на стул.

- Видишь, как тебя жизнь выкручивает, – ласково улыбнулся Лука.

- Ничего.

- За деревню расплачиваешься.

- Я не жалуюсь.

- Придёт тому время. Вскорости будешь и жаловаться, и злиться, и раскаиваться. Когда станет совсем плохо, иди ко мне, выручу. Помни, что зла на тебя не держу.

- Какого ещё зла? За что? – покраснел Вит.

- За то. Будто не знаешь.

- Не знаю.

- Ну, не знаешь, так не знаешь. Дело ты затеял хорошее, хоть сам уверен в обратном, и сейчас очень сомневаешься. Осторожнее с местными бабками, ты для них удобный объект. Иди.

 

Выйдя от старца, Вит нашёл Коржакова стоящим рядом с Велесовым.

- Игорь, почему ты здесь? – спросил Шарыгин.

- Не понял? – удивился Велесов.

- Видно, что образованный человек, и вдруг скит…

- Я тоже примерно так думал. Когда прекратишь поиски дороги и начнёшь искать смысл, поверь, лучшего места для этого не найти. Здесь, среди лесов, есть всё, что нужно телу и, главное, душе. Думаю, в конце концов ты признаешь скит лучшим для себя выходом.

- Вряд ли. Среди людей смысла не меньше, – ответил Вит и пошёл к воротам. Коржаков последовал за ним.

 

Дома Шарыгин набрал сообщение: «До начала действия оставить скит в покое, но продолжать его активную интернет-раскрутку». Отправив, надолго задумался. С этого дня в его мысли проник червячок сомнений. Вит будет постоянно его игнорировать, но сомнения не исчезнут до самого конца малокорюковской истории.

 

* * *

Масленицу Велесов объявил своим праздником и за сутки до начала запретил вход на кухню всем без исключения.

Напевая, Игорь колдовал над блинной замесью и придумывал самые невероятные варианты начинок. Недавно отпущенная борода то и дело пачкалась мукой.

Если кто и прижился у Луки без всяких раздумий, так это, безусловно, Игорь Велесов. Он принял скит безоговорочно. Хорсин нет-нет, да и затихал на полчаса, погрузившись в мысли. Сирин в последнее время больше молчал, думая о чем-то неведомом. Велесов ощущал счастье жить в малокорюковском лесу без печали и сомнений.

 

Утром на масленицу на подходе к скиту людей встречал весёлый голос Игоря:

- Первый блин не комом. Первый блин – птицам, для умершей родни.

Он поставил тарелку между ветвей пятиствольной сосны, вернулся на крыльцо кухни и начал зазывать народ:

- Блинчики сметанные с черносливом!

- Блинчики с щучь-чьей икрой и яй-йцами!

- Блинчики шок-коладно-сливочные!

- Блинчики с опят-тами!

- Блинчики ор-реховые!

- Блинчики фаршир-р-рованные рыб-бой!

Голодных в Малых Корюках не было, но равнодушно пройти мимо велесовских блинов не мог никто. Особенно радовались дети. Они дружной стайкой копошились рядом с раздающим блины Игорем.

 

Незнакомый хмурый мужик лет шестидесяти, в новой фуфайке, подошёл к Луке.

- Слышь, старец, ты недавно Дорке обещался…

Банник понял, о чем речь.

- Умирает?

- Угу.

- Далеко идти?

- Какой идти? – без малого семьдесят вёрст. Машина за просекой.

- Как же она тогда ночью добралась?

- Я привозил.

- Ты ей кто?

- Сыном буду.

- Поехали.

 

Федора Желябко доживала свой век в одиночестве. Перекошенная под соломенной крышей изба без изгороди, но с телевизионной антенной, стояла на отшибе. Ни собаки, ни курицы во дворе Банник не заметил. По направлению к деревне в снегу от неё была протоптана узкая тропинка – в последнее время к старухе иногда наведывался один только сын. И тот старался не задерживаться. Принесёт ведро воды, откидает от дверей снег, оставит нехитрые продукты и возвратится в деревню.

После весёлой масленицы в скиту, Луке не хотелось входить в тёмную, провонявшуюся старостью и запахом гниющего человеческого тела избу. На пороге из-под его ног выскочила на улицу тощая чёрная кошка.

Дорка лежала на застеленной тряпьём кровати.

- Не нравится? – прокряхтела она Баннику.

- Нет, – односложно ответил Лука.

- Думаешь, у тебя не так будет?

Банник промолчал. Старуха обратилась к сыну, который стоял возле двери.

- Выйди, Иван, и жди за порогом.

Иван послушно вышел.

- Боишься, что силу тебе передать собралась? – чуть слышно спросила Дорка.

- Не знаю, – ответил Лука.

- Не боись. Уже Ивану передала. Сам пожелал.

- Зачем позвала?

- Для отходной.

- Я не поп.

- Мне виднее. Знаешь, когда первые телевизоры появились, целый год думала, что люди оттуда меня видят. Для вас Небо, как телевизор. Всё в одну сторону. Исповедаться хочу. Авось заметят.

- Говорю же, сана у меня нет.

- Просто слушай.

Лука пододвинул табурет к кровати умирающей старухи. Федора отдышалась и начала исповедь:

- Силу я получила от своей бабки. Мне тогда семь лет было, не понимала… – Федора закрыла глаза и некоторое время молчала. – Соврала. Всё я понимала, да боялась, чтобы взрослые того не заметили… Каюсь, желала я её. Власти над людьми хотела, хоть и малая была… она манит, власть-то, – Дорка надолго закашлялась. – Помню, умирая, бабка протянул мне руку – «Возьми». Я взяла. Лука, тебе не передавали?

- Нет, – ответил Банник.

Дорка вытянулась, закатила глаза и начала тихо всхлипывать.

- Что теперь делать, Коля? Как домой идти? Видишь, не убереглась, порвала платьице. Батянька заругает. А у нас Марта растелилась. Молозива хочешь?

Банник понял, что ворожея перед смертью на миг впала в детство, и ожидал молча. Опомнившись, Федора вернулась к прежней теме:

- Может, не знаешь, получить силу это полдела, её ещё запустить надобно. Грех нужен. Без него настоящей ворожеёй не станешь. Почитай, двадцать годов не получалось. А лет через пять после войны мужа своего Стёпку, Иванова отца, убила из ревности. Он с тракторной на обед приехал. Слово за слово… Ну, я его обухом и приголубила. Сама не знаю, как получилось. Не задумывала. Потом вытащила на чердак, да и столкнула – упал мол... А милиции что… тем и закончилось.

Старуха снова замолчала и закрыла глаза. Затем открыла их, уставилась в угол избы, спросила кого-то невидимого:

 – Чего пришёл, Стёпа? Возьми там, в шкапчике, я тебе носочки связала, гулять пойдём. Ты к Катерине не лезь. Возьми носочки-то, возьми.

У Федоры начинался предсмертный бред. Старуха замолчала и захрипела. Затем снова заговорила с Банником:

- Хороший мужик был. Когда его хоронили… я путы, что умершим руки и ноги завязывают до того, как опускать, из домовины взяла… С них и пошло. Бабкина сила начала работать. Заговоры я тогда уже знала. Почитай, двора в деревне нет мной не порченного. Начнёт мужик пить запоями или девка чахнуть, знают, что моих рук дело, а сделать-то ничего и не могут. Как отойду, добрый десяток невест в селе замуж повыходят, до этого не могли, я не давала. Нету в Каменке против меня равных. Бывало, найдут в углах двора закопанное, да и сожгут. Болела от того, а после ещё сильней делала. Я, Лука, на небо не надеюсь. Мне бы с земли уйти. Не могу на земле дальше. Хозяин ждёт. Там мне тоже найдут дело. Грешная жаба не прячется на Воздвижение. Не берет меня земля. Отпусти грехи, чтоб приняла.

- Говорил же, не умею.

- Положи руку мне на голову и скажи – отпускаю грехи рабы божией Федоры во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Банник сомневался в правильности действия, но выполнил просьбу: преодолевая отвращение положил левую руку на лоб умирающей и произнёс требуемые слова. Старуха облегчённо вздохнула и закрыла глаза.

- Зови Ивана, пусть окно в потолке рубит. А то вон в углу уже стоят. Ждут. За простыми людьми одна приходит, а тут, вишь, скоко собралось… Если отойду, а после как живая стану подниматься, не бойтесь, это буду уже не я, ничего не случится. Кошка будет к гробу лезть… не пускайте. Как зароете, она со двора сойдёт… коты ТУДА проводят. Сорок гоните…

Выйдя на улицу, Лука долго отмывал руки снегом. В избу, из которой слышались глухие удары проламывающего потолок Ивана, он больше не возвращался.

 

* * *

К весне по утрам к народу Банник уже не выходил. Мухтар, как и прежде, выявлял нежелательных гостей, но очерёдностью и порядком теперь заведовал Игорь Велесов. Он провожал посетителей к старцу, заходил к нему сам, получал указания и вообще стал полномочным представителем Луки за воротами. Ему удавалось совмещать управление очередью с приготовлением пищи. На кухне Велесов строго-настрого запретил появляться кому бы то ни было. «Можете заказывать, а в таинство не суйтесь», – говорил он. Николай Хорсин прочно занял место заведующего хозяйством скита и, в отличие от Дмитрия Сирина, без дела никогда не сидел. А Сирин печалился. Поначалу Хорсину все же удавалось иногда привлечь его, но процесс забивания гвоздя в доску обязательно заканчивался ударом молотка по пальцам, а простое подметание улицы вело к длительному зависанию над метлой в размышлениях. Хорсин пытался жаловаться на него Баннику, но тот отмахивался – пусть немного помучится, от того душа крепнет. Завхоз отступил. Дмитрий был предоставлен самому себе и не справился с этим делом. Чем больше он думал, тем острее становилась тоска. Старец долго наблюдал за мытарствами самого молодого из своих постояльцев и специально не вмешивался, давая тоске полностью овладеть мыслями. Когда печаль уже ни на миг не уходила из взгляда Дмитрия, Лука увёл его к себе в землянку и указал на лавку:

- Садись, Митя.

Сирин послушно сел и нарочито весело посмотрел на старца.

- Что, старец?

- Ты вот так всю жизнь собираешься прожить?

- Как?

- Бесцельно.

- Не хотелось бы, если честно...

- Чем занимался в Москве до неприятностей?

- Когда бизнес уже настроился?

- Да.

- Ничем. По четырнадцать часов в сутки играл в компьютерные игры.

Старец опешил:

- По четырнадцать часов?!

- Приблизительно.

- С ума сойти! Это тоже зависимость?

- Ещё какая…

- Расскажи.

- Знаете, Лука, бизнес интересен в момент развития. Денег нет, их хочется. Вернее, не их, а того о чем мечтал. Деньгами нужно болеть. Когда мы с Бухановским достигли известного благосостояния, я потерял интерес к делу. Мог бы пьянствовать – спился бы, но спиртное не люблю. Больше трёх рюмок никогда не выпивал. К наркотикам полностью безразличен. В азартных играх важно желать выигрыша, а у меня и так все было. Любовь не встретил. Остались компьютерные игры.

- Известного благосостояния – это, какого?

- Примерно, как у братьев Соколовых.

- Ого.

- Да. Мы достаточно срубили.

Лука по-докторски положил старческую в морщинах и синих прожилках ладонь Дмитрию на руку:

- Митя, ты здесь уже всякого повидал, скажи, сейчас мне веришь?

Сирин ответил не задумываясь:

- Безоговорочно.

- Ну, слава Богу. Хоть этого добился. Как думаешь, что в жизни главное? Чего нужно достичь?

Оказалось, ответ Сирин знал точно:

- Счастья.

- А что это, по-твоему, счастье?

- Хорошее настроение, интерес к жизни, желание жить дальше. Люди часто его путают с деньгами, но это от бедности, почти всегда проходит с богатством. В вашем скиту есть неоспоримое преимущество – здесь создан микромир, где отсутствуют материальные заботы. Это огромное достижение. Вон Велесов нашёл себя и просто цветёт. Оказывается, мне этого недостаточно. Нужно что-то ещё, не знаю, что именно.

- Правильно, Митя. Помни, ты в самом начале пути. Если веришь, слушай и выполняй.

- Хорошо.

- Я точно знаю, кто ты, что тебе требуется, кем ты станешь, и мне известен каждый твой шаг до самого конца жизни. Сразу скажу, что твой конец очень далеко. Из нашей компании ты переживёшь последнего почти на двадцать лет, правда, скоро появятся двое, которые переживут и тебя. Здесь в скиту переживут. Но ты, Митя у нас человек особенный, будешь и здесь, и не здесь.

- Как это?

- Поймёшь позже. Много могу сказать очень для тебя интересного, но сейчас не стану. Не время. Слушай, что нужно делать.

Старец встал и подошёл к кровати. Долго рылся под матрасом, наконец, вытащил небольшую синюю книжицу.

- Это – молитвослов. Вот утреннее правило, вот – вечернее. Вот – молитвы в продолжение дня. Их нужно читать полностью, не отвлекаясь, и мыслями быть в них.

Сирин кивнул.

- Ты не кивай. Поначалу, сосредоточиться на молитве очень сложно. Темные силы будут уводить мысли куда угодно, лишь бы отсюда. Будешь икать и зевать. Борись. Запомни, если молитву перебьёт богатый с вопросом – гони. Если нищий попросит подаяния – дай, потом дочитаешь. Читай все, а наизусть должен выучить утреннее правило да «Отче наш», «Приидите поклонимся», Символ веры, третью Макария, Василия, Ангелу хранителю, «Пресвятая Владычице моя Богородице», «Богородице Дево, радуйся», пятидесятый и девяностый псалмы, молитву своему святому, тропарь Кресту, за живых, за мёртвых, и окончание «Достойно есть…». Я здесь отметил. Понял?

- И поможет? – недоверчиво спросил Дмитрий.

Банник удивился:

- От чего поможет, Митя?

Сирин промолчал.

- Это не помощь, а начало пути. Учи, и не умничай. Сказал же – просто исполняй. При всех твоих способностях к наукам после нескольких дней чтения покажется, что выучить это наизусть невозможно, особенно пятидесятый псалом. Запомни, вскорости сам не поймёшь, как оно усвоилось. Всё.

Сирин направился к выходу. Но не вышел и спросил:

- Старец, почему вы ничего не сказали о Бериславе.

- Подсказки ждёшь?

- Не знаю.

- А я знаю. Иди уже. Все будет так, как нужно. Хорошо будет.

- Мне?

- Всем. Иди и позови Хорсина.

Сирин вышел из землянки.

 

Через некоторое время вошёл Николай Хорсин. Он с порога деловито окинул землянку взглядом: воспользовавшись приглашением, смотрел, не требует ли что ремонта.

- Звал, Лука?

- Поговорить, Николай, нужно.

- Ты мне скажи, к чему эта путаница с именами? Сам не пойму Николай я или Василий?

- Сейчас ты где-то посередине между ними. Ещё не Василий, но уже и не Николай. Не волнуйся, обязательно станешь полноценным Василием. На колхозной вырубке бревна не закончились?

- Есть ещё.

- На большой дом хватит?

- Каких размеров?

- На два хозяина. Квадратов двести – двести пятьдесят.

- Найдём.

- Собирай мужиков, тащите их к скиту. Между частоколом и озером будем ставить дом со всеми хозяйственными постройками. Такой, чтобы можно было и птицу, и скотину развести. Огородик, опять же…

- Все-таки, Лука, ты городской человек. Возле озера нельзя. Скотина, она навоз производит, загадим источник.

Банник улыбнулся.

- Ишь ты! Действительно, нельзя. Давай с противоположной стороны. Кроме того, рядом с моей землянкой весной ещё одну выроем.

- Для кого?

- Узнаешь позже. У тебя есть визитка Соколовых?

- Есть.

- Организуй приезд Бориса на Пасху.

- Хорошо. Скажу Кривоносу, чтобы позвонил. Одного Бориса?

- Михаил будет занят.

- Понял. Ну, я пошёл?

- Сиди, где сидишь. Пришла пора и о тебе поговорить. Расскажи-ка мне, Коля, о Лёнчике. Тот ведь грех?

Хорсин опустил голову.

- Ты, Лука, изменился. Иногда страшно рядом стоять.

- О том предупреждал.

Николай надолго замолчал.

- А что Лёнчик? Сидит себе. Убитых уже кости сгнили. Зачем ворошить? – сказал он после паузы.

- Так и будешь камень на сердце носить? Татьяна сейчас возле тебя стоит.

- Это кто? – Хорсин оглянулся по сторонам.

- Старшая из семьи Онищенко. Или забыл уже?

- Забыл.

- Грех не смертный, ибо не ведал, что творил. Но отпустить его на земле некому. Как оно было?

- Работа, будь она проклята! Я тогда в следственном служил по особо важным. Расследовали убийство заместителя председателя колхоза. Дело было запутанным, убили ножом, чисто, почти без следов. Проработали все его конфликты. Нет зацепок и всё тут. Вот только нож со следами крови я через месяц у себя дома нашёл. Сдал на экспертизу, но в рапорте написал, что обнаружил в сарае, недалеко от места преступления. Понятых туда водил. Долго рассказывать. Оказалось, Лёнчик, брательник мой, и есть убийца. Ленчик, понятное дело, стал рыдать и каяться. Говорит, поспорили с зампредом по пьяному делу. Не выдавай, плачет, брат я тебе. Лука, как на духу говорю, из двух причин не выдал. Первая – брат, как не крути. Вторая похуже будет: как бы я объяснил на работе, что нож не в сарае, а дома нашёл? Короче, не выдал я Ленчика. Не выдал, да и не выдал. Живём дальше. Но через три года он уже целую семью порешил. Онищенков. Даже причину объяснить, подлец, не смог. Говорил – нашло, сам не понимаю, как… А я тогда не за убитых переживал и не за брата. Волновался лишь за то, чтобы Лёнчик в старом убийстве не сознался. Струсил я, Лука, ох и струсил же! Ведь верный мне светил срок за сокрытие и подтасовку. Лёнчику вышак дали. Пока шло следствие, суд и все остальные процедуры, расстрел заменили на пожизненное. В убийстве зампреда он не сознался. Уж не знаю из-за чего. Может, меня пожалел. Может, из-под высшей меры на срок уйти надеялся. Но если бы не я, муж, жена и трое детей Онищенко нынче были бы живы. На моей они совести. Вот такие дела. Грех, конечно, немалый.

Большой и сильный Николай Хорсин сидел перед Банником, как провинившееся дитя.

- Да уж, – вздохнул Лука. – Тут не поможешь. Закажи в трёх церквях литургию по убиенным и во здравие рабу божьему Леониду. Ежедневно молись. Но этим не отбудешь. Будем думать, как тебе помочь.

 

* * *

Благодаря сельской библиотеке, в процентном отношении умных людей в Малых Корюках было никак не меньше, чем в столице и областных центрах. Но само понятие «умный человек» несколько отличалось от городского. Здесь умным считался не тот, кто лучше скажет, а тот, кто лучше сделает. В деревне говорили не часто, но вовремя.

Исторически сложилось так, что испокон века навсегда в Сибирь не ссылали дураков и предателей. По этому поводу иностранец мог бы предположить наличие сильного лоббирования с сибирской стороны во всех меняющихся властях. Но мы-то знаем истинные причины, по которым серые человечки оставались дома – этапирования на восток нужно было заслужить прилежным трудом, любовью к родине или, на худой конец, способностью к действию, а это не каждому дано. Понятно, что за таких полезных людей приходилось платить, но, слава Богу, в Сибири было чем. Вот и шли по заснеженным трактам обозы с людьми на восток, с товарами и полезными ископаемыми – на запад. Обычный взаимовыгодный обмен: народ прибывал, а недра не пустели, потому что природных запасов в них хватило бы с лихвой на полное переселение лучших не только от западных границ, но и от самого Атлантического океана.

Повод властям задуматься? Но это возможно лишь в том случае, когда злоба дня отступит перед развитием державы на века, чего не случалось никогда. Может быть, замыслы по этому поводу в отдельных коронованных головах и присутствовали, только слова всегда расходились с делами, а фраза «слово и дело» в отношении Сибири всегда имела особый смысл. Вот и рыскали по стране конные или автоматизированные отряды, выискивая достойных для улучшения восточного генофонда.

Привело это к тому, что в разговорной речи Малых Корюк слова «надысь» и «чаво» не употреблялись. Жили просто и говорили просто, но до примитивности не доходило.

Удивительно, но в Малых Корюках не было социальных лидеров. Люди жили открыто и равно. Случалось, что кто-нибудь не дотягивал до общего уровня – не дано человеку и всё тут, но уж точно, никто не выбивался вверх. И начитанному Олегу Ефремову постоянно приходилось контролировать разговорную речь, дабы не прослыть выскочкой. Даже глава сельской общины Николай Кривонос в повседневной жизни ничем не отличался от соседей. Особым уважением в деревне пользовались учителя и медицинские работники, но они исчезли с исчезновением советской власти.

Ссылали сюда и уголовных преступников. Отбывших срок уголовников Сибирь проверяла на прочность, сильных и храбрых оставляла улучшать своё войско, слабых и немощных, за ненадобностью, с обозами возвращала на запад. Первым делом оставшихся урок учили не нарушать местные законы. И только после этого – выживших и преображённых – пристраивали к делу.

 

* * *

Утром Банник сидел на кушетке в доме для приёма посетителей…

Вошёл Игорь Велесов.

- Старец, я… – начал, было, он, но Банник не дал договорить.

- За воротами среди людей стоит рыжий плешивый мужик с рябой мордой. Веди его вне очереди.

Игорь привык к непонятно откуда взявшейся информации и послушно вышел.

 

Яков Прове постучал в комнату. Перекрестившись на образа, он уселся перед старцем, поздоровался:

- Здравствуй, отшельник! Меня зовут Яков Прове. Священник Каменской церкви.

- Здравствуй, поп. Какой я теперь отшельник? Помолиться и то толком некогда, – ответил старец.

- Тоже жертва.

- Так уж и жертва…

- Как иначе? Если хочешь делать одно, а приходится делать другое – это и есть самая настоящая жертва.

- Спасибо за казаков. Выходит, ты скит спас, – Лука пожал пухлую ладошку священника.

- Прими нас к себе, – без обиняков объявил цель приезда отец Яков.

Банник встал, прошёлся по комнате.

- Много народа?

- Семь послушников да я с матушкой.

- Только семь? Может ещё люди есть?

- Да всего больше тридцати человек, но остальные у меня только на зиму – бездомные от холода прячутся. Эти тебе не подойдут.

- Откуда знаешь? Всех веди.

- Народ вольный, беспокойство будет.

- Веди, говорю. У брата Василия особо не побалуешь.

- Значит, сами разбегутся.

- Силой никого не держим. Ты мне свою причину назови. Личную.

- Из-за твоего скита в окрестных деревнях практически не осталось атеистов, но церкви наполовину опустели. Спроси народ за воротами, откуда кто пришёл и услышишь: Малые Корюки, Каменка, Прищепы, Косары, Болтишка, Голиково, Несватково, Старая Осота, да из самой Родниковки едут, а это без малого двести вёрст. Да если бы просто ехали, а то ведь на лошадях и запорожцах камни на фундамент в такую даль прут.

- Отец Яков, что-то ты темнишь.

- На прошлой неделе сняли с прихода. Оставаться в Каменке не хочу. Нет сил смотреть, как в моей церквушке другой поп хозяйничает. Да хоть бы поп как поп, а то прислали пацана, поговорить не с кем.

- Вот это похоже на правду. Сана лишили?

- До этого, слава Богу, не дошло. Сейчас на вольных хлебах.

- За что сняли?

Настал черед ходить по комнате отцу Якову.

- За чудеса исцеления. Ну и прочее.

- А не я говорил? – напомнил старец давнишний разговор.

- Уже поздно было.

- Рукотворное чудо – есть простой обман. Это ты понял?

- Так для веры же. Иной цели не было.

Банник хитро прищурился.

- Точно, не было?

- Как на духу говорю.

- А как то, что вместе с Богом и к тебе уважение росло?

Прове смущённо посмотрел в окно.

- Вместе с Богом я на все согласен.

- И на славу?

- Почему нет?

- Потому что не тебе решать, где чудеса надобны. Ты, Яков, себя с высшими силами перепутал. Чиновники правы.

Отец Яков рассердился.

- Я к покойной Дорке не ходил, как некоторые.

- Дурак ты, батюшка. Непроходимый дремучий дурак.

Прове замолчал.

- Почему ко мне не в рясе ходишь? Истинно говорю, крадёшься, как партизан, – продолжал Банник.

- Не знаю, – сознался батюшка, – смущать тебя не желал.

- Какое от тебя, убогого, может быть смущение? Ростом не вышел.

Отец Яков вскочил на ноги.

- Сейчас уйду!

- Иди. Может, в служки переведут.

Прове сел.

- В первую очередь, смири свою гордыню. Ибо все твои беды от неё. И запомни, чудом подводить людей к вере нельзя. К православию человек должен прийти без подсказок, потому что вместе с уходом чудес пройдёт и вера, – спокойно сказал старец.

- Не знаю, – вздохнул отец Яков. – Как думаешь со мной поступить?

- Твоих людей принимаю всех без исключения. С тобой сложнее.

- Что не так?

- Как быть с матушкой? Бабе в скиту не место.

- Дома посидит.

- Так не будет. Ты на чём приехал?

- Опелёк у меня. Старенький, но дышит.

- Значит, снабдим бензином, будешь сюда ездить на службы. Честно сказать, нам очень священника не хватало. Но проповедь перед чтением станешь носить ко мне на утверждение. Видал, мужики бревна к частоколу таскают?

- Видел. И что?

- С первым теплом будем для тебя избу ставить. Хорошую избу, светлую и просторную. С хозяйственными постройками. А вон там, за пятиствольной сосной, – старец указал в окно, – к следующей осени установим церковь. Как думаешь, из-за службы в скиту с епископатом конфликт будет?

- Не знаю. Будет, скорее всего. Мне не привыкать.

- Есть ещё одна для тебя новость.

- Какая.

- Готовься к переезду.

- Говорю же, уже готов.

- Больше молись в одиночестве, грехи замаливай, а то времени у тебя почти нет.

- Старец, это ты о чём?

Лука задумался, некоторое время смотрел в окно, затем грустно улыбнулся и успокоил попа:

- Да о переезде же. В святое место лучше с чистой душой перебираться. Сейчас иди в часовенку, посмотри, как правильно организовать богослужения.

Яков Прове вышел. Банник печально посмотрел ему вслед. В комнату вошёл Игорь Велесов.

- Позови Хорсина.

 

Без стука открылась дверь, и вошёл Николай Хорсин.

- Коля, принеси-ка мне денег, – сказал старец.

- Сколько?

- Ну, так, чтобы старухе на жизнь хватило.

Николай не понял:

- Лука, я не знаю такой суммы.

- Да и я не знаю. Пачку дай.

- Рублей?

- Ну не долларов в самом-то деле?!

Завхоз возмутился:

- Не дам. Что хочешь делай, не дам. Да у нас одной стройки тысяч на пятьдесят, и то, если уложимся.

Старец был непреклонен.

- Неси, я сказал!

 

 * * *

Рано проснувшийся жук-корнеед, упав в ручей, пытался подняться вверх по течению. Он, в который уже раз доплывал до переката, но струя воды снова и снова отбрасывала его к повороту, где насекомое возобновляло свои безуспешные попытки. Жук почему-то не сворачивал в сторону, дабы достичь берега, видимо путь наименьшего сопротивления был не для него.

 Вит некоторое время наблюдал за корнеедом, затем, при помощи сухой ветки помог ему выбраться. Оказавшись на суше, жук не осознал перемены и быстро пополз обратно к ручью, продолжать борьбу. Достигнув берега, на миг замер, в воду всё-таки не полез, направился к ближайшему кусту.

Шарыгин напился из ручья, вскарабкался по склону освободившегося от снега оврага, вышел в поле, которое отделяло деревню от леса, где его ожидали Коржаков, Коробова и ещё несколько мужиков и баб, затем долго ходил, делая замеры, и что-то обдумывал. Наконец, вырезал несколько длинных прутьев, повязал на них красные ленты, отмерив расстояние, поставил людей как вехи, воткнул прутья в землю, отгородив два огромных правильных прямоугольника и сравнительно небольшой квадрат.

- Здесь будут цеха и офис, – сообщил он крестьянам.

 

На следующий после замеров день в поле за Малыми Корюками началась невиданных размеров стройка. Одинаково одетые рабочие копошились вокруг пребывающих в постоянном движении механизмов.

Шарыгин, Коржаков и Коробова наблюдали за строительством с возвышенности за деревней.

- Какой размах! Неужели эта громадина действительно наша? – восхищённо спросил Коржаков.

- Гляди выше, Иван. Одна девяностая часть данных сооружений принадлежит лично тебе, так как в «Сибирь-Развитии» девяносто учредителей. Здесь семь тысяч квадратных метров, раздели на девяносто, получишь свою долю, – высчитал Шарыгин.

- Вит, мы строим без согласований, вы уверены, что это обойдётся без последствий?

- Для безфундаментного строительства согласования не нужны, вам ли не знать, Ирина Анатольевна.

- Правильно, но укусить могут.

- Не захотят.

 

Весной полученные накануне трактора приступили к работе.

Не вошедшая в фирму половина жителей деревни наблюдала за ними без зависти, но с восхищением.

- Вишь, как шарыгинские развернулись, – сказал Пётр Полещук соседям, – ну ничего, по законам физики оно и к нам перетечёт. Деньги не станут лежать без дела, растекутся по окрестностям.

 

Члены-учредители тоже каждую свободную от работы минуту смотрели за новой техникой.

- Это кому сказать, – удивлялся Юрий Фролов, – четыре трактора заменяют две колхозных тракторных бригады! Да с такой техникой у нас поля будут, хоть яичко кати. А комбайны придут?

- Уже проплачены, – гордо сообщил Иван Коржаков, – сейчас через границы едут. Думаю, к майским праздникам доставят к нам.

 

В мире нет ничего вкуснее обеда на полевом стане. Вит это понял с первой порцией наваристой куриной лапши, которую готовили во временной кухне на ефремовском подворье. За раскладным столом рядом с ним дружно работали ложками удивительно чистые трактористы и томившийся без физического труда Иван Коржаков. Он то и дело пытался выполнить ту или иную работу, но строительство и трактора требовали постоянного внимания. Директор фирмы почти не спал. Набегавшись днём, он падал, как подкошенный на кровать рядом с женой, но сон не шёл. В голове крутились проекты и будущая богатая и непременно очень счастливая жизнь. В мечтах пролетала ночь, Иван засыпал только под утро.

Наблюдая за Коржаковым, Вит понимал его состояние.

- Ты, Иван, успокойся. Всё будет хорошо.

- От того и волнуюсь. К неприятностям мы привычны, а такого не видели…

 

* * *

Банник писал записку.

«Иван, выбрось нож и едь прямо домой. Эти деньги отдай матери. Простись с ней, больше не увидитесь. Затем поезжай в полицию. Сиди и кайся. Запомни – это не конец, а начало. Испытания укрепляют. Грех образовывает. Господь всемогущ и нет такого, чего Он не может простить. Жди чудес и полного преображения. Буду молиться за спасение твоей души. Старец Лука».

Написав, старец приложил записку к пачке рублей, затем завернул в синюю упаковочную бумагу. Вышел на улицу и зашагал к людям за воротами.

Возле людей стоял Игорь Велесов.

- Вы бы хоть лавочки да навес какой соорудили. Вишь, люди стоят на холоде, – сказал он Велесову, и нашёл в толпе крепкого парня в поношенной дублёнке.

- Сделаем, старче, – весело ответил Игорь.

Парень стоял, пританцовывая от мороза.

- Как тебя зовут? – спросил Лука.

- Егором.

Старец обнял его и заплакал.

- Прости меня, Егор. Прости, ради Бога. Ничего не могу для тебя сделать. Назначено.

Начал неистово крестить.

- Благословляю во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Благословение Лука повторил не менее семи раз. После этого протянул Егору пакет.

- Возьми, Егорушка.

Тот взял и развернул свёрток. Увидев деньги, в народе заахали. Егор прочитал записку.

- Вот, нелёгкая, таки посадят! Так не Иван же, Егор я, батюшка.

Слёзы градом покатились из очей старца.

- Ошибся я, Егорушка. Ошибся. Тоже ведь не все знаю. Бывает, что и ошибусь. Иди. Иди уже. Постой. Дай я тебя поцелую.

Егор засунул свёрток за обшлаг дублёнки, развернулся и зашагал в сторону просеки. Лука сквозь слезы сказал Велесову:

- Приём начнём минут через десять, – и вернулся в скит.

Увидев Дмитрия Сирина, старец подошёл к нему.

- Иуда я, Митя. Самый настоящий Иуда. И поцелуй его. Господи, да за что же мне такой дар?! За какие грехи?

Дмитрий ничего не понял, но тоже заплакал.

 

Егор открыл дверь Москвича, который стоял в ряду машин за просекой, и сел за руль. Снова перечитал записку. Ухмыльнулся. Проверил деньги – не фальшивые ли? На вид рубли были настоящими. Обрадовано улыбнулся широкой белозубой улыбкой, сказал: «Ну, с такими-то деньгами я года три как-нибудь высижу, а маманя, выходит, не доживёт», и завёл двигатель. Но с места не тронулся – прогревал автомобиль. Ещё раз прочитал непонятное послание. Задумался. Затем достал телефон и нашёл номер матери.

- У тебя все в порядке?

- Да, слава Богу.

- Сейчас приеду.

- Что-то мне тревожно. С тобой ничего не случилось?

- Говорю тебе, уже домой выезжаю.

- У старца за драку спросил?

- Спросил. Он сказал, что ничего не может для меня сделать. Выходит, опять посадят.

- Говорила, не носи ты с собой этот нож, добром не кончится. Когда ума наберёшься? Видно, буду всю старость под тюрьмами околачиваться.

- Не начинай… Затворник странный какой-то. Денег дал.

- Тебе?

- А кому?

- Много?

- Очень много. Семьдесят тысяч рублей, – Егор решил утаить часть денег на пропой перед отсидкой.

Голос матери в телефоне долго не отзывался.

- Это… считай… ого! А ещё кому давал? – после молчания спросила она.

- Только мне.

- Да зачем же? Молчит, как в рот воды набрал. Бирюк. Каждое слово из тебя щипцами тянуть...

- Сказал, отвези матери, чтобы передачи возила.

- Егор, быстро едь домой. Стой. Быстро не едь. Едь осторожно. Возьми с собой кого-нибудь из деревни.

- Кого я тебе в лесу возьму? Наши все у старца. Думаешь, ограбят? Меня? Не смеши, маманя.

- Ну, едь. Да…

Егор не дослушал и отключил телефон. Достал из бардачка длинный и тонкий нож для колки свиней, долго рассматривал его. Открыл окно, намереваясь выбросить. Не выбросил. Бросил нож на полочку под рычагом включения передач, включил скорость.

 

За поворотом от сосны отделилась фигура незнакомого, смахивающего на выходца с Кавказа, мужика. Мужик поднял руку. Егор остановил машину.

- До Прищеп подбросишь?

- Садись, чё спрашивать? Я – Егор.

- А меня зовут Иваном.

- Кавказец?

- Местный, только лицом похож. Сколь платить?

- Дурак что ли?

- Зачем лаешься?

Егор был на взводе от попавшего в цель предсказания старца. Сначала пачка денег затмила грядущий срок. Позже пришло понимание неотвратимости тюремной отсидки. И он сорвал злость на случайном попутчике:

- Тебя, козла, буду спрашивать!

- Сам ты козел! Взяли моду, ублюдки, молоть, что ни попадя, – тоже перешёл на крик Иван.

Егор правым кулаком в сторону ударил Ивана в нос. Во время удара из дублёнки вылетел пакет с деньгами. Иван зажал ноздри, пытаясь остановить хлынувшую кровь, склонился к коленям, и увидел нож в нескольких сантиметрах от своей головы. Длинный и тонкий колун, не задержавшись в одежде на груди, пронзил сердце Егора. Тот уткнулся головой в руль. Не зная, что делать дальше, Иван взял пакет, развернул его и прочитал записку. Сразу обратил внимание, что Иваном зовут именно его, а в руке он держит не что-нибудь, а упомянутый в записке нож.

 

Через два часа Иван подъехал к дому матери. На заднем сидении лежал накрытый, обнаруженным в багажнике Москвича шерстяным одеялом, труп Егора.

 

Мать сидела возле окна. Последние годы она почти не ходила из-за болезни. Иван протянул ей деньги.

- Вот, возьми.

Мать непонимающе посмотрела на рубли.

- Откуда, Ваня, – испугано спросила она.

- Бери, – ответил Иван, поцеловал мать и выскочил на улицу.

 

Москвич подъехал к зданию районного отделения полиции. Иван открыл дверь, обошёл автомобиль, но в отделение не спешил. Сел на пассажирское сидение, оставив ноги на промёрзшем асфальте. Закурил. Вечерело. Плющ позёмки стелился тротуаром, обвивая ноги прохожих. Возле урны на перекрёстке стая бродячих собак дралась из-за отбросов. «Что это я не страдаю? – мысленно удивился Иван. И, окинув взглядом улицу, сам себе ответил: – А о чем здесь жалеть? Разве что за этим придурком… Ещё и сниться, сволочь, будет».

Из отделения вышел дежурный офицер.

- Убери машину. Здесь стоянка служебного транспорта, – сказал он Ивану.

- Меня зовут Иван Игнатьев. Тут труп на сидении, – просто, будто говорит о будничных вещах, ответил Иван.

 

Старец собрал всех отшельников.

- Видели, что произошло? – спросил он.

- Видели, да не поняли. Зачем было кучу денег неизвестно кому отдавать? – выразил общее непонимание Николай Хорсин.

- Ребята, человека, которому я их дал, уже нет в живых. Зная, что он погибнет, я не только не предупредил, но и использовал его смерть для передачи послания.

- Бред какой-то. Старец, с тобой все в порядке? – принял участие в разговоре Игорь Велесов.

- Не бред, Игорь, вовсе не бред. Даже не знаю, как объяснить. Это вам-то… Посторонним людям и пытаться не стоит. Парня звали Егором. Для него то, что произошло, – а его убили через двадцать минут после ухода из скита, – было самым лучшим исходом. Все остальные пути вели в такую пропасть, что словами не передать. Человека, которому я передал деньги для матери, зовут Иваном – Егора убил он. Предупредив Егора, я и его бы спас. Так что на моей совести не одна судьба, а две. Но меня никто не спрашивает. В далёком будущем, пройдя многие испытания и сомнения, Иван станет одним из столпов православной веры. Странно, но вижу, что сидеть будет не долго.

- Это после убийства-то? – выразил сомнение Дмитрий Сирин.

Старец игнорировал вопрос о размере срока Ивана Игнатьева.

- Тяжело Небеса на пророков учат. Тяжело... Перед величием, человек должен почувствовать себя последней тифозной вошью. В такие низы сойти, что, кажется, вовек не выбраться. Небесная наука она, как баня: то – в жар, то – в холод.

- Выходит, и вас так учили? – ужаснулся Сирин.

- Нет, Митя. Сам не пойму, как оно получилось, но мой путь был ровен, без потрясений. Думаю, и величия мне не достичь. Да оно мне и не нужно, величие. Значит так. Ты, Николай, бери Полещука или Кривоноса, езжайте за Каменским батюшкой.

- За новым? – уточнил Хорсин.

- Зачем? Везите отца Якова. Все заботы по организации похорон Егора мы берём на себя. Родне остаётся только оплакивать. Да не вздумайте матери выдать подробности. То, о чем я сейчас говорил, матери объяснить невозможно, для неё важно одно – убили сына. Записку она не прочитает, Иван её уничтожил – это я знаю. Её Егора убили в обоюдной драке, тут она поймёт, привыкла к его беспокойному характеру. Не ведаю, знает ли она о деньгах. Если Егор успел позвонить – плохо, конечно, но Иван точно будет отрицать, иначе у его матери их отнимут. Правда, наши люди деньги видели, с этим ничего не попишешь. Значит, будут думать всякое, и подозревать многих, вплоть до полиции. Ты, Игорь, собери передачу для Ивана, найди машину и отправляйся в Прищепский райотдел.

- Может, к Соколовым заскочить? Пусть в суде побеспокоятся. Сделают ему самооборону или что там можно? – спросил Велесов.

- Ни в коем случае. Будет так, как назначено. Да и Соколовым сейчас не до Ивана, – не терпящим возражений голосом ответил старец.

- Он хоть человек-то хороший? – не унимался Велесов.

- До пятидесяти лет человек не может быть ни плохим, ни хорошим – он формируется. В молодости все решают обстоятельства. Сейчас Иван просто вспыльчивый. Ну а я через недельку поеду к его матери. Её оставлять нельзя. Митя, твою Бериславу назначим к ней по уходу.

- Лука, зачем ты ей деньги через покойного передавал? Могли бы и сами отвезти, – сердито спросил Хорсин.

- У денег своя функция.

- Понял. Подкинул рубли, чтобы замес покруче был.

- Ну, примерно… всего вам так и так не объяснить. Главное, что я знал о гибели человека, мог предупредить и не предупредил. Остальное можно исправить. Это – никогда.

 

* * *

В Малых Корюках в Бога верили даже те, кто не показывал этого на людях. И никогда – подумать только, ни-ког-да – не обвиняли Его в своих неприятностях. За выпавшую в жизни удачу немедленно благодарили Господа своего Иисуса Христа. Неприятности всегда относили на счёт собственных неправильных действий.

Как положено христианам, малокорюковцы любили ближних. Правда, любили они их с маленькой оговоркой: ближний должен постоянно проживать на расстоянии не менее ста метров или быть пришлым человеком. Дружба между соседями в деревне не укоренялась.

Объяснялось просто. Во-первых, между дворами всегда имелась межа, и велись постоянные пограничные споры. Во-вторых, малокорюковский быт до последнего времени был устроен таким образом, что социальных благ не хватало на всех. Как ни распределяй, обязательно окажутся граждане, которым ничего не досталось. Потому – не распределяли; и предоставляли жителям деревни негласное право добывать блага без спроса, желательно в тёмное время суток, делая это так, чтобы не увидели соседи. На расстоянии же ста метров ничего нельзя было рассмотреть даже в самую лунную ночь. Воровство у частных лиц в деревне презиралось и строго наказывалось. Кражу общественного, государственного и коллективного имущества в Малых Корюках воровством не считали вовсе.

Незнакомцев в деревне любили. По законам выкованного пятидесятиградусными морозами сибирского гостеприимства в пище и ночлеге не отказывали никому. Последний негодяй мог рассчитывать на тёплый приём и пользоваться им до того момента, пока его статус гостя не переходил в статус местного жителя.

Люди в Малых Корюках любили молчать, и это добавляло любви к Господу, так как молчание способствует вере, а болтовня неизменно ведёт ко всякого рода теологическим промахам. Болтун не имел шансов стать в деревне уважаемым человеком. До последнего времени…

 

* * *

К началу Великого Поста каждое утро Игорь Велесов с Мухтаром пытались упорядочить очередь, но без скандалов всё же не обходилось. Гора камней за пятиствольной сосной росла на глазах. Становилось очевидным, что фундамент церкви будет полностью выполнен из них. Один камень лежал отдельно. Возле него была установлена табличка с надписью:

 «Этот камень весом 46 килограмм проделал путь 2750 километров».

 

Узнав об ожидании новых отшельников от отца Якова, люди несли кровати, матрасы и постель. Хорсин с утра до вечера хлопотал в общежитии, стараясь привести его в более или менее благоустроенный вид. Но победить пустоту не удавалось. Она лезла из всех щелей и никакие кровати и занавески не могли с ней справиться. Без постоянно проживающих людей уют невозможен. И вот в начале Великого поста пришли люди.

 

За идущим впереди отцом Яковом, ухмыляясь и нагло оглядываясь по сторонам, следовала ватага в сорок приблатнённых парней и мужиков. Шапки идущих были лихо заломлены набекрень, несколько человек крутили чётки.

- Ну, всё – пропали, – сказал Хорсин Баннику, – оружие буду держать заряженным. Что делать, старец?

- Встречай и размещай. Если что, я у себя, – ответил Лука, направляясь в приёмную.

 

Подойдя к вновь прибывшей группе, отставной капитан первым делом обратился к отцу Якову:

- Батюшка, вы идите в комнату приёма к старцу, а я здесь пока без вас покомандую.

Прове ушёл. Новички заинтересованно смотрели на Хорсина. Их взгляды словно говорили: «Ну, ну, командуй, а мы посмотрим, что у тебя получится». Николай долго молчал, изучая группу. Он переводил взгляд с одного на другого, смотрел прямо в глаза.

- Значит так, меня зовут брат Василий. Повторяю. Именно брат Василий. Не Вася, не дядя Вася, не по отчеству. Поняли?

Ответил невысокий чернявый очень подвижный парень лет тридцати:

- А чё тут не понять? Нам, хоть брат Василий, хоть сестра Василиса, лишь бы кормили вдоволь.

- Как звать? – иронично посмотрел на него Хорсин.

- Алексей Овсеньев.

- Сидел?

- Стоял.

- Издеваешься?

- Правду говорю. Стоял на паперти. Мы с братом из беспризорщины. Брательник, тот кузнецом пашет, а я вот на вольных хлебах. Спрашиваю, как с кормёжкой?

- Голодными не будете, – продолжал Хорсин. – Во избежание лишних вопросов объясняю – я капитан полиции.

- Бывший? – спросили из группы.

- Точно, отставной.

- За что выгнали? – раздался тот же голос.

- Это тебя сейчас выгонят, а я ушёл на пенсию. Кому мало отставного, могу пригласить кадрового. У него, кстати, и фамилия соответствующая – Вязовой. Но с такими, как вы, я и сам неплохо справлюсь. Сейчас буду ставить на довольствие. Курящие есть?

- А как же…

- Курящим выйти на пять шагов вперёд.

Люди стали отделяться от группы. Вышло тридцать человек.

- Стойте тут, – сказал Николай, подошёл к стоящему рядом Велесову и что-то тихо ему сказал. Тот молча отправился в общежитие.

- Идите за мной, – приказал Хорсин курильщикам и пошёл к воротам.

В группе послышался тихий голос:

- Куда он нас ведёт?

Ему ответили так же тихо:

- Может, папиросы выдавать? Наверно, склад за воротами. Пошли.

Капитан дождался, пока все покинут скит, и заявил, указывая правой рукой на просеку:

- Ваше направление – деревня Малые Корюки. Дальше – кто на что горазд. Табак у нас под строгим запретом. Даю подсказку. В деревне сейчас требуются рабочие руки. Первый, пошёл!

Из группы курильщиков послышались возмущённые голоса:

- Что ты делаешь? – зима на дворе!

- Всё просто. Желающие остаться на постоянное жительство в скиту могут бросить курить. Выходи, если такие есть.

Желающих проститься с сигаретами отыскалось четырнадцать.

- Отдайте сигареты курцам и возвращайтесь за ворота, – сказал им Хорсин.

В оставшейся, поредевшей группе назревал бунт.

- Может морду тебе набить? – спросил кто-то.

- Да что на него смотреть?!

- Бей его, ребята!

Николай невозмутимо вытащил пистолет и выстрелил в воздух. На звук выстрела из ворот вышли вооружённые автоматами Калашникова Велесов и Сирин. В людей они не целились, стояли поодаль.

- Идите в деревню, бойцы хреновы, – улыбнулся капитан.

- А если курить бросим?

- Теперь уже хоть дышать бросайте… Раньше нужно было думать.

Возвратившись в скит, Хорсин увидел заметно присмиревших новичков.

- Объясняю. Мы тут служим Богу и живём без излишеств. Уже начался Великий пост, скоромного не будет шесть недель. Курить, пить спиртное, ругаться и говорить, когда не спрашивают, строжайше запрещено. Все вы находитесь на испытательном сроке, считай на послушании, так что прав у вас нет никаких, одни обязанности. Видали собаку? – Николай указал на закрытого от греха в своей избёнке Мухтара. – Вот он здесь постоянный житель. А вы, пока не разберёмся, кто чего стоит, постояльцы. В скиту жить ради самой жизни не следует. Останутся только те, кто решит посвятить себя Богу. В свободное время не слоняться без дела, но читать Библию и молиться. Кому не понятно?

Новички уныло молчали.

- Баня готова, можете идти. Поступаете в полное распоряжение брата Игоря и брата Дмитрия. Старший – Овсеньев, – сказал Николай и ушёл.

Овсеньев приосанился. Люди в группе стояли, опустив головы. Уйти из скита им было некуда, а оставаться после такого приёма не хотелось.

 

* * *

Вита мучили мысли о ските. Что бы он ни делал в последнее время, думы рано или поздно возвращались к Баннику и собственной роли в жизни отшельников. Закончилось тяжёлой пьянкой без собутыльников.

Увидев входящих в избу мужиков, пьяный Шарыгин забыл, с кем разговаривает, и разразился длинным монологом:

- Что такое, правда? Задайте этот вопрос поисковику и узнаете, что правда это синоним слова истина, а истиной называется то, что существует объективно, то есть реальное положение дел. Могут ли объективно существовать слова, действия или поступки? Нет. Они всегда в прошлом. А ведь именно к ним это понятие чаще всего применяется. Сегодня, правда – это наиболее распространённое суждение о чём-то. Распространённое, но не обязательно верное. Правда – это что-то с оттенками. Это мнение большинства. А если меньшинство знает, как оно было на самом деле? Что тогда? Тогда получается, что абсолютная истина, которую знает меньшинство, не является правдой. Ну, и где теперь наша правда?

- Вишь, как завернул, – восхищённо заметил Иван Коржаков.

- А со мной, значит, поговорить нельзя было? За человека не посчитал, – возмутился Олег Ефремов, – кивал головой и всё.

- Да брось ты, – отмахнулся от него Вит, – нашёл время…

- Как это брось?! – не унимался токарь.

- Не, Ефрем, тут ты точно не прав. Возьми любого, по пьяному делу все дуреем, – вступился за Шарыгина Влас Агеев.

- Обычно последние мозги пропивают, а этот вдруг поумнел, – продолжал сердиться Ефремов.

- Ничё, что я здесь сижу? – обводя комнату пьяным взглядом, спросил Вит.

- Нормально. Не мешаешь, – иронично успокоил его Коржаков.

Вит, пошатываясь, встал на нетвёрдые ноги.

- Скажите, какова роль человека в создании своего благосостояния?

- Решающая, – ответил Иван.

Шарыгин, сделав отрицательный жест пальцем, рухнул на стул.

- Нет. Так было когда-то давно. Сегодня роль человека сведена к минимуму. Всё в руках государства. Как только держава прекращает закачивать бабло на внутренний рынок, все резко беднеют. Снова открывает кран, все богатеют. Где тут наша роль?

- Понятно, – невозмутимо сказал Агеев, вытащил из кармана литровую бутылку самогона и налил Виту почти полный стакан.

- За кран! – провозгласил тост Шарыгин и выпил залпом.

- Однако, лихо! – одобрил Коржаков.

- Так вот, этим нужно уметь пользоваться. Думаете, будем отдавать кредит? Во! – Вит начал выполнять растопыренными пальцами поднятой выше головы правой руки непонятные круговые движения. Мужики, склонившись, внимательно смотрели на эту руку. Пальцы взвились несколько раз, затем, сложились в большой кукиш, возле их глаз.

 – Не для того выдавался. Что наше, то наше. Отдавать деньги и целовать в задницу нужно в последнюю очередь. Уяснили? Разве себе? Всё вам. Эх, мужики-мужики… – произнеся последние слова, Шарыгин сполз на пол, сунул под голову так и не разложившийся кукиш и, наконец, затих.

- Уснул, слава тебе Господи, – облегчённо вздохнул Агеев.

- Да уж, – задумчиво проговорил Иван Коржаков. – А подпись-то моя.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Провинившись, мы сами и станем в угол…

И.Бродский

 

Глава первая

Взятки и пасхальный рассвет

 

В народных промыслах отчётливо прослеживаются традиции, зародившиеся много веков назад. Ижорцы ловят салаку. Елецкие кружева плетут на коклюшках в Липецкой области. Синюю керамику гжель производят в Раменском. Сабсайские умельцы работают по кости. Берестяных дел мастера живут в городе Котлас. Жители Прищепского района промышляют взятками.

Умение правильно дать и правильно взять в городе почитается никак не меньше рукодельных навыков и передаётся от отца к сыну, усиливаясь в каждом поколении. Даже кропотливое собирание пчёлами пыльцы с цветов здесь именуют взятком. Западным аналитикам трудно понять, как презираемый ими процесс в большом таёжном районе мог достичь таких высот народной этики и мастерства. В основе любого крупного прищепского состояния таится взятка. А отправной точкой движения вверх считается первая возможность её получить.

Смена власти и общественного строя на прищепский народный промысел не влияли. Давным-давно население района разделилось на два социальных класса – берущий и дающий, которые никогда не враждовали между собой, и постоянно обменивались участниками. Во избежание перемен отдельным представителям дающего класса обеспечивался шанс после долгих мытарств достичь перехода в класс берущий, где была установлена строгая иерархия, во главе которой стояли люди, обличённые обязанностью следить за процессом общественного взяткообмена. Они брали больше всех и оставляли за собой исключительное право время от времени увеличивать размер номинала первичной взятки в два раза, объявляя борьбу с коррупцией. Далее, табель о рангах катился по нисходящей, вплоть до почтальонов и кондукторов. Уменьшая тарифы с каждой ступенью.

В дающем классе царило равенство и уныние, социального деления не было, но было стремление в одиночку покинуть его, как можно скорее. Коллективный переход считался преступлением и строго наказывался по закону. Людям из дающего класса постоянно вбивалась в голову мысль, что именно существование берущего класса является основой государственности и создаёт ту неповторимую, единственно возможную среду, которая вместе с берёзками называется Родиной. Давальцам, которые особо отличились при защите данной концепции, ставили памятники. Тех, кто пытался отделить берущий класс от берёзок и Родины, для полноты картины на берёзках же и вешали.

Если человек вдруг переставал брать взятки, над ним просто смеялись, отказ давать всегда вёл к более серьёзным последствиям.

 

В Малых Корюках была нарушена вековая традиция прищепских земель – председатель сельского совета Николай Кривонос взяток не брал. Поначалу это страшно раздражало местное население, но с годами народ привык, и попытки дать, либо свергнуть становились все реже и реже.

 

Как предсказывал Вит Шарыгин, к началу весны из-за соседства со скитом деревня начала богатеть. Крестьяне не ждали материальной выгоды от появления в окрестностях старца, но вместе с посетителями скита в их дома пришли деньги. Приезжим нужно было где-то ютиться. Поначалу их брали на постой бесплатно из христианской солидарности, однако люди не желали жить Христа ради и, уходя, каждый оставлял деньги. Постепенно это переросло в обычный гостиничный бизнес со всеми вытекающими последствиями, но само слово «бизнес» в деревне не употребляли, считая его чуть ли не матерным.

Малокорюковцы приспосабливали под временное жилье все, что хоть как-то подходило для этих целей, и, заготавливая строительные материалы, ждали лета для начала возведения мини-гостиниц. Здесь всех обогнал Петр Полещук, который ещё в прошлом году по указанию Банника возвёл гостевую избу. Братья Полещука прекратили с ним дипломатические отношения, обидевшись, что не предупредил.

В деревне росла здоровая конкуренция. Старались мягче постелить и лучше накормить, ведь каждый из гостей приезжал по совету знакомых, которые посетили старца раньше и делились не только рассказами о его чудесах, но и местом, где удалось стать на постой. С каждым днём поток не только не иссякал, но становился больше. Мало того. Если когда-то первые приезжие ночевали одну ночь, то к весне людям приходилось ждать приёма по несколько суток, и срок аренды, а с ним и размер платы, увеличился.

Мобильные телефоны малокорюковцев работали в режиме ожидания заказа на постой от рассвета до заката. На банковские карточки жителей поступала предоплата, и изба, где есть подростки, но нет интернета, считалась пустой, как когда-то без полатей и перегородок. Молодой человек на лошади с планшетом «Эппл» в руках в деревне смотрелся естественно, как курица под забором на навозной куче. Деревенская молодёжь вела онлайн-трансляции о событиях скита и новых пророчествах старца Луки. Люди возрастом за тридцать научились производить компьютерные операции типа вкл-выкл, а некоторые – даже вводить запрос в строку поисковика. К весне в Малых Корюках появился первый программист.

Стоимость недвижимости за полгода значительно возросла и в несколько раз превысила цены не только соседних деревень, но и самих Прищеп. Городские банки, наконец, обратили на неё своё агрессивное внимание.

В сельский совет к Николаю Кривоносу потянулись представители коммерческих фирм с бизнес-проектами, но председатель был традиционно неподкупен. На общем собрании жителей Малых Корюк по его инициативе и немалом содействии членов фирмы «Сибирь-Развитие» было вынесено решение не допускать чужаков, чего бы они ни сулили.

 

* * *

В малокорюковский лес пришла ранняя в этом году весна. Настоящего, нахлынувшего тепла ещё не было, но на открытых местах снег незаметно сошёл, и зимники превратились в грязевое месиво. На ведущей к скиту просеке, где осенью выкорчевали пни, к середине апреля земля просела, и новая дорога была покрыта неисчислимыми ямами.

В Четыредесятницу службы правятся чаще, и отцу Якову ради чтения Постной Триоди приходилось преодолевать большое расстояние по грязи пешком. К середине апреля батюшка отказался от походов и до окончания Фоминой недели решил оставаться в скиту.

Отец Яков скучал. Без рукотворных чудес служба казалась неинтересной. Несколько раз он настойчиво уговаривал старца Луку разрешить хоть изредка являть прихожанам изгнание бесов, но Банник был неумолим, и богослужения проходили без чудес Якова Прове. Невзирая на это, батюшку удивляло количество верующих на службах.

Утопая по колени в грязи, люди шли десять километров, стояли литургию, и возвращались в Малые Корюки совершенно измотанными. Но эта усталость казалась подвигом и не только не отвращала верующих от скита, но становилась желанной.

Православная душа требует жертв. Именно поэтому здоровые люди в церкви не сидят. Службу нужно выдержать, как человек выдерживает саму жизнь, чтобы после, выйдя из храма или уйдя из этого мира, почувствовать присутствие Бога. После причастия человеку на миг даётся возможность ощутить красоту вечности и счастья пребывания в ней.

Часовенку отец Яков превратил в алтарь, прихожане стояли под открытым небом. Когда не было дождя, вокруг людей устанавливали иконы на деревянных щитах, перед которыми ставили подсвечники. Святые дары выносили на крыльцо часовенки. Там же проходило причастие.

Прислуживать старец назначил Дмитрия Сирина.

- Служи, Митя, и учись, – сказал он.

Не посещать богослужения в скиту запрещалось, и после нескольких недель ряды новичков заметно поредели. Выдержать одну службу без веры в душе можно, но постоянно делать это не удастся, как бы человек ни старался кому-то угодить. С первым теплом часть послушников покинула скит. Остались верующие.

 

Банник вызвал Николая Хорсина.

- Коля, ты видел этих охламонов? – спросил он.

- Ну?

- Оборванцы, а не послушники. Да и мы на монахов не очень похожи. Думаю, пришла пора завести подобающую одежду. Придётся тебе добыть рясы, подрясники и прочее, что там, в монастырях положено.

- Не сомневайся, Лука, добуду. Знать бы, что и где…

- Ну, так выясни. У отца Якова спроси. Есть же у него хоть какое-то понимание церковной жизни.

 

* * *

Ежегодно в День Победы в Малых Корюках проводят парад, но люди больше грустят, чем радуются. Мужики пьют, не чокаясь. Бабы плачут, глядя на пожелтевшие фотоснимки погибших в боях предков, ибо павшие или безвинно замученные есть в каждой семье.

Если умершие собственной смертью в назначенный час и погребённые на кладбище, приснившись в первую неделю после Пасхи живыми в своих избах, просят воспоминаний и поминальных обедов, то насильственно ушедшие из жизни не в своё время, не в своём месте, на Пасху не снятся, но каким-то непостижимым образом требуют слёз.

Парад необходим, потому что душа погибшего на войне человека в небесном военкомате зачисляется в одно из подразделений небесного войска и продолжает нести патрульно-постовую службу по защите страны, а военные любят парады, но грустят по Малым Корюкам, и здесь требуются слёзы, чтобы показать, что Малые Корюки тоже грустят по ним.

Тем, кто умер в постели, на деревенском кладбище ставят кресты или небольшие надгробные памятники, каждому в отдельности. Погибшим на войне соорудили один общий монумент в центре деревни, так как они и после смерти остаются отрядом.

Как-то девятого мая, стоя у монумента, Олег Ефремов задумчиво сказал:

- Не знаю. Я бы сейчас с удовольствием погиб за Родину – всё лучше, чем под токаркой сутками сидеть…

Эти слова выражали общее мнение Малых Корюк.

 

* * *

В новом столярном цехе визжали импортные станки. Мастера были заняты изготовлением мебели и строительных принадлежностей. Подмастерья подносили разной толщины доски и отправляли в склад готовые изделия. Вокруг цеха стоял милый для носа настоящего деревянных дел мастера густой запах струганной древесины. Главный столяр Михаил Иванович Чернов при вступлении в должность даже всплакнул, так как уже не надеялся ощутить его на этом свете: после закрытия колхозной мастерской запах исчез, а несколько вёдер опилок от домашних работ пахли совсем не так. Со дня открытия он полностью отдался делу, и пуще сглаза боялся повредить свой наполовину сточенный, но невероятно острый топорик, который достался ему ещё от отца.

Возле офиса фирмы «Сибирь-Развитие» в очереди неторопливо беседовали несколько мужиков из противоположной стороны деревни.

В кабинете директора напротив сидящего за столом Ивана Коржакова сидел Пётр Полещук, который заказывал полный комплект оборудования своего второго гостевого дома.

- Бери дубовую, сам знаешь, сосна недолговечна, – предложил Коржаков.

- Да не потяну я, Иван. И так всё, что зарабатываю, вкладываю в строительство, – вздохнул Полещук.

- Дерьмо вопрос. Вит придумал гибкую форму расчётов. Заказывая, платишь тридцать процентов общей стоимости, остальное растягиваем на два года.

- А если денег не будет?

- У тебя? Не смеши меня, Петро.

- Ты, Иван, не смейся, сумма-то немалая.

- Со своих расписок не берём, полагаемся на совесть. В тебе я уверен полностью. Предложение индивидуальное.

- Значит, не всем так?

- Конечно, нет. Я решаю, кто на что способен. Стараемся не обременять себя лишними законами.

- Ну, давай дубовую! – решился Полещук, вытащил из кармана длинный список, дописал в нем ещё несколько пунктов, протянул Коржакову. Тот взял список и отнёс его Коробовой. Вернувшись, сказал:

- Большую часть заказа можешь забирать на сладе. Остальное сделаем в течение недели. Транспорт есть или арендуешь наш?

- Лучше, ваш.

- Значит, расплатись у Коробовой и иди домой. Завтра утром встречай заказ. С ним приедет Юрка Фролов, он же и соберёт.

- Удобно.

- А то…

Полещук посмотрел в окно на видневшееся вдали вспаханное поле.

- Почему не сеете, Иван?

- Тебе какое дело?

- У вас наши земли. Получается, что в этом году арендной платы не будет?

- Почему? Высчитаем среднюю по району, прибавим двадцать процентов и рассчитаемся деньгами. Лучше той половы, что «Рассвет» выдавал? А не сеем, потому что агрофирма выжимала из земли последние соки – временщик он и есть временщик, тебе ли не знать. В этом году все поля под парами. Видал, машины навоз со всего района свозят. Два гектара пустили под огород и всё.

-Умно.

- Кстати, твоей арендной платой можно расплатиться за сегодняшний заказ. Зайди к Коробовой и скажи. Когда будут точные цифры, она рассчитает.

- В смысле, написать заявление?

- Зачем разводить писанину, просто скажи, сама запишет.

 

Вит Шарыгин отслеживал мировые новости. Каждый вечер он внимательно изучал обстановку в горячих точках и начитывал свои замечания на диктофон. Не касающиеся военных конфликтов сообщения он игнорировал.

Вошёл Олег Ефремов.

- Тебе ещё не надоела кровь на экране? – спросил он, усаживаясь за столом – Может по маленькой?

- Не пью, – не отрываясь от экрана ноутбука, ответил Вит.

После памятной пьянки ему на протяжении нескольких дней пришлось сглаживать последствия своей нетрезвой болтовни. Впредь решил пить исключительно в крайних случаях.

- Сдурел телевизор, как протянули этот кабель. Смотреть страшно. Был у нас канал «Промысел» – милая душа.

- Отключи кабельное, и смотри свой «Промысел», кто не даёт?

- Не получается. Умом понимаю, а рука сама к пульту...

Накануне Вит заказал из города для Ефремова новый телевизор на четверть стены.

- Ну так смотри Дискавери, или рыбалку. Спорт, опять же.

- Легко сказать. Может, всё-таки выпьем?

- И не мечтай.

- Какой хрен тебя сюда принёс? Каждый вечер, как люди, сидели, и нате вам – все на работе.

- Хуже стало?

- Да нет.

- Не понимаю я вас.

На экране арабская молодёжь забрасывала коктейлями Молотова большое белое здание.

- Вит, почему их не сажают?

- Арабская весна. Начало свободы.

- Нихрена себе, начало! Чем же оно там закончится? У нас бы в три минуты лапти сплели.

- Напрасно так думаешь. У нас тоже не всё просто. Мир изменился. За каждыми волнениями кто-то стоит.

- Ну – и ему.

Шарыгин засмеялся.

 

* * *

Сидя на лавочке под пятиствольной сосной Дмитрий Сирин гладил лежавшего у его ног Мухтара. Подошёл Игорь Велесов.

- Дима, какого хрена в восемьсот двенадцатом году Наполеон пошёл брать не столицу – Питер, а попёрся к Москве за тридевять земель?

- Это не сложно. Кажется, он не желал забирать Россию, но мечтал склонить Александра к позорному миру. Помнишь, письмо через Тучкова?

- Ну, может и так, уже не проверить. А сможешь ответить, нахрена мы тогда сами себе сожгли Златоглавую?

Сирин с Мухтаром заинтересовано посмотрели на него.

- То есть, как это зачем? Ответ очевиден. Сожгли, чтобы неприятель не мог в ней находиться, и был вынужден бежать. Вследствие пожара мы одержали победу в Первой Отечественной войне. Ей Богу, даже странно слышать подобный вопрос.

Велесов поднял правую руку ладонью вперёд:

- Подожди, Дима. Через два года русские войска вошли в Париж, и что?

- Как, что?

- Почему французы не повторили наш великий стратегический замысел?

- Спрашиваешь, почему они не сожгли свою столицу?

- Да.

- Кишка тонка!

- Давай сейчас поговорим не о толщине кишечника, а о целесообразности и здравом смысле.

Дмитрий рассердился.

- Что-то у тебя этот смысл уж чересчур здравый. До того здравый, что хочется по морде засветить.

Игорь рассмеялся:

- Это тот, что никогда не дрался. Я всегда подозревал, что наш пацифизм – он до поры до времени. Повторяю вопрос: почему французы не сожгли Париж?

- Повторяю ответ: кишка тонка.

- Хорошо. Давай зайдём с другой стороны. Что случилось с Францией после того как союзные войска заняли её столицу?

Сирин не ответил.

- Молчишь? – продолжал Велесов, – так я тебе скажу, хоть и сам знаешь. Ни-че-го! Даже выгоду извлекли – до сих пор в бистро население обслуживают. Оккупанты вошли, покрутились, и ушли. Единственное изменение для проигравшей стороны – это смена власти. Но от неё простой народ даже выиграл – без Наполеона во Франции как-то спокойнее стало. Правда, ненадолго, но это другой вопрос. Так ты мне скажешь, зачем мы сожгли Москву?

Дмитрий отмахнулся:

- Да иди ты…

Мухтар отнёс его слова к себе, послушно встал, и ушёл за ворота.

- Не хочешь отвечать? – рассердился Велесов.

- Не хочу.

- Нет, Дима. Не не хочешь, а не можешь. Согласись, разные вещи. Тут и ещё один смысл зарыт. Заметь, в Москве сильнее прочих пострадал простой народ со своими деревянными домами – электорат по-новому. Каменные палаты дворянства, пусть без крыш, но сохранились. Так вот. У меня, Дима, ответ есть.

- Пошёл ты… – всё сильнее грустнел Сирин.

- Единственная цель пожара, сберечь царя на троне. Понимаешь, какой дремучий идиотизм? Русскому народу было крайне важно оставить у власти немца и ни в коем случае не допустить француза. И то не факт, что он стал бы править. Скорее всего, побухали бы, как мы в Париже, дали победный салют, да и убрались восвояси, новую триумфальную арку строить. Народ не терпит быстрых перемен. Но постепенно, исподволь, позволяет делать с собой всё, что угодно. Вот что обидно.

Сирин задумался. Ответил после долгого молчания:

- Логически ты вроде бы прав, но чувствую, что несёшь полную ахинею. По-твоему, и немца в сорок первом гнать не следовало? А концлагеря?! Пошли к старцу.

Велесов протянул обе руки ладонями вперёд:

- К старцу не пойду.

- Боишься, и правильно делаешь. Он тебе не на двое суток, а на месяц запретит рот открывать. Пошли, говорю.

 

Старец спокойно выслушал рассказ о споре и сказал:

- Не всё в этом мире можно объяснить, но это не сложно. У народа есть большая общая душа. Она мудра и всегда знает, что и как делать. Бывает, что болит. Бывает, поёт и радуется. Бывает, зовёт на подвиг и миллионы людей соединяются в едином порыве. Бывает, требует жертвы и люди приносят её в виде собственных жизней или любимой столицы…

- При Наполеоне Москва не была столицей России, – подсказал Сирин.

- Ошибаешься, Митя, Москва всегда была столицей и всегда будет ею. Будет, даже если правительство на Сахалин переедет. Не перебивай. Горе народу, душой которого кто-то научился управлять и манипулировать. В Первую Отечественную душе было просто – заболела и позвала. Сейчас людям трудно понять, от чего болит душа – то ли зовёт на подвиг, то ли от очередного сериала растрогалась. Скажу больше, в наше время главной мировой опасностью является именно это технологическое достижение – умение вертеть душой народа. Даже не управлять. Нынче её пытаются полностью уничтожить. Пока в народе есть душа, мы непобедимы, вот и стараются. Вы ещё недавно смотрели телевизор. Заметили, как с каждым годом сериалы становятся всё тупее и тупее? Это не от того, что отупели их производители. Показывать «Ворониных» сразу после советской власти не получилось бы, но за прошедшие двадцать лет мозги зрителя прошли промывку в сторону полного отупения и сегодня это очень даже рейтинговый сериал. Они знают, что делают – подменой ценностей и высушиванием мозгов стараются убить в народе душу. Но одного не понимают, деградация гордого народа ведёт к страшным последствиям.

Банник торжественно сложил кукиш и сунул его под нос Велесову:

- Вот! Не выйдет! Душа бессмертна. А правительство вскорости одумается, поймёт, что таким народом управлять просто, вот только воевать он негоден, потому что постоянно вместо «МЫ» слышит «Я», и начнёт возврат вечных ценностей. Сейчас все как-то дружно забыли о процессе, который начался тридцать лет назад.

- Это, о каком? – спросил Сирин.

- О том, что был назван перестройкой. В начале люди посмеялись и через несколько лет перестали вспоминать. А я вам так скажу: перестройка идёт уже тридцать лет, ни на миг не останавливалась и сейчас только-только вступила в завершающую фазу. Человек, под именем которого она была начата, нынче незаслуженно проклят. Но ведь судят-то по результатам. А результат таков: если до начала перестройки Россия катилась в пропасть, то сейчас стремительно идёт вверх. Большой вопрос, был ли в этом человеческий замысел или руководит провидение? Лично я верю в первый вариант.

Велесов решил дополнить слова старца подробностями:

- Перестройка, вообще, интересный процесс. Это подумать только – власть натравила на собственный народ орды организованных бандитов, чтобы быстрее рушилось. Или сейчас мне скажете, что рэкет в течение месяца сам собой появился во всех городках от Владивостока до Бреста? Я лично знаю двух инструкторов московского спецподразделения, которые, продолжая служить в своей воинской части, руководили рэкетирскими бригадами в одном областном городе. Понимаете, русские офицеры переоделись в спортивные костюмы, повесили на шеи золотые цепи с крестами и гладили утюгами непокорных предпринимателей? Может, цель, действительно, святая, но разве можно такие средства применять в отношении своих людей? Тех самых, что, не задумываясь, отдадут жизнь, если будет нужда, за царя и Отечество или за Родину, за Сталина?

- Что же мне с тобой, Игорь, делать? Как уберечь? – вздохнул Лука.

- От кого? – удивился Велесов.

- От мира. Как объяснить, что твоё место здесь, в скиту. Место не только телу, но и мыслям. Даже, в первую очередь мыслям. Идея скита состоит именно в том, чтобы отрешиться от тела и вознестись духом. Понимаешь, вознестись! А ты? Блудишь невесть в каких потёмках и выходить на свет ни за что не хочешь. Значит, вот что мы сделаем. Сейчас иди за лопатой и начинай рыть себе землянку рядом с моей. Даю тебе на это времени – до поминального воскресения. И то, только из-за того, что на Пасху ты нужен как повар. Втёрся к народу в доверие. Деревенские ребятишки бегают в наш скит исключительно к тебе. И заметь, не из-за булочек. Не знаю, за что они тебя полюбили, но любят, и являются твоей паствой. Это не плохо. Только ты обязан их вести, учить и направлять. Тут получается, что я должен тебя от детей изолировать, так как скоро они начнут в защите Родины сомневаться. С другой стороны, ты упорно лезешь в философию не от духовной потребности, а так, от нечего делать. Вроде, как кроссворд разгадываешь. В итоге, идёшь не к истине, а от неё. Истина проста. Она не в голове, но в сердце. Её нужно не угадать, а почувствовать. Посидишь полгода в затворе, авось дойдёшь.

- А, если не дойду?

- Дойдёшь.

 

* * *

В ночь на чистый четверг Банник разговаривал с самодельной иконой. Как и в прошлый раз, Лука спрашивал вслух, икона отвечала возникшей в его мозгу мыслью.

- Что такое Родина, Господи?

- Место, где ты родился и где тебе положено умереть.

- Господи, я не о том спрашиваю. Как определить размер? Место, где я родился, занимает два квадратных метра, где умру – не больше.

- Зачем тебе?

- Для проповеди. Здесь очень важны границы, Господи. Если тридцать лет назад наш солдат должен был не задумываясь отдать жизнь, к примеру, за узбекский кишлак, то сегодня крайняя точка предполагаемой смерти в ту сторону – Оренбург. Оно бы ладно, но жизнь-то у человека одна. Причём кишлаки к Родине?

- Лука, Родина – это не географическое место, а особая цепочка социальных связей. Если в твой дом поселить иноземцев, он станет для тебя заграницей.

- Кишлак в моей душе должен выглядеть Родиной? А как быть с тем, что его в мою душу, то вносят, то убирают из неё? Да он и не похож.

- Родина должна быть большой, Лука. Хочешь для малокорюковцев сдвинуть границы до околицы деревни?

- Ну, я не против… Это плохо, Господи?

- Очень плохо. Давай возьмём отдельную многодетную семью, где ты один из братьев. Как считаешь, они родные тебе люди, как и те места, где живут, если от одного отца?

- Господи, мой отец не узбек.

- А я тебе не отец? Вот и получается, что ты с узбеком – от одних родителей. А место, где оба живёте и есть ваша с ним Родина.

- Выходит, Родина – это Земля?

- Не сегодня. Родина – это сеть связанных невидимыми нитями человеческих сердец.

- В таком случае, как быть с Государством, Господи?

- Державы, как плоды на черешне. Из миллионов ягод за много лет урожаев лишь одной суждено стать деревом, остальных, в лучшем случае, туристы в приморском туалете выкакают. Вот эту-то единственную материнскую ягоду и стоит лелеять. Национальная идея проста – беречь, развивать и расширять свою страну. Какой стране это удастся, та и станет Родиной для всех моих потомков. Государство – живой организм и у него, как у всех организмов на Земле, есть потребность роста.

- «Из-за вас, моя черешня, ссорюсь я с приятелем», – вдруг запел Банник. Спохватившись, что ночью поёт в землянке, и могут услышать с улицы, серьёзно спросил:

- Будем воевать, Господи?

- На поле брани уже почти не будете, но будете постоянно притягивать новые сердца. Человечество переросло войны и уже нашло новые формы расширения границ. Сейчас можно просто убедить соседей, что у вас им будет лучше.

- Господи, нашим благосостоянием убедить будет трудно.

- Неправильно. Во всех развитых странах голодных уже нет. Для человека главное не богатство, но – счастье. Его даёт не избыток денег на счетах в банке. Счастье даю я и государство. Победит тот, кто сумеет сделать свой народ счастливым. Лука, это не так сложно, как кажется. Всего-навсего нужно каждому человеку обеспечить возможность личной общественно полезной цели, именно в движении к ней состоит земное счастье.

- Кто победит, Господи?

- Победит тот, кто поверит.

- В победу, Господи?

- В меня, и в свою страну. Вы уязвимы без веры.

- Ещё думаю, Господи, что очень важно для Родины избрать хорошее правительство.

- Лука, ни в одной стране мира народ не выбирает власть.

- Да, как же, Господи?

- Просто, Лука.

- Кто же его тогда назначает, Господи.

- Тем, кто заслужил, назначаю я. Остальным – как придётся.

- В таком случае, зачем выборы, Господи?

- Выборы придумали для того, чтобы сильные страны могли влиять на слабые. Вы бы ещё в роддоме родителей выбирать надумали.

- Младенцы не думают, Господи.

- Избиратели тоже, Лука.

Банник уснул.

 

 * * *

В Малых Корюках не было бесполезных людей. Пользу обществу здесь приносил каждый, и никто не пытался изменить установленный порядок. Изменения к лучшему допускались исключительно в пределах нескольких метров от собственных владений, исходя из простой истины, что подметая улицу перед двором, человек улучшает деревню в целом. Ни один малокорюковец даже в похмельном сне не мог предположить, что замена Николая Кривоноса другим председателем сельской общины может привести к бытовым переменам. И был прав. Смена правительства в Малых Корюках ни к чему хорошему привести не могла, потому что новая власть не могла предложить жителям деревни ничего нового в материальном смысле, а улучшать бытие разговорами, здесь было не принято.

Если посмотреть со стороны на отдельных граждан деревни в обеденный час, покажется, что их существование не преисполнено высокого жизненного смысла, как, к примеру, жизнь профессора, космонавта или филателиста, – незатейливо машут в перерыве ложками и всё. Но просмотр керамических фотографий на могильных памятниках обязательно наведёт на мысль о великом общем назначении этих людей. Каждый отдельный малокорюковец, уходя в иной мир, что-нибудь после себя да оставил, а все они вместе оставили курносым и вихрастым потомкам их дом – Малые Корюки, которые каждый житель, находясь на чужбине, вспоминает с теплом и любовью.

Как не философствуй, получается, что самые полезные для деревни люди сосредоточились в одном месте – на кладбище. Ведь именно они предотвращают переселение народа в другие, как кажется издалека, более благополучные населённые пункты – ни один малокорюковец не оставит своих мертвецов. Покойники хранят покой – и это не фигура речи.

 

* * *

На рассвете умер дед Сидор. Сознание до последней минуты не покидало его. Перед смертью он лежал, спокойно глядя в потолок, на котором мелькали картины его долгой жизни. Прошли оба Ленина и умирающий увидел, что ничем они друг от друга не отличаются. Пошатываясь, прошагал пьяный отец с арапником. Радостная жена в веночке из одуванчиков помахала рукой. Однорукий майор из военкомата протянул повестку. Увидев окружающих его фашистов, умирающий даже улыбнулся: пережитые на протяжении восьмидесяти девяти лет страхи сегодня казались сущей ерундой.

Есть он там или нет? – в последние годы часто думал Сидор о Боге. Перед смертью понял, что Бог есть, и успокоился: уходить не страшно, страшно исчезнуть, прекратить думать свои тяжёлые бессмысленные думы, страдать или радоваться от всякой мелочи. Обидно, что только начинаешь понимать, как жить правильно, тут же это главное, можно сказать, на этом свете понимание вдруг становится не нужным и совершенно не важным. Обидно, что созревший совет, который вызревал на протяжении всего нелёгкого пути, который мог бы так пригодиться соседям, нет времени высказать: самая умная в жизни мысль приходит без подсказок за миг до смерти.

Из угла давно не беленой комнаты вышла женщина в белом хитоне.

- Сидор, там лучше, – сказала она.

- По тебе не скажешь, – прокряхтел умирающий.

- Есть у тебя последнее желание?

- Дай пожить ещё несколько минут.

- Ты был готов. Передумал?

- Значит, ошибался. Не готов я.

- Все не готовы.

- Что мне до всех – умираю. Яблони зацветут… – вспомнив о яблонях, дед Сидор улыбнулся.

- Не бойся, Сидор, меня нет, – сказала женщина. – Живи, если хочешь. Вставай и иди за мной.

Забыв о своих многолетних болячках, Сидор удивительно легко поднялся и последовал за женщиной в белом. Догнав её, обернулся в последний раз взглянуть на избу, и увидел вытянувшегося на кровати затихшего старика с последней улыбкой на устах.

 

Вит пришёл к столярам.

- Вот гроб, – протянул Михаилу Чернову скачанный из интернета чертёж невиданного в деревне коричневого гроба с четырьмя блестящими ручками, – сделаешь до обеда?

- Материал есть, склепать, может, и успею, отлакировать точно не получится, – ответил Чернов.

- А к утру?

- Сделаем.

- Начинай. Пусть кто-нибудь из молодёжи смастерит обычную домовину. Сидор переночует в ней, завтра похороним в твоём.

- В его.

- Что, в его?

- В его гробу, мой ещё не заказали.

- Ну да…

 

На похороны в Малых Корюках обычно ходили все. Так случилось и в этот раз. Деда Сидора провожали всей деревней.

Когда модернистский гроб установили на краю ямы, Николай Кривонос сказал речь:

- Хороший ты был мужик, дед Сидор. Земля тебе пухом. Отпевай, батюшка.

И похоронили.

 

С поминального обеда в новой столовой фирмы «Сибирь-Развитие» возвращались наподпитии. Шли группой, которая обычно собиралась у Олега Ефремова.

- Плохо уходить последним, – сказал Влас Агеев, имея в виду то, что дед Сидор пережил всех своих родственников.

- А первым, выходит, хорошо? – не преминул подтрунить язвительный Ефремов.

- Первый туда давно ушёл, у нас шансов нет, – зачем-то полез в историю Юрий Фролов.

- Тогда и Сидор не последний, ого, ещё сколько будет, – возразил Агеев.

- Морозите, что попало, – не выдержал Коржаков.

Вит шагал молча.

 

Оставшись наедине с Коржаковым, он сказал:

- Завтра выкупи у сельсовета дом снайпера.

- Что?

- Дед Сидор был снайпером.

- Не знал. Зачем нам его дом?

- Перенесём туда нашу радиостанцию, и переименуем. Отныне мы – радио «Дом снайпера». Кроме того, скоро будем на ручье, что в сторону Прищеп городить гать. Как выкупишь, пошли людей, пусть три сотни мешков с песком во дворе складут.

- Не понял. Это не наша сторона.

- Долго рассказывать. Давай позже.

- В БТИ ехать?

- Не нужно. Оформишь у Кривоноса.

 

Полагаясь на приезжих клиентов, в центре деревни, возле токарной мастерской построили кафе под названием «У ЕФРЕМА». Но первые посетители оказались из числа местного населения. Проходя мимо кафе, мужики считали своим долгом заглянуть «на минутку», и уже через какие-нибудь две недели малокорюковские бабы остро реагировали на это название. Назревал скандал, и Ивану Коржакову пришлось запретить в кафе продажу спиртных напитков.

- Чем торговать? Сникерсами? – возмущалась заведующая.

- Пельмени лепи, – отрезал Иван.

Вит Шарыгин дал детальное руководство к действию:

- Ориентируемся на иногородних посетителей скита. Потому, нужно научиться делать хороший кофе, изучить китайскую чайную церемонию…

- Как я её изучу? – перебила его заведующая.

- Скачаю из интернета. Собственноручно делать мороженое. Как справедливо заметил Иван, производить пельмени, и куриную лапшу на первое. Поверьте, подавляющее большинство ваших будущих едоков уже давно забыли вкус настоящей домашней курицы.

- У них там куры пропали? – удивился Коржаков.

- Не исчезли, но полностью потеряли вкусовые качества.

- Ишь ты…

- Но самое главное, – продолжал Шарыгин, – это культура обслуживания. Немедленно пошить униформу, улыбаться даже тогда, когда на душе кошки скребут, и знать все новости Банника, чтобы иметь возможность поддерживать в приезжих веру в старца, ведь именно она является главным источником доходов данного учреждения.

- Учись говорить, Иван, – сказала заведующая. – Ты бы сейчас ляпнул – «они тебе деньги несут», а культурные люди говорят – «являются главным источником доходов данного учреждения».

 

Запрет на продажу спиртных напитков в кафе не произвёл должного действия. Облюбованное место продолжало служить для этих целей. Мужики заказывали один салат на компанию и разливали водку под столом.

 

Следующая передача шарыгинской радиостанции началась словами – «В эфире радио «Дом снайпера»!

После новостного блока и последней главы «Василия Тёркина» в исполнении школьного декламатора Руслана Саливанова Вит приступил к рассказу о благополучии малых стран.

 

«В четвёртом веке от Рождества Христова, возле далматинских берегов, на острове под названием – не поверите – Раб, жил-был каменотёс по имени Марин, который не любил тесать камни. Бросив постылое занятие, он посвятил себя служению Богу, и стал диаконом.

Но камни не любят отпускать каменотёсов, они преследовали его. И вот сумасшедшая женщина обвинила Марина в том, что он – бросивший её муж.

Тогда Марин добавил к окончанию своего имени букву «О», плюнул на всё, подался в далёкое безлюдное место на вершине апеннинской горы Монте-Титано и стал отшельником.

Вокруг него по одному собирались не желавшие жить в обществе люди, и постепенно образовалось целое государство – маленькая страна Сан-Марино.

Образ свободы достался стране от её основателя, и Сан-Марино на сегодняшний день является самой древней в мире республикой. Конституцию там приняли ещё тогда, когда у нас слова такого не слышали, – в одна тысяча шестисотом году. Прошу заметить, в то время наш народ мечтал хоть о какой-нибудь завалящей власти, а сельский мужик Иван Сусанин спокойно пахал землю в ожидании геройской смерти за царя на Чистом болоте.

Большой Италии, которая окружала республику со всех сторон, во все времена хватало своих забот, а в Сан-Марино никогда не было ничего такого, что хотелось бы забрать, и вот прошло уже тысяча триста лет, как крохотная страна является независимой.

Мало того, за всю историю Сан-Марино только однажды подверглась оккупации – во время второй мировой войны на две недели туда вошли гитлеровцы.

Территория Сан-Марино примерно равна землям нашего сельского поселения – шестьдесят один квадратный километр.

 

Теперь, дорогие радиослушатели, я расскажу о политической структуре этой страны.

 

В Сан-Марино существует республиканская форма правления. Главами государства являются два капитана-регента, назначаемые Большим Генеральным советом. Капитаны-регенты избираются на срок шесть месяцев, с первого апреля до первого октября и с первого октября до первого апреля каждого года. Они выполняют функции главы государства и осуществляют исполнительную власть. Большой Генеральный Совет является парламентом Республики, он состоит из шестидесяти депутатов, избираемых всеобщим голосованием по системе пропорционального представительства сроком на пять лет. Аренго, или ассамблея глав семейств, в древности было верховным органом, в настоящее время аренго сохранило за собой право модифицировать Статуты Республики и «право петиции». Это последнее право используется и в наши дни – капитаны-регенты получают многочисленные прошения, предоставляемые гражданами в первое воскресенье после первого апреля и после первого октября. Поданные прошения в обязательном порядке должны быть рассмотрены в течение шести месяцев.

Как вы поняли из вышесказанного, жители Сан-Марино правят своей страной недолго и по очереди. Если сказать по-нашему, командовать Сан-Марино можно исключительно в свободное от забот по хозяйству время, а пресловутой кормушки там и вовсе нет.

Но есть флаг и герб, которыми жители очень гордятся, и ни за что не променяют их на другие, будь они хоть в трёх цветах, хоть со звёздами. И последнее. Сан-Марино подразделяется на девять областей, называющиеся «кастелли», крепости по-нашему. Потому что без забора среди волков не обойдёшься. Но спасали её не крепости. В нашем мире нет страшнее преступления, нежели материальные ценности в руках слабого. Не ищите нефть на своей земле, граждане, и вас не тронут».

 

* * *

К окончанию всенощной на Великое Воскресенье Банник и Велесов стояли под пятиствольной сосной.

- Помнится, ты спрашивал, что есть жизнь? – шёпотом спросил Лука.

- Ну? – шёпотом предложил продолжать Игорь.

- Жизнь – это морозный рисунок на стекле в оконной раме, которая отделяет нас от вечности. Большую часть этого рисунка выполняют снаружи, но в его создании участвует и человеческое тепло с нашей стороны.

- Классно. Заодно и на вопросы о предначертании судьбы ответил. Откуда взял?

- У меня один источник, так что можешь верить.

- Получается, если мы полностью уйдём в минус, рисунок исчезнет?

- Не исчезнет, но не будет дополняться новыми узорами.

- Востоком отдаёт.

- Это потому, что ответ предназначен для тебя.

- А если для крестьян?

- Тогда скажем так: жизнь – это пшеничное поле, на котором Господь сеет, а человек выращивает. Сеем одинаковое зерно, а урожаи получаем разные. Как молишься, так и растёт.

 

На рассвете старец вывел людей за ворота скита. Прихожан было много. Люди не помещались на поляне и заполнили собой близлежащий лес.

- Сейчас мы будем смотреть, как на Пасху играет рассвет, – сказал старец.

Передние передали его слова задним.

- Сегодня не бойтесь смотреть на солнце.

Люди дружно подняли головы и стали ждать.

Над лесом показалась золотистая кромка солнца, и тут же на верхушки деревьев лёг первый прозрачный цветной круг. И ещё, и ещё, и ещё. Лучи собрались вокруг солнечного диска в четыре пучка и образовали большой сияющий крест, который играл, посылая земле своё благословение. Диск в середине креста постоянно менял цвет, солнце казалось живым и торжественным. Людям на поляне перед скитом казалось, что ничего важнее этого рассвета в мире нет. Наконец солнечный диск оторвался от деревьев. Он все ещё играл, но смотреть на него с каждой секундой становилось всё сложнее.

Старец опустил голову и сказал:

- Поднимите руки, кто раньше видел пасхальный рассвет.

Над собранием в несколько сот человек поднялось от силы десяток рук.

- Поразительная способность не замечать очевидного! До чего же вы слепы, люди! Две тысячи лет ежегодно на рассвете Благовещенья и Великого Воскресения происходит это доступное каждому чудо, а народ умудряется его не заметить. Переносите срок Пасхи хоть на август, хоть на декабрь, солнце будет играть так же. Вы упорно жаждете чудес от меня, убогого, и не видите, того, что являет сам Господь Бог. Думаю, если спросить учёных, они начнут морозить какую-нибудь чушь об оптике и преломлении лучей, но в этом случае их блеянье будет выглядеть особенно жалким. С этого дня пусть каждый из вас встречает рассвет Великого Воскресенья в чистом поле, где виден горизонт, потому что здесь в лесу из-за деревьев вы не увидели полную картину восхода.

 

Банник не спал. Он ворочался с бока на бок, читал пятидесятый псалом, который раньше действовал безотказно, пытался даже считать медведей, но сон не приходил. Разговор с Богом тоже не завязывался. Лука привычно задавал вопросы, ответы не возникали. Вернее, в мозгу что-то такое вертелось, но он не узнавал ничего нового, и наконец, понял, что попросту разговаривает сам с собой. Он поднялся и вышел на улицу.

В пяти метрах от порога Банника Игорь Велесов рыл землянку. Луна освещала его видневшуюся над ямой голову. Порции земли вылетали и ложились на большую уже кучу, рядом с которой, недовольно отмахиваясь головой от иногда попадающих на него комьев, лежал Мухтар.

- Бог в помощь, – сказал Банник.

Мухтар вскочил и подбежал к нему.

- Что не спишь? – спросил Велесов.

- Года не те. К старости начинаешь днём дремать, а ночью не спать. Боишься землянки?

- Не знаю. Как-то не думал.

- Не бойся. Оно на пользу…

- Хоть читать можно будет?

- Конечно. Библию.

- Библию я и до того читал.

- Тщательное изучение книги Софонии не в счёт.

- Да нет, Лука, я и остальное просматривал. Признаться, не всегда интересно было.

- Это потому, что пытался подойти к Святому писанию с философской стороны. Сиречь, не правильно. Библию нужно принять, как неоспоримый факт и представить себя на месте каждого из её героев. Читаешь – Исаак родил Иакова – и немедленно входи в роли и Исаака, и Иакова.

Велесов отбросил лопату, и вылез из ямы.

- Лука, зачем мне землянка?

- Для перехода. Землянка, она как линия между землёй и Небом. Снаружи ты возле людей, внутри – рядом с Господом.

- Если так, тогда согласен. Вот вырою и поселюсь.

- Нет, Игорь. Завтра поминальное воскресенье. Значит, послезавтра ты будешь спать в своей землянке.

- Лука, тут даже крыши нет.

- У тебя было достаточно времени. Спи под открытым небом.

- А если дождь?

- Целлофаном укроешься.

- Это пытка?

- Нет, Игорь, – это подвиг затворничества. Да и недолго тебе без крыши-то…

- Можно Сеню в помощь взять? Вдвоём быстро закончим.

- Какого ещё Сеню?

- Лёху Овсеньева, его Сеней прозвали.

- Это скит или что? Кличек нам тут не хватало.

- Можно или нет?

- Нельзя. Всё должен сделать лично. Если пойдёт дождь, так тебе же на пользу.

- ?

- В затвор не за удобствами идут. Кстати, пост у тебя будет строгий и постоянный. Выдержишь?

- Не знаю.

- Ничего. Оно только попервах трудно. Месяцев через пять привыкнешь.

- Надолго ухожу?

- Может на год, может на десять лет. Жизнь покажет.

- И вообще, ни с кем не разговаривать?

- Почему? Изредка тебя могут навещать дети. Если захотят, конечно.

- А сам ты был в затворе?

- У меня не было такой возможности. Если с тобой получится то, что я задумал, тоже уйду. Первые две недели будешь ночевать в землянке, а днём передавать кухню Лёшке Овсеньеву.

- Почему не Сирину?

- Мите? Разжигая печку, он весь скит сожжёт. Да и задача у него другая.

- Какая?

- Великая. Не о том думаешь.

Банник, потрепав Мухтара по холке, ушёл в свою землянку. Велесов некоторое время стоял и думал, затем спустился в яму продолжать работу.

 

Утром к Баннику приехал Иван Желябко. Он стоял отдельно от людей за воротами и терпеливо ждал окончания приёма. Посетители из Каменки оглядывались на него и что-то шептали людям из других мест. Во взглядах была неприязнь и робость: колдунов в деревнях не любят, но открыто свои чувства не выражают, относятся, как к пагубному явлению природы.

После бессонной ночи старец был особенно прозорлив. В каждом из посетителей он находил самое сокровенное, такое, что человек мог лишь отдалённо чувствовать, не понимая сути.

 

Саратовскому маркетологу, который просил предсказать развитие бизнеса, Лука сказал:

- Брось. Не будет никакого развития. Назови своё имя.

- Александр.

- Ты талантливый хирург, Саша. Другого не дано. Твоё счастье неотделимо от лекарства. Есть медицинское образование?

- Ну, вы, старец… – восхищённо выговорил маркетолог.– Образование есть, но оно в наших краях без надобности, куда ни совался – не берут. Травматолог я.

- По приезду, – Лука на миг задумался, – иди… – снова замолчал. – Какая-то странная цифра… у вас есть больница номер пятьдесят шесть?

- Есть, – зачарованно ответил хирург.

- Да сколько же их в одном городе?

- Пятьдесят шестая – режимная, там другая нумерация.

- Понятно. Так вот, по приезду иди в эту больницу.

- Проверял, там всегда всё занято. Никаких шансов.

- Саша, слушай, или уходи.

- Слушаю, старец, слушаю.

- Послезавтра один из их травматологов угодит под машину. Тебя возьмут временно. Через два дня после начала работы ты «случайно» окажешься одним хирургом на всю травматологию, остальные по разным причинам пропустят этот день. Привезут бабку с переломом… – Лука снова задумался, – что такое подвздошная?

- Одна из костей.

- Ага. Привезут бабку с переломом этой самой подвздошной. Прооперируешь. Её сын – это глава вашей администрации. У него после перелома неправильно срослась нога. Ногу очень неумело оперировал профессор – признанное светило. Все травматологи боятся сказать правду, а ты сделай снимок и правду скажи. Ничего не бойся, уговаривай его на повторную операцию.

- Да меня же со свету сживут.

- А сейчас ты где, Александр? Не сживут. Через год возглавишь травматологическое отделение. Будут и деньги, и счастье. Скажи, пусть зовут следующего.

 

Вошла богато одетая женщина тридцати лет.

- Старец, у меня депрессия. Муж…

- Рожай, дура! – закричал на неё Лука.

- Да я…

- Уходи. Я сказал всё, что тебе нужно.

- Мы думали…

- Думали не о том. Рожай, тебе говорю!

 

Бабе городского вида и предпенсионного возраста Банник весело сказал:

- А ну позови сюда свою спутницу.

Женщина вышла. Вернулась в сопровождении другой женщины примерно тех же лет.

- Так что, подруги, не верите, значит? – хитро улыбаясь, спросил Лука.

- Почему? Мы верим, – ответила первая баба.

- А не ты полчаса назад говорила вот ей, – старец указал на вторую бабу, – что идёшь из простого любопытства? Что все эти старцы для легковерных дураков? Что спросишь, как сына из армии дождаться, а детей-то у тебя и нету?

Баба стояла красная, как перезревший помидор.

- Значит так: вошла ты сюда не верящей, а выйдешь монахиней. Благословляю.

Старец благословил бабу.

- Сейчас иди домой и ни о чём не думай. В течение полугода сама не поймёшь, как окажешься в монастыре.

 

Далеко за полдень, последним к Баннику вошёл Иван Желябко.

- Здоров, старец, – как всегда хмуро, сказал он.

- Что нужно?

- Поминальный день сегодня.

- И?

- Нужно бы мать помянуть.

- Ну, так поминай. Я причём?

- Снилась сегодня. Просила, чтобы ты поминальную молитву прочитал.

Желябко вытащил из кармана свёрток, положил его на стол и развернул. В свёртке было два пасхальных яйца и небольшой кулич.

- Съешь за царствие небесное.

- Хорошо.

- Нет, ты при мне съешь.

Лука решил не спорить, очистил яйцо и отломил кусок кулича. Проглотил и повернулся к иконам в углу.

- Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Федоры, и прости ей всякое прегрешение вольное и невольное, и даруй ей Царствие Небесное.

Повернулся к Ивану.

- Успокоился?

- Почему злишься?

- За что мне тебя любить?

- За то, что и всех.

- Ты не все. Колдуешь?

- Бывает.

- Зачем?

- Нам без этого нельзя.

- Ну а силу, зачем принял?

- Сам не понял?

- Нет.

- Принял, чтобы мать отпустить. Было – или ты, или я. Но у тебя хватило бы силы не взять. Пришлось мне. Знаешь, что со мной творится, когда не колдую?

- Нет.

Желябко сделал удивлённую мину.

- Не пойму, ты, что ли, свободен?

- В смысле?

- Можешь не колдовать?

- Иван, я вообще не колдую.

- Никогда?

- Никогда.

- За чем же к тебе люди идут?

- За словом.

- И всё? – не поверил Желябко.

- Да.

- Такая-то толпа за простым словом? Что же ты им такого говоришь?

- Всякое говорю.

- И мне тогда скажи.

Банник взял паузу.

- Скажу два слова: думаешь, решаешься, продашь родину, – после молчания сказал он.

- И за это мне тебя любить?

Лука положил ладонь на руку Ивана.

- Покажи свою силу.

- Интересуешься? Нужно было от Дорки брать.

- К моему приходу она уже у тебя была.

- А то взял бы?

- Нет. Покажешь?

Желябко минуту молчал. Затем подошёл к окну.

- Смотри.

Под пятиствольной сосной стояла баба в демисезонном пальто.

- Хочешь, сейчас на дерево полезет? – спросил Иван.

- Так уж и полезет? – не поверил Лука.

- Наблюдай.

Желябко снял шапку, расстегнул всю одежду. Под рубахой светилось хилое старческое тело с редкими седыми волосами на груди. Начал шептать:

- Ты, река, мощна и глубока, много воды в тебе, течёшь, играешь, нужды не знаешь. Так пусть и моё будет многое, как много воды в реке. Дай силу, сломи стену, направь, куда скажу.

Не переставая шептать, колдун вытащил из кармана перочинный нож, раскрыл его и начал ножом выполнять зигзаги в направлении бабы. Его шёпот стал беспрерывным, Лука перестал разбирать слова.

Баба за окном стала тревожно оглядываться по сторонам, сняла пальто и косынку, трижды обошла вокруг сосны. Остановилась. Минуту стояла. Лицо Желябко покраснело и покрылось испариной. Он вплотную приблизился к оконному стеклу, упёрся в него лбом. Баба открыла рот, закатила глаза… и обхватила сосну руками, явно намереваясь взобраться на неё. Из-за толщины ствола руки не сходились, ей не удалось оторваться от земли, и это было самым страшным.

Желябко стал биться лбом о стекло. Повторяя его движения, баба всем телом билась о дерево.

Первым не выдержал Банник. Выбежав из комнаты приёма, он устремился к бабе. Подбежав к ней, положил руку на голову. Баба тут же успокоилась, повернулась к старцу, стала беспрерывно зевать. Она непонимающе смотрела в глаза Луки. Её взгляд можно было сравнить со взглядом плачущей коровы. После зёва пришла икота. Икая, баба села на землю под деревом. Старец, стоя над ней, читал молитву. Наконец, женщина прислонилась к смолистому стволу и уснула. Дочитав молитву, Банник направился в комнату приёма. Но увидел идущего мимо Овсеньева и обратился к нему:

- Сеня… тьфу ты… Алексей, подежурь возле бабы под сосной. Проснётся – не отпускай, пусть ждёт, я скоро освобожусь.

- Понял, – кратко ответил Овсеньев.

Лука вошёл в комнату. Под окном без чувств лежал Иван Желябко.

- Ага, не любишь! – почти весело констатировал старец.

Он набрал кружку воды из стоящего на табурете в углу оцинкованного ведра и выплеснул её в лицо Ивана. Тот медленно начал приходить в сознание.

- И что ты против меня? – спросил, когда Желябко тяжело поднялся, кряхтя, доковылял к стулу и сел на него.

- Нахрена вмешался? – отдышавшись, спросил Иван.

Затем подумал и добавил:

- Говорил, не колдуешь, а это что?

- Это не колдовство. Едь домой и думай.

- О чём?

- Думай о том, что ты вошь тифозная.

- А сам кто?

- Раптор. Ты лучше вот что скажи: помнится, Дорка говорила, что силу передать мало, её ещё и запустить надобно. Выходит, запустил?

- Давно уже. Задолго до передачи.

- Расскажешь?

- Нельзя.

- Колдовство не позволяет?

- Какое колдовство? – посадят!

Желябко вышел из комнаты.

Через пару минут вошёл Николай Хорсин.

- Что-то, Лука, у нас неладное творится, – сказал он.

- Рассказывай, – устало ответил Банник.

- Обеденное молоко прокисло. Сказать бы, что мужик, который его привёз, обманул и вместо обеденного вчерашнее подсунул, так оно ещё тёплое было. Ну не грел же он его, в самом-то деле.

- Успокойся, Николай. Мужик тут не причём. Молоко от Ивана Желябка прокисло – на колдовство оно первым реагирует.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с самодельной иконой.

- Скажи мне, Господи, по каким законам изменяется мир?

- По законам роста, Лука.

- Выходит, человек или страна умирают по закону роста, Господи?

- Конечно. Увядание лишь один из его этапов.

- Это я понимаю. Не понятны глобальные изменения, которые нельзя объяснить одним законом, Господи.

- Спрашивай.

- К примеру, почему наши люди стали меньше пить, Господи?

- Ты о воде, Лука?

- Я о водке, Господи.

Баннику за мраком землянки почудились слегка осветившиеся очертания иконы, и показалось, что Божий Лик улыбнулся.

- Нельзя ли спросить более конкретно, Лука?

- Ещё тридцать лет назад каждый день к вечеру, особенно в предпраздничные дни, на улицах наших городов штабелями валялись пьяные. Их подбирали милицейские машины, увозили в вытрезвители, штрафовали, сообщали на работу. Страна изо всех сил боролась с поголовным пьянством, и ничего не помогало. Сейчас борьбу с алкоголизмом практически прекратили, но, удивительное дело, в пятницу вечером можно пройти весь город и не встретить ни одного вдрызг пьяного. Как объяснить, Господи?

- Попытайся это сделать сам, Лука.

- Ну, наверно, в изменившейся стране… предпринимательство… доступность спиртных напитков, а запретный плод сладок… что-то у меня не получается, Господи.

- Не там ищешь, Лука. Скажи, что происходит в рядовой семье села Каменка, когда Иван Желябко напускает на неё порчу?

- Господи, в первую очередь в такой семье муж начинает пьянствовать и изменять жене.

- Правильно, Лука. Продолжай.

- Выходит, на Россию наслали порчу, Господи?

- Конечно.

- Получается, сразу после революции, как только разрушили храмы и расстреляли большинство священников, страна попала под влияние дьявола, и народ начал пить и гулять напропалую?

- Ты ещё о многих миллионах смертей в Великой Отечественной войне не вспомнил, а они тоже следствие разрушения храмов в душах и на улицах. Без церквей, Лука, страна катилась в пропасть.

- Понимаю, Господи. Значит, когда сейчас возрождается вера и тем самым снимается порча, люди с каждым годом пьянствуют всё меньше и меньше? Такова причина?

- Это очевидно, Лука. Заметь, после причастия некоторое время человека на грехи не тянет.

- Это я знаю, Господи. Просто со страной как-то не увязывал, а надо было… – с каждым словом голос Банника становился всё тише, наконец, глаза закрылись и он уснул.

 

* * *                        

Начинавшийся ливнем, затяжной дождь обрадовал хлеборобов: отдыхающая земля требует влаги, но вынудил прекратить полевые и строительные работы. В актовом зале нового офиса «Сибирь-Развития» проходило общее собрание учредителей.

За прошедшие со дня образования фирмы полгода изменилось не только материальное обеспечение предприятия, изменились люди, и это Вит Шарыгин считал главным в Малых Корюках. Крестьяне поверили в успех. Избы капиталистической половины деревни все до одной украсились новыми окнами и деревянными заборами с причудливой черновской росписью – для своих в цене учитывалась только стоимость материалов, работы производились бесплатно.

- Почему не принимаем всех? – спросила Коробова. – У меня брат на той стороне. Он бы тоже вступил. Да и остальные.

- Точно, – крикнули из зала, – давайте принимать.

Вит не мог назвать настоящую причину, потому долго и изворотливо говорил что-то не совсем понятное о пределе численности для оптимальной доходности. В конце заявил:

- Мы, кажется, договорились, что на первых порах здесь всё решаю я.

- Первая пора – это сколько? – поинтересовался Влас Агеев.

- Как минимум, два года, – ответил Вит.

- Ясно. Выходит, как телёнок станет быком, она закончится, – завертелся на стуле Юрий Фролов.

Вит прошёлся перед рядами сидящих людей.

- У меня ещё один проект. Давайте на Правом Роге рядом с ущельем Андруховича построим туристический приют, небольшой, душ на восемьдесят. А на Левом Роге у Медвежьей пади проложим охотничий маршрут и обоснуем охотничий же домик человек на пятьдесят.

- Зачем это? – не понял замысла Иван Коржаков.

- Из-за Банника в деревню едут деньги. Мы не имеем морального права их упускать. Каждый привезённый посетителями скита рубль должен остаться в Малых Корюках.

- Грабить их что ли? – сурово спросил Влас Агеев.

- Зачем грабить? Нужно людям дать повод – сами оставят, – ответил Вит.

- К старцу едут не туристы, зачем верующим в горы лезть? – возразила Коробова

- Неправильно, – не согласился с ней Шарыгин, – люди желают увидеть чудо. Что означает такое желание? Увидеть чудо – означает познать мир. Это мы им и предложим. Назовём просто: первое: туристический маршрут по местам явленного старцем Лукой чуда по спасению альпинистов в ущелье Андруховича; второе: путешествие по старинным избам таёжных охотников в Медвежьей пади. Поверьте моему опыту, желающие обязательно найдутся. Дадим хорошую рекламу в интернете, и через время здесь будут не только ходоки к Баннику, но и просто туристы. Приедут даже из-за границы. Вы понимаете, что само слово – Siberia – очень возбуждает пытливые умы на западе?

- Так это какой сервис нужен? – засомневался Иван Коржаков.

- Не нужно никакого сервиса, он им дома наскучил. Стилизовать под старину насколько домиков у ущелья, и построить небольшую гостиницу в виде зимовья возле пади, ну и ещё несколько станов – в округе. Купить наборы охотничьих ружей, для такого дела стоит старинных штуцеров добыть, заготовить побольше зарядов. Может быть, даже кино сюда приедут снимать. Действовать нужно быстро – впереди тёплое время года. Два дня на сборы и выходим.

 

Через два дня тяжело нагруженные колёсные тракторы со строителями на прицепах отправились в путь.

- Помните, охотничий маршрут нужно проложить в крайне труднодоступных местах. К гостинице у ущелья подъезд должен быть удобным.

Оправив с тракторами Ивана Коржакова, Вит вернулся домой и набрал сообщение: «Проверить скит на прочность верований последователями иных мировых религий. Предположительно, – кришнаиты».

 

* * *

В предвечерний час майского погожего дня в скит привезли новую одежду. Вокруг простых клетчатых сумок собрались все. Алексей Овсеньев первым достал рясу и, примеряя, приложил её к своим плечам.

- Ну как? – спросил его Николай Хорсин.

- Статусно, – блеснул городским словцом Алексей, – только не понятно, как я в этом к плите подойду?

- Бабы всю жизнь в таком от печки не отходят, и живые, – заметил Игорь Сирин.

- Я что тебе – баба? – рассердился Овсеньев.

- Ну и мужиком уже сложно назвать, – рассмеялся Хорсин. – В воду полезешь – будешь подол подбирать.

- Во комедия, а ведь и правда, – буду, – в свою очередь засмеялся Алексей.

 

Облачённые в новые рясы и шапочки-скуфьи обитатели скита преобразились.

- Слушайте и запоминайте свои чины, – сказал Банник.

Все собрались вокруг него.

- Братья Василий, Игорь, Дмитрий и Алексей отныне зовутся иноками. Остальные – послушники.

Овсеньев гордо посмотрел не остальных новичков.

- Кроме того, – продолжал Лука, – брат Василий исполняет обязанности настоятеля. Брат Игорь от сегодняшнего дня принимает имя Николай, номинально исполняет обязанности просфорника, фактически же пребывает в затворе. Брат Дмитрий берёт на себя обязанности пономаря. И наконец, брат Алексей будет у нас трапезником. Послушников прошу не волноваться, рано или поздно они станут иноками, если не сбегут, понятное дело. Да и братья иноки ещё не прошли постриг, так что отличия почти нет. Скит с сегодняшнего дня берёт имя Свято-Васильевского. Надеюсь, вы понимаете, что не в честь Хорсина. Наш покровитель – Святитель Василий Великий. Впредь так и произносить – Малокорюковский Свято-Васильевский скит.

 

* * *

Никто из малокорюковцев не собирался хорошо жить в настоящем. Люди даже подумать об этом не могли. Для начала счастья всегда избиралось будущее. Обычно назначалось соответствующее событие, и население деревни дружно начинало к нему идти, не обращая внимания на нелепости неуклюжего быта и предавая немедленному остракизму каждого, кто позволял себе думать о сегодняшнем дне.

Тут важно понять, как возникал замысел грядущего события, и разобраться, в чьих руках сосредоточилась немыслимая сила ставить отправную точку.

Тщательно изучив историю, придётся признать, что инициативной группы в деревне не было в прошлом, нет в настоящем, и вряд ли она появится в будущем. Замысел грядущего счастья появлялся откуда-то сверху, даже тогда, когда в Малых Корюках десятилетиями не было связи с внешним миром. Мало того, никогда не случалось и самого события. Люди постоянно шли к очередной великой цели и, какую бы они не развивали при этом скорость, она не оказывалась ближе, но становилась всё менее осязаемой, пока не исчезала полностью.

После того, как последний малокорюковец догадывался, что снова идёт не туда, и прекращал движение, неожиданно, словно чёрт из табакерки, появлялась новая цель и замявшийся было народ, закрыв удивлённо раскрытые на перекрёстке рты, возобновлял движение.

Если старые потрёпанные цели с каждым годом теряли свою привлекательность и побуждали к действию далеко не всех, то новые – блестящие, как конкистадорские бусы, уже не оставляли равнодушных. И пусть только кто-нибудь попытается ставить ногу не в такт…

Учитывая отрезанность деревни от мира, на пути к светлому будущему малокорюковцы боролись исключительно сами с собой, но всегда считали, что побеждают кого-то на стороне.

Страшной годиной в жизни Малых Корюк считался отрезок времени, в котором происходила смена целей. Он никогда не бывал сколько-нибудь значимым, но успевал опустошить души и выявить слабые звенья в деревенском обществе, искоренение которых становилось началом нового пути.

Период бесцелия угнетал, его требовалось переждать. Лишь только малокорюковец начинал задумываться о том, что всё его бытие в сущности состоит из весенних посадок огорода и осенних сборов урожая на протяжении примерно семидесяти лет, вплоть до того момента, когда сам станет урожаем и соберут уже его, как немедленно приходила в голову резонная мысль – нахрена?! После неё на грядках начинали побеждать сорняки.

Поэтому возникновение Новой Великой Цели первым делом давало новую интерпретацию ответа на резонную мысль, и тут же на огородах исчезала сорная трава.

В период движения в Малых Корюках было не принято возражать в политических вопросах, потому что всякое утверждение имело такую мощную основу, что его правота казалась абсолютно неоспоримой.

Смутные времена, когда здесь убивали людей только для того, чтобы придать картине достоверность, казалось, миновали, но воспоминания о них жили, и малокорюковцы предпочитали, не дожидаясь аргументирования, верить на слово.

Самым удивительным было то, что обычные, в общем-то умные сами по себе малокорюковцы, лишь только речь заходила о политике, тупели до состояния полного идиотизма, и незамедлительно сбивались в покорное невидимым пастухам стадо.

Олегу Ефремову жилось труднее всех, потому что он ни во что не верил, и никуда не шёл. Изо дня в день он сидел на бревне под фонарным столбом у не запирающейся двери токарной мастерской, и в его душе не было мира, но было злое веселье шута, танцующего на руинах великого царства за минуту до смерти.

Ефремов не желал исчислять личные достижения количеством выточенных деталей, но других единиц измерения у него не было, потому он просто сидел и верил, что его звёздный час когда-нибудь наступит.

 

* * *

Далеко над лесом послышался звук вертолёта. Все дружно повернули головы в его направлении.

Через несколько минут из открытого люка на молодую траву спрыгнул Борис Соколов. Его охрана осталась сидеть в вертолёте.

- Здравствуйте, отшельники! – поздоровался он.

- Здорово, олигарх! – за всех ответил Николай Хорсин.

- Благослови, старец, – Борис склонил голову перед Лукой.

Тот троекратно перекрестил его и прошептал слова благословления. Увидев Соколова, Алексей Овсеньев начал прятаться за спины товарищей, но было поздно.

- Кого я вижу, – иронично улыбнулся Соколов, – а этот проходимец, что здесь делает?

Овсеньев посмотрел на окна вертолёта, где виднелись головы охранников и погрустнел.

- Борис, что происходит? – спросил старец.

- Ещё ничего, но кое с кем сейчас случится.

- Да расскажи ты толком, – попросил Хорсин.

- Вот этот, – Соколов указал на Овсеньева, – работал у меня в доме садовником. До весны. Как только потеплело, обокрал и сбежал.

Старец позвал Овсеньева:

- Подойди, Алексей.

- Бить будут, – засомневался тот.

- Без моего ведома не тронут.

Овсеньев подошёл.

- Правда? – строго спросил Хорсин.

- Правда, – тихо сознался Алексей.

- Много взял? – продолжал отставной капитан.

- Очень много. Телевизор, шубу, инструмент всякий и полторы тысячи долларов, – уже ничего не скрывал Овсеньев.

- Так? – спросил Лука Соколова.

- Думаю, правда, – ответил Борис, – лично я только телевизор помню.

- Как это? Даже жена пропажу шубы не заметила? – удивился Хорсин.

- Разве всё запомнишь? Могла подумать, что в гостях забыла.

Овсеньев стоял ни жив, ни мёртв.

- Куда дел? – строго спросил Хорсин.

- Пропил, куда ещё… – вздохнул Алексей.

Баннику разговор становился не интересным.

- Забудь, Борис, – сказал он.

- Да мне что… боюсь, чтобы вас не обокрал, – ответил Соколов.

Старец повернулся к отшельникам.

- Объясняю один раз. Ваша прошлая жизнь здесь не имеет значения. В скит принимаем всех. Он для того и построен.

- Для чего построен? – не понял Дмитрий Сирин.

- Грехи списывать. Построен для отказа от мира. Значит и от прошлого каждого отшельника. Скит – это черта между прошлым и будущим. Молитвой смываете накопившийся за жизнь мусор, и устремляете взоры к вечности. Алексей, ты сейчас проси прощения.

- Да не нужно, – остановил его Соколов. – Если подумать, по сравнению со мной ты ангел небесный. Что-то я Игоря не вижу? Велесовские булочки есть?

Овсеньев даже подпрыгнул от нетерпения.

- Будут булочки! Сейчас будут. Опара стоит. Сорок минут! – и умчался на кухню.

- Игорь в затворе, – объяснил Соколову Банник.

- Навестить можно? – спросил Борис.

- Пойдём, – позвал его Банник, – только свою охрану из вертолёта выпусти, а то сидят, как в темнице.

 

Щурясь от солнца, Игорь Велесов вышел из землянки и поздоровался с Соколовым. Он был не умыт, в бороде виднелись хлебные крошки.

- Эко тебя, брат, упекли, – пожалел его Борис. – Наказание?

- Осмысление, – ответил затворник. – Я здесь всего несколько дней, но скажу, что передать ощущения вряд ли удастся. Совершенно новый опыт.

- Не понимаю, – развёл руки в стороны Соколов.

Баннику был интересен их разговор.

- Попробуй объяснить, – сказал он Велесову. – А ты, Борис, слушай, и помни, что из тысячи вырытых по лесам землянок только в одной приживаются. Большинству людей это не по силам.

Велесов задумчиво посмотрел в сторону леса.

- Голод, темнота, одиночество и молитвы очень быстро меняют человека. Сейчас, Боря, главный процесс происходит в моей голове. Давай отложим разговор на более позднее время. Сейчас я ещё не готов, – сказал он и вернулся в землянку.

 

Банник и Соколов пошли в комнату приёма.

- Зачем звал, старец? – спросил Борис, усевшись на топчане.

- Требуется твоя помощь.

- Чем могу...

- Мите Сирину нужны документы.

- Левые? – деловито уточнил Соколов.

- Господи! Борис, что ты такое говоришь?! Нужно осторожно проверить, как обстоят дела Сирина в Москве, в какой стадии находится его уголовное дело, и, если можно, найти или восстановить документы.

- Не вопрос, старец. Сделаем. Пусть пишет исходные данные.

Банник спросил о Михаиле Соколове.

- Как дела у брата?

- Точно по предсказанию. Бузил на площади, неделю назад сбежал в Лондон. Ко мне у власти претензий нет. Деталей не знаю, – просто, словно говорит об обыденных вещах, ответил Борис.

- Ты за него не переживай, нынешние действия – они к лучшему, точно знаю.

- Я, старец, не пойму, к чему весь этот театр? Несерьёзно как-то.

- Не наше, Борис, дело. Там, – старец кивнул головой в западную сторону, – лучше знают. Задание партии, как говорили раньше.

- Ну ладно,… – согласился Борис и посмотрел в окно.

По скиту ходили близнецы-монахи. Одинаковые новые рясы делали отшельников похожими друг на друга. Возле кухни бойцы отряда охраны Соколова ели монастырскую сдобу, которую Овсеньев разложил для них на небольшом столике. Сам Алексей, путаясь в непривычной одежде, спешил к комнате приёма с подносом парующих булочек в руках.

- Прошу вас, – поставил поднос перед Соколовым и Банником.

Борис взял булочку и уловил всё ещё виноватый взгляд Овсеньева.

- Да не страдай ты. Так устроен мир – каждый ворует в меру своих способностей. Лучше скажи, Лёшка, вот ты сегодня одел рясу – это что-то меняет?

- Это меняет мысли, – улыбнувшись, ответил Овсеньев, – да и бить человека в рясе не станут.

Алексей вышел. Соколов спросил Луку:

- Как думаешь, он будет воровать или нет?

- Не будет, Боря. Конечно, если выдержит и останется.

- Может не выдержать?

- Сейчас у нас два десятка послушников, к Рождеству останется от силы человек десять. Кров и харч – это ещё не всё. Для мужика в расцвете сил главное препятствие в отшельничестве – склонность к размножению. Именно её нечистый более прочего использует, чтобы отвратить человека от Господа. Задачи, они ведь тоже разные. Большинству дано продолжить цепочку, некоторым – указать этой цепочке направление. Останутся только те, кто сможет совладать с половыми инстинктами, а это особый талант. Так что, материальные ценности отходят на второй план. Мы здесь, как когда-то космонавты в звёздном городке – на полном народном обеспечении, исчезает потребность в воровстве.

- Народу это зачем?

- Народ жаждет вестей о том, что явно бессмысленная человеческая жизнь в преддверии вечности обретает смысл. За чем люди идут в скит? Что хотят услышать или увидеть? Только одно – обрести надежду, что там, – Банник поднял палец вверх, – действительно что-то есть. За это и платят. Ведь денег-то мы не просим, сами несут. Здесь люди на собственные сбережения строят для себя окно в вечность. Портал, если хочешь по-современному.

Соколов тоже поднял указательный палец к небу за потолком.

- А оно там действительно есть?

- Боря, ты когда-нибудь видел по-настоящему вещий сон?

- Видел.

- Точно?

- Сто процентов.

- Значит, есть! Если бы там, – палец старца снова поднялся к потолку, – ничего не было, то ты бы сейчас здесь не сидел.

 

* * *

Через несколько дней после визита Соколова утром за воротами скита послышалось сопровождаемое звуками бубна и колокольчиков пение:

Харе Кришна Харе Кришна

Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама

Рама Рама Харе Харе…

 

Выходя из землянки, Лука увидел Игоря Велесова.

- Старец, думаю, ты не знаком с особенностями учения Кришны, можно я к ним выйду? – спросил Игорь.

- Вернись к молитвам, брат Николай, – остудил его пыл Банник.

- Могу быть полезным.

- Бегом в землянку, я тебе сказал!

Велесов нехотя направился к двери.

- Они могут применить силу? – вдогонку спросил Лука.

- Нет. Эти спокойные. Просто попытаются направить народ на путь сознания Кришны, – пересекая порог, ответил Игорь.

Ожидая Банника под пятиствольной сосной собрались все обитатели скита. В руках Хорсина, Сирина и Овсеньева были автоматы Калашникова. Рядом с Дмитрием стояла Берислава.

- С кем воевать собрались? – спросил старец.

- Так это… – поют, – ответил Николай Хорсин.

- Ну и вы пойте. Автоматы зачем?

- А если?..

- Спрячь оружие, брат Василий.

- Как скажешь.

Лука внимательно посмотрел на девушку.

- Берислава, перед уходом обязательно зайди ко мне.

 

За воротами в центре толпы пришедших к старцу людей пели и танцевали последователи учения Кришны. Банник вошёл в круг, вознёс руки к небу и тоже стал пританцовывать.

- Харе Кришна, Харе Рама, – как ни в чём не бывало, запел он.

Среди людей в ярких оранжевых одеждах ряса невысокого щуплого Банника выглядела комично.

- Ты смеёшься над нами, человек в чёрной одежде? – остановившись, спросил один из кришнаитов.

- Нет, – односложно ответил Лука.

- В таком случае, разреши одеть тебя в цвета Вайшнавы.

- Пожалуйста.

- Сними рясу.

- Э нет, ребята, одевайте поверх того, что уже есть. Поди, привычные.

После нескольких минут раздумий на плечи Банника всё же накинули оранжевый плащ.

- Что петь? – деловито спросил Лука.

- Ты хочешь следовать Кришне, преображённый?

- Я хочу увидеть то, что видите вы во время воссоединения с Богом.

- Кто сказал тебе, что мы видим Бога? Мы верим, что даже один звук Святого Имени способен поменять людей к лучшему.

- Ну, так и я о том же. Или мне запрещено его произносить?

Кришнаиты образовали круг. На плечо Банника легла рука стоящего за ним человека, рука Луки торжественно выложилась на плечо переднего. Старец крикнул наблюдающим за развитием ситуации обычным посетителям скита:

- Присоединяйтесь, православные!

- Танцуют все! – смеясь, поддержал его Алексей Овсеньев, и начал формировать большой круг из прихожан.

Многоголосым хором мантра «Харе Кришна» понеслась над малокорюковским лесом. Тоненький голосок Банника растворился в более сильных и зычных голосах. Даже звук бубна не был различим.

Петр Полещук старательно пропел последнее «Харе Рама» и в наступившей за ней тишине прозвучал его голос:

- Херня какая-то! Такое и дурак споёт. Вот песня, так песня, – Пётр вышел из круга, приосанился, и запел красивым бархатным баритоном:

Ой, полным полна моя коробушка, есть и ситцы и парча…

 

К его баритону присоединился бас Николая Хорсина:

Пожалей, душа-зазнобушка, молодецкого плеча…

 

И грянула «Коробушка» в добрых три сотни удалых русских голосов.

 

После пения один из последователей Кришны спросил:

- Кажется, вы нас не любите?

- Понимаешь, дружок, – ответил ему Хорсин, – был бы ты индийской национальности, мы бы тебя, может быть, и уважали. Но ты же наш, рязанский или вологодский, хоть и ряженый. За что тебя такого любить, если свою веру ты предал, и какой-то кришне песни поёшь? Ты поёшь, другой талдычит, что Америка лучше Родины. А нам, выходит, соглашаться? Во! – Николай сунул под нос кришнаита здоровенный кукиш. – Это тебе наш ответ и наша любовь. И запомни, предателей нигде не любят. Ты на одежду свою посмотри, она явно не для наших морозов.

- Вы закодированы попами и телевизором, – ответил кришнаит.

Хорсин сложил пальцы правой руки в огромный кулак.

- Ща последние мозги поотбиваю! Подобрали подолы, и вон отседова!

Банник поднял руку:

- Не кипятись, брат Василий. А вы, господа-товарищи, идите в столовую скита, там брат Алексей вас покормит на дорогу. Или можете пожить у нас некоторое время. Не знаю, почему ваше понятие Бога отличается от нашего, но уже то хорошо, что хоть во что-то верите.

Кришнаиты после недолгого совещания отказались от обеда и направились к просеке.

- Одного не пойму, зачем они сюда припёрлись? – спросил Пётр Полещук.

- Просто поставь себя на место главы секты. Им нужно расти и развиваться. За душами приходили, – ответил Банник.

- Почему мы их просто не прогнали?

- Это лишнее. Гонения укрепляют веру. Посмеялись, да и всё тут. Они нам не конкуренты. Впредь не появятся.

- А я одно время на собрания движения Анастасии ходил, – тихо сказал Дмитрий Сирин, глядя им вслед.

- Кто такие? – спросил Хорсин.

- Звенящие Кедры, – объяснил Банник, – берёзкам поклоняются, и верят, что они живые. Да ты их, может, видел. В городских парках часто стоят, уткнувшись лбами в деревья – силы набираются.

- В парках на патрулировании в своё время был, такого насмотрелся… думаю, среди прочих и Анастасии под кустами встречались, – прямолинейно ответил отставной капитан.

- Той не видел, – рассердился Сирин, – ей хочется верить. Точно говорю, деревья живые, сам чувствовал.

- И мыши не мёртвые, ещё в них лбом упрись, – посоветовал Лука.

 

После приёма, держа в руке небольшой свёрток, Банник подошёл к Дмитрию и Бериславе, которые ворковали у тройной скалы на берегу озера.

- Ты сейчас домой собираешься? – спросил он девушку.

- Да.

- Возьми это и передай Полещукам, – протянул свёрток, в дороге можешь развернуть, если что.

Девушка взяла передачу, поцеловала Дмитрия в щёку и ушла.

Сирин подозрительно посмотрел на Банника.

- Что за передачи, старец? Пётр ушёл всего несколько минут назад.

- Ничего от вас не скроешь. Там бинт и зелёнка. На подходе к Малым Корюкам Берислава порежет ногу.

Услышав, Дмитрий побежал за девушкой.

- Стой! – остановил его Лука. – Изменить нельзя. Можно только ухудшить. Сейчас вмешаешься, и вместо царапины случится перелом.

- Хоть рядом буду, – взмолился Сирин.

- Нельзя, – остался непреклонным старец.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с самодельной иконой. Как всегда, он вслух задавал вопросы, икона отвечала внезапно возникшей мыслью.

- Господи, мы тут днём говорили, и вот что хочу спросить.

- Спрашивай, Лука.

- Деревья живые или нет?

- Живые.

- Как это понять, Господи?

- Ничего понимать не нужно, живые и всё.

- Они нас видят и слышат, Господи?

- Нет.

- А мы их? – увлёкшись предметом беседы, Лука забыл проявлять должное почтение, и не произнёс слова «Господи».

- Что «мы их», Лука? Видите? Ты в своём уме?

- Трудно правильно спросить. Наблюдаем ли мы их жизнь? Кажется так, Господи.

- Что сам думаешь?

- Думаю, наблюдаем, Господи.

- Ничего вы не видите и не слышите. Тут дело во времени. Для всего созданного мною на Земле дан разный отсчёт, но все органические предметы являются воодушевлёнными, конечно, за исключением тех, что человек производит своими руками, они обмениваются информацией и имеют чувства. Камни тоже живые, но секунда в их понимании для вас исчисляется веками.

- Господи, как они воспринимают нас?

- Никак не воспринимают, Лука. Они вас попросту не видят. Ваша скорость летоисчисления для них как ветер. Для камней вы всего лишь мелькающий и разрушающий фон. Ветер ведь тоже живой, и в нем происходят многие события, но его столетия заключены в одной вашей секунде.

- Господи, в таком случае не совсем понятно с деревьями. Их жизнь даже короче нашей.

- Снова неправильно. Одно отдельное дерево не является самостоятельным организмом. Организм – это даже не корневая система, организм – это весь лес. Кстати, его понятие времени состоит между вашим и каменным. Поэтому вы можете наблюдать его отдельные проявления.

- Господи, значит слова «каменный век» имеют другое значение?

- Не сходи с ума, Лука. Все ваши слова имеют именно то значение, которое вы в них вложили.

- Как быть с тем, что многие поклоняются деревьям и ищут в них Тебя, Господи?

- Это даже хуже, чем вам поклоняться друг другу, Лука. Во всех моих созданиях есть часть меня, но в человеке эта часть преобладает. Человек – единственное существо, которому дана моя главная возможность – умение творить. Вы можете создать абсолютно всё. И дерево тоже. Какое тут может быть ему поклонение? Спи уже.

Банник послушно уснул.

 

* * *

Алексей Овсеньев в сопровождении молодого задумчивого послушника пришёл в деревню за покупками. Посетители скита привозили почти всё для безбедной жизни, но всегда забывали о хозяйственных мелочах. За спичками, солью, приправами и прочими мелкими, но крайне необходимыми вещами, приходилось ходить в сельмаг.

Сидя на ефремовской лавочке, Вит Шарыгин наблюдал за монахами.

Когда, перекинув котомки через плечи, отшельники проходили мимо токарной мастерской, он заговорил:

- Бог в помощь, православные.

- Спаси Господи, – ответил, успевший выучить монашеский образ речи, Овсеньев.

- Тяжело в лесу живётся?

- Не хуже, чем здесь.

- А если все к вам переедут, кто продуктами снабжать будет?

Монахи поставили котомки на землю.

- Все не переедут, – ответил Алексей.

- Откуда знаешь?

- Из тех, что пришли со мной, осталось двенадцать человек. Вот, Вовка, – Овсеньев указал на молодого послушника, – и ещё одиннадцать.

- Почему ушли?

- У нас дисциплина хуже, чем в армии.

- Почему вы не уходите?

- В армии тоже добровольцы есть.

- А серьёзно?

- Без Бога в душе у нас жить не станешь.

- Что мешает жить среди людей, и верить?

- Иди к нам, сам поймёшь.

- Спасибо, нет. У вас все верят или есть такие, что ради харчей притворяются?

- Все. Даже Мухтар.

- Точно?

- Сто процентов.

- А случись нападение, не отречётесь?

- Уже пытались. Я не застал, старшие говорят, проучили так, что впредь не сунутся.

- Слышал, к вам приходили кришнаиты?

- Как пришли, так и ушли. В цирке им выступать со своими хороводами. Эти нам не соперники.

- Выходит, соперничество всё-таки есть?

- Не у нас. В миру хватает идиотов. Пусть хоть тысяча приходит. Если проживут рядом со старцем несколько дней, добрая половина примут православие.

- Откуда такая убеждённость? Понимаю Банника – у него дар. А у тебя что? Чужие слова?

- К чему ведёшь?

Шарыгин встал с лавочки.

- Ни к чему я не веду. Просто пытаюсь вас понять.

- Понял?

- Нет.

- И не поймёшь. Ещё в прошлом году на месте скита рос бурьян, а я на паперти стоял, и воровал, что ни попадя. Вспомнить страшно.

За время беседы молодой послушник, которого Овсеньев назвал Вовкой, не сказал ни слова.

 

Простившись с отшельниками, Вит направился к офису. Увидев Ивана Коржакова, спросил:

- Как идёт строительство туристических объектов?

- Движется нормально, – ответил Иван.

- Когда запустим?

- Месяца через два.

- А быстрее?

- Месяц-полтора точно понадобится.

- Что там сейчас?

- Готовы срубы, приступили к кровельным работам.

- Когда закончат крыть, от непогоды можно будет укрыться?

- Летом, вполне.

- Значит так, Иван. Загрузи трактор солью, спичками, крупой, постным маслом, консервами, запасом предметов первой необходимости, бочками с бензином и дизельным топливом, да и развези это по срубам.

- Зачем? – не понял Коржаков.

- Позже узнаешь.

 

Дома Шарыгин раскрыл ноутбук, и долго сидел над ним, ничего не делая. Наконец, решился и отправил сообщение: «Я готов. Направляйте инспекторов».

 

На следующий день в кабельном телевидении Малых Корюк исчезли две трети каналов.

 

 

Глава вторая

Геройская смерть Ивана Смирнова

 

Утром Лука выбежал из ворот скита.

- Кто на машине? – крикнул он.

Отозвались несколько человек.

- Хорсин, Сирин, отец Яков и Овсеньев – за мной! – скомандовал старец и, подобрав рясу, побежал к просеке.

Те, кого он назвал, без рассуждений последовали за ним.

 

* * *

Толкование норм уголовного законодательства в Малых Корюках происходило на основании местного непонимания федеральных законов. Написанные не для Сибири кодексы тут выглядели смешно и нелепо, но римское право именно в деревне нашло своё практическое применение: гражданин, имеющий иск, здесь всегда имел право призвать к ответу, без письменных заявлений.

Обычно, для совершения акта правосудия в нетяжких правонарушениях Кривонос призывал Николая Хорсина, а позже Вячеслава Вязового, которые являлись полномочными представителями карательных органов, Петра Полещука, как общественного обвинителя, самого правонарушителя, и представителей пострадавшей стороны. Роль участкового сводилась к тому, чтобы утаить от центральной власти сам факт преступления. Он присутствовал на допросе обвиняемого, и незаметно исчезал перед началом физической части восстановления справедливости.

За тяжкие преступления наказывали соответственно содеянному. Здесь роль полиции заключалась в защите не пострадавшего, но преступника, и немедленному препровождению оного в Прищепинский райотдел, что удавалось далеко не всегда. Обычно убийца или насильник, если не успевал вовремя сбежать из деревни, старался не рисковать жизнью, и быстро оформить явку с повинной. После этого на него одевались затёртые наручники довоенного образца, и они с участковым на мотоцикле или на санях лесными дорогами старались уйти от погони. Иногда, за неимением времени приготовить транспортное средство, приходилось огородами бежать к лесу и пробираться в Прищепы пешим ходом.

Преступник оставался ждать суда в городе, а участковый возвращался к повседневным делам в деревню. Странно, но люди, которые ещё сутки назад гнались и готовы были убить преступника вместе с полицейским, по возвращению последнего даже не испытывали к нему неприязни. Мало того, участкового в деревне любили и уважали, потому что именно он, рискуя жизнью, спасал жителей Малых Корюк от совершения греха убийства, о котором малокорюковцы обычно забывали в порыве справедливого гнева.

Здесь была ещё одна причина народной любви: если справедливая кара все же настигала правонарушителя, то участковому приходилось прилагать немало усилий, дабы скрыть от начальства фамилии конкретных участников казни, и немалая часть мужского населения деревни оставалась на свободе, благодаря ему. Как такого не уважать?

 

* * *

В Малые Корюки нахлынуло тепло. Ожившая деревня освободилась от накопившейся за время смены сезонов грязи. Зазеленели огороды и выгоны. Расцвели деревья и цветы в палисадниках. Люди стали чаще улыбаться друг другу.

Миновав утопающие в зелени и цветах улицы, во двор Петра Полещука вошли двое серьёзных мужчин с портфелями в строгих тёмных костюмах. Старший – высокий мужчина с мешковатой фигурой и подстриженными седеющими усами – открыл канцелярский журнал, посмотрел в него и спросил:

- Пётр Полещук?

- Ну? – нехотя выговорил хозяин подворья.

- Налоговая полиция.

- А?

- На каком основании ведёте гостиничный бизнес?

- Что?

- Спрашиваю, почему не регистрируемся и не платим налоги?

Пётр упорно продолжал играть исконно русскую роль:

- Где?

- В… в доме, – не выдержал инспектор.

- Налоги?

- Ну не оброк же! Деньги с людей берёте?

- Не беру.

Из гостевой избы вышла городская женщина и обратилась к Полещуку:

- Петя, наша очередь подойдёт только дня через три, сегодня в скит не пойдём. Чем бы заняться?

- Вот! – обрадованно сказал усатый инспектор.

Его младший товарищ – невысокий, со шрамом через щеку – предъявил женщине удостоверение:

- Налоговая полиция. Какую плату взял с вас этот гражданин?

Женщина понимающе посмотрела на поникшего Петра и уверено соврала:

- Никакой.

- Уважаемая, укрывательство тоже преступление, – объяснил ей усатый.

- Оставьте меня в покое, – раздражённо ответила женщина и вернулась в избу.

- Сейчас остальных подговорит, – обращаясь к старшему, заметил инспектор со шрамом.

- Ничего, – успокоил его тот, – здесь, – похлопал правой рукой по портфелю, – хватит материалов. Одного посадим, другим неповадно будет.

Пётр Полещук хмуро смотрел в сторону.

- Что будем делать? – спросил усатый.

- Вам виднее.

- Имеем деловое предложение. Может, в избу пригласишь?

- Пошли.

 

Через полчаса, после долгого разговора с Витом Шарыгиным, торжественный и строгий Олег Ефремов вёл к зданию сельского совета толпу малокорюковцев. За его спиной уверено шагали Пётр Полещук с женой Ириной. Следом за ними женщины вели связанных и растрёпанных инспекторов. Под глазом усатого наливался кровью свежий синяк. На месте галстука у инспектора со шрамом, над дырой в рубахе свисал оторванный воротник. Портфелей и головных уборов не было. За ними, крича и ругаясь, спешили почти все жители деревни.

На крыльцо сельсовета вышел Вячеслав Вязовой. Новые капитанские погоны украшали его китель. Лицо хранило следы вчерашнего застолья – накануне вечером они с Николаем Кривоносом приливали четвёртую звезду.

Кривонос уже знал о беспорядках, направил к народу жену Марию, чтобы не оставаться в стороне, а сам, до поры, решил держаться поодаль, и подошёл к месту событий только после появления участкового.

- Что случилось? – лишь бы не молчать, спросил Вязовой.

Ответил Полещук:

- Налоговые инспекторы нам предлагают «крышу».

- Подожди, Петя, – лишил его слова Ефремов, – тут определиться надобно. Власти, вы за кого?

- В каком смысле? – начал тянуть время Кривонос.

- Вы с народом или против?

Оба варианта ответа не сулили ничего хорошего, новоиспечённый капитан попросил подробностей:

- Дядь Петь, ты толком расскажи.

- Да вот, пришли эти два проходимца, и сказали, что я деньги с жильцов беру.

- А ты не берёшь? – хитро спросил полицейский.

- Беру, – просто ответил Пётр.

- Объясни.

- Славик, дело не в том, – влез в разговор Ефремов.

- Говорю же, расскажите, – взмолился Вязовой.

- Они предложили решить вопрос на месте, и впредь платить по пять тысяч в месяц со двора за то, что работаем без регистрации.

За спиной Полещука раздались возмущённые крики.

- Убить сволочей!

- Решить по-сибирски!

- Судить гадов!

Услышав предложение судить, инспекторы, не понимая его настоящей сути, с надеждой посмотрели на участкового, а он, зная местные порядки, не осознавал своих дальнейших действий.

Со стороны леса вылетел микроавтобус, и, взвизгнув тормозами, уткнулся передним бампером в металлическую планку с полукруглым поручнем для чистки обуви у сельсовета. Из него вышли Банник, Хорсин, отец Яков, Сирин и Овсеньев.

- Люди, остановитесь! – приказал старец.

На площади воцарилось молчание.

- Примите пленных, – сказал Лука отшельникам.

Монахи, отодвинув баб, взяли инспекторов под охрану. Банник обратился к Полещуку:

- Рассказывай, Пётр.

Тот быстро пересказал суть народных волнений. Выслушав, старец подошёл к инспекторам.

- Правда?

- Нет, – соврал усатый.

На этом слове Олег Ефремов взял у одной из баб палку, и сильно ударил его по плечам.

- Правда, – тут же сознался инспектор.

- Чистосердечное признание напишете? – спросил Банник.

Над толпой угрожающе поднялось несколько десятков кольев.

- Напишем, – нехотя согласился инспектор.

Капитан Вязовой поднял руку:

- В данной ситуации оно не будет иметь юридической силы. Завтра в деревню может прибыть отряд спецназначения. Добром не кончится.

- Всякому лихоимцу а-а-анафема, – вдруг запел отец Яков.

- Закрой рот! – остановил его проклятие Лука, и обратился к участковому: – Пусть пишут, а я пока с народом поговорю.

- Ведите их в сельсовет, – скомандовал Вязовой.

- Э, нет, – не согласился Олег Ефремов, – пускай здесь пишут.

Из здания сельского совета вынесли стол и три стула. Инспекторов усадили на них, напротив сел участковый и положил на стол стандартные листы с авторучками. За спинами налоговиков стали бабы с палками.

- Как начинать? – спросил усатый.

Капитан Вязовой ткнул пальцем в лист.

- Пиши: я – такой-то. Укажи паспортные данные и должность. С таким-то – его паспорт и должность. Ты поступай так же, – подсказал участковый инспектору со шрамом. – Дальше оба пишите такие слова: составили предварительный сговор, направленный на совершение преступления, предусмотренного частью пятой статьи двести девяностой Уголовного кодекса Российской Федерации, по признаку организованной группы, повторности и вымогательства. Такого-то числа, такого-то месяца и года, прибыли в деревню Малые Корюки с целью… – дальше по теме.

- Подожди, – угрожающе занёс над головой инспектора палку Ефремов, – вот тут, – ткнул пальцем в лист, – обязательно укажи, кто вас сюда послал.

- С инспекцией? – тихо спросил усатый.

- За взятками, – пояснил Ефремов, – с кем делитесь, пиши.

- Мы сами…

Палка ударила по столу.

 

После того, как капитан Вязовой увёз избитых и перепуганных инспекторов в Прищепы, Николай Кривонос обратился к людям:

- Что делать будем? – спросил он.

- Ждать, – за всех ответил Пётр Полещук.

- Смотри, дождёшься, – злобно заявил Олег Ефремов.

- А по-твоему как? – обратился к нему Кривонос.

- Нужно готовиться, – предложил Ефремов.

- Господи, к чему?! – взмолился председатель.

- К обороне. Через несколько дней здесь вся районная милиция будет, – закричал на него токарь.

- Он прав, – неожиданно поддержал его Лука, – нескольких человек обязательно арестуют, и осудят за самосуд и сопротивление властям. Мало не покажется.

Кривонос опешил.

- Не с милицией же воевать? Да и явку с повинной они написали.

- Знаешь, куда её в районе засунут? Тараканы вы безмозглые, – спокойно сказал Ефремов, развернулся и зашагал прочь.

- Подожди, Олег, – остановил его Банник, – по одному вас точно всех пересажают. Давайте и правда, всем миром составим план. В первую очередь, приезжих нужно немедленно переселить к нам в общежитие скита, там человек пятьдесят-семьдесят свободно поместятся. Конечно, кто пожелает остаться.

Николай Кривонос не разделял боевого настроя.

- Ладно бы правы были, – сказал он.

- А мы неправы? – вопросом ответил Ефремов.

- Налоги платили?

- Да кто ж знал? – развёл руки Пётр Полещук. – Оно как-то само собой получилось.

Кривонос рассердился:

- Тебе бы, Петя, вообще молчать. С кого началось?

- Я виноват, что меня выбрали? Чем от соседей отличаюсь? Эти сволочи приезжали не за налогами, а данью обложить.

Ефремов закричал издали:

- Ну так давайте платить и пресмыкаться.

 

К вечеру вернулся Вячеслав Вязовой. Толпа всё ещё не разошлась. Отшельники готовили приезжих к переходу. Несколько человек, дождавшись автобуса, разъехались по домам.

- Хреновое, мужики, дело, – сказал капитан, – инспекторы легли в больницу. У одного сотрясение мозга, второму вы поломали рёбра. У меня приказ арестовать виновных.

- Смотри, чтобы самого не арестовали, – посоветовал ему Олег Ефремов.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с самодельной иконой.

- Господи, я снова о законах роста и изменений.

- Спрашивай.

- Мне бы, Господи, план мероприятий услышать, а то сомнения одолевают.

- Лука, к этому ты не готов. Да и плана у меня быть не может. Есть только конечная цель. События каждого отдельного дня, года или столетия происходят в зависимости от ваших действий.

- Господи, почему слова измена и изменения происходят из одного корня?

- Не без того, Лука. Построение нового предусматривает измену старому, но это всё-таки рост.

- Здесь вообще полный бред получается: измена начало прогресса. А если изменили Тебе, Господи?

- Не ломай, Лука, голову. Это всего лишь несовершенство языка. На Земле всё движется к совершенству. Понимаешь, ещё только движется. Совершенство – впереди. Сегодня его нет ни в чём.

- Скажи мне, Господи, у нас свой собственный путь или мы шагаем в колонне?

- Лука, у нас – это у кого?

- У страны, Господи.

- Не совсем, Лука. Даже самая выдающаяся черешня растёт по общим принципам. Ты снова не можешь сформулировать вопрос.

- Меня мучают детали, Господи.

- Спрашивай.

- Отмена крепостного права на Руси практически совпала с отменой рабства в Соединённых Штатах. Случайно, Господи?

- Говори дальше.

- Следующее. Наша голодовка двадцать девятого – тридцать третьего годов у них происходила точно в то же время, и называлась Великой Депрессией. А, Господи?

- Дальше.

- Наша хрущёвская оттепель у американцев случилась в тех же шестидесятых, и называлась движением хиппи. Господи, это я только навскидку вспомнил, а если глубже копнуть? Странные совпадения. Очень странные. Как по сценарию. Кто автор? Не мировым же правительством это объяснить?

- А ты, Лука, уверен, что мирового правительства нет?

- Уверен, Господи.

- Это хорошо, что уверен. Но оно есть.

- Да неужели, Господи?

- Ты не веришь Богу, Лука?

Банник испуганно перекрестился:

- Спаси и сохрани! Верую, Господи! Какое оно, мировое правительство?

- Сам не понял?

- Нет, Господи.

- Мировое правительство – это я. Подумай, если на каждого человека из всех ваших миллиардов у меня достаёт внимания и руководства, то может ли быть, чтобы огромные страны развивались сами по себе в хаосе?

- Думаю, Господи, не может.

- Правильно думаешь. На Земле есть две великие державы, которые всегда будут иметь равные шансы при равных условиях. Что даётся одной, то – и другой.

- Кто победит, Господи?

- Об этом ты уже спрашивал, Лука. Может быть, победите вы, может – они, возможен и третий вариант – придёте к цели вместе.

- Господи, ты мировое правительство, управь правильно, к чему соперничество?

- Нельзя, Лука. Вспомни, именно от этого отказался мой сын в пустыне во время искушений. Должны сами. Повторяю, я даю предпосылки, действия – выбор человечества. Верьте, и всё будет правильно. Вера очень важна. Если бы не церкви по всей вашей земле, страны уже и в помине бы не было.

- Скорее бы, Господи, – засыпая, пробормотал Банник.

 

* * *

Утром в безветрии необычайно пели птицы. Дмитрию Сирину не спалось. Он лежал, слушал пение, и ему казалось, что в мире нет ничего более важного, нежели эти затейливые переливистые звуки. Выйдя на улицу, инок миновал ворота скита и замер на краю леса, стараясь ничем не нарушить утреннюю идиллию.

- Очаровывает? – внезапно раздался тихий голос Банника за его спиной.

Дмитрий ничего не ответил, лишь утвердительно кивнул головой.

- Помнишь, я обещал познакомить тебя с лесным духом?

- Да.

- Иди за мной, – позвал старец, и направился в лес.

 

Выйдя на опушку, отшельники заметили непонятное движение в кустах. Вспоминая этот случай, Дмитрий готов был поклясться, что видел белого, как лунь старика в зарослях.

- Дальше иди сам, и ничего не бойся, – чуть слышно толкнул его в спину Лука.

Сирин сделал несколько неуверенных шагов.

Навстречу из кустов вышел огромный бурый медведь. Человек застыл. Медведь подошёл к нему, потёрся мордой об руку. Постояв некоторое время, он удовлетворённо рыкнул и убрался восвояси. Сирин облегчённо вздохнул, ему снова почудилось, что зарослями жимолости уходит не лесной зверь, но тот же белый старик.

- Митя, а ведь хозяин с тобой попрощался, – сказал, подошедший к нему Лука.

- Кажется, я никуда не собираюсь, – продолжая всматриваться в кусты, ответил Сирин.

- Когда приедет Берислава?

- Обещала сегодня.

- Ну и ладно.

- Я уезжаю?

- Уезжаешь.

- То, что хозяин попрощался, обозначает мой уход навсегда?

- Для него – да.

- Старец, мой дом – скит.

- Помимо дома, есть ещё и предназначение.

- Навсегда уезжаю?

- Вернёшься. Только после этого ты никогда уже не встретишь лесного духа.

- Почему?

- Потому что станешь частью святого духа.

- Старец, объясните, наконец…

- Скоро узнаешь.

Вдалеке над лесом послышался звук приближающегося вертолёта.

- Пойдём, Митя. Слышишь, Соколов летит?

 

Выпрыгнувший из вертолёта Борис Соколов поздоровался со старцем, подошёл к Сирину и протянул пакет:

- Держи документы, беглец.

Дмитрий взял пакет, развернул его и увидел свой паспорт, дипломы и остальные, скопившиеся на протяжении жизни, державные бумаги.

- Чудеса… – проговорил он.

- Чудеса были в лесу, здесь всё просто, – улыбнулся Банник, и обратился к Соколову: – Расскажи, Борис.

- Да ничего там нет. У Димы отжали бизнес и всё. Обычный расклад.

- А уголовное дело? – не веря своим ушам, спросил Сирин.

- После потери средств ты никому не нужен. Нет никакого дела, да и не было. Сплошной театр.

- Бухановский не возражал? – Сирин указал на пакет с документами.

- Червь навозный твой Бухановский, – засмеялся Соколов, – думаешь, у тебя забрали, а ему оставили?

- Ну, так с его же помощью…

- Дима, в бизнесе то, что даётся двоим, обычно не сохраняется после раздела. Жлобство ведёт к бедности. Компаньонам нужно идти дальше так, как начинали. Тем более что мистическое движение денег – прошу учесть, что другого в этом мире нет, – ещё никто толком не понял. Деньги – символ удачи, а удача необъяснима. Бухановского я нашёл на рынке в Беляево – моющими средствами в палатке, подлец, торговал.

- Торговал? – удивился Сирин. – А сейчас?

- Сейчас? Сейчас ты его можешь даже пощупать, – весело сказал Соколов, и махнул рукой в направлении вертолёта, из которого два охранника немедленно вывели связанного Бухановского.

Увидев виновника своих неприятностей, Дмитрий не знал, как себя вести. Бухановский молчал, догадываясь о продолжения событий, и ожидал самого страшного.

- Зачем ты его привёз? – наконец спросил Сирин.

- Думал, тебе захочется навести с ним полный расчёт.

Дмитрий задумчиво посмотрел на бывшего компаньона.

- Да нет, не хочу. Он был частью моей жизни, пусть идёт с миром.

- Правильно, Митя, – одобрил Банник.

- Как скажешь, – огорчился Соколов, и сделал брезгливый жест в направлении Бухановского.

Охранники повели его в лес. Через минуту оттуда стали слышны звуки ударов и жалобные вопли.

- Борис… – укоризненно сказал Банник.

- Ох уж эта доброта. Дай волю, он бы вас на куски порезал, – разочарованно вздохнул Соколов, и крикнул в сторону звуков: – Отпустите!

 

Старец отвёл Сирина в сторону.

- Что ты чувствуешь по отношению к Бериславе?

- Я в растерянности, старец. Не могу оставить скит и…

- Вот и славно, – не дал ему закончить Лука, – тебе, Митя, у нас отводится особая роль. Борис провёл необходимую работу, уже всё готово. Дождись Бериславу, и вертолётом летите в город. Сразу по прибытию зарегистрируйте брак, заявление два месяца как написано. После этого ты поступишь в духовную семинарию, отец Яков явно не наш человек. Быть тебе, Митя, отцом Дмитрием. А мы тут покопошимся немного, а потом такую церковь возведём, что умирать не захочется.

Дмитрий Сирин стоял и без слов слушал, как вершится его судьба.

 

* * *

Сидя на лавочке под столбом у токарной мастерской, Вит Шарыгин держал в руках скомканный пакет с непонятным предметом внутри. Он наставлял Олега Ефремова.

- Олег, мы должны быть готовы к приезду полиции, – глядя на бюст Калинина, говорил он.

- Думаешь, всё-таки приедут? – озвучил свою неуверенность деревенский токарь.

- Не сомневайся, появятся в ближайшее время.

- Что делать?

- Отстаивать свои права.

- Какие, нахер, права, Вит? Право бить налоговых инспекторов?

- Скажи, кто зачинщики?

Ефремов бросил камешек в дверь токарной мастерской.

- Кто, кто… Мы с Полещуком.

- И кого посадят первым?

- Да нас же.

- Оно тебе надо?

- Что делать?

Виту почудилось, будто Калинин улыбнулся.

- Держать оборону.

- Продержимся от силы сутки, посадят на всю жизнь.

- Думаешь, за налоговиков меньше будет?

- …Лет пять.

- В лучшем случае.

- Ну – восемь.

- Может, десять?

Ефремов вспылил:

- Сам понимаю!

- Это – в твоих-то годах…

Токарь опустил голову.

- Тут ты прав. После полтинника, – что восемь, что десять – всё едино.

- Будешь делать, как говорю, – не посадят.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

- Не убедительно звучит.

Вит поднялся с лавочки.

- Значит так. У нас в запасе имеется неделя времени. Начнём готовиться через три дня.

Ефремов вопросительно посмотрел на Шарыгина.

- Неделя? Это из каких таких источников?

- Сорока на хвосте принесла.

- Мне эта твоя сорока с первых дней не нравится. Точно, неделя?

- Точно. Семь дней. Сейчас начну по радио готовить деревню. Ты помогай в разговорах с мужиками.

- Деревню, Вит, ты так и не понял. В этом случае важно убедить баб, что посадят не только нас с Полещуком. Иначе, сами не выйдут и мужей не пустят.

 

Следующая передача радио «Дом снайпера» звучала так:

«Дорогие радиослушатели, что такое свобода? Отвечая на этот вопрос, гордый и уверенный в себе гражданин сразу укажет на отсутствие ограничений. В таком случае данное состояние, скорее всего, не понравится его соседям.

Неправильно считать свободой анархию. Отсюда вывод – сегодня абсолютная социологическая свобода невозможна. Свет нельзя считать свободным пока есть тени. Учитывая особенности нашего существования, данное понятие нужно разделить на свободу тела и свободу духа.

С телом просто: закон всемирного тяготения навсегда отменил его свободу – несвободна даже Луна на небе – потому, о теле мы говорить не станем.

Остаётся свобода духа. Здесь самые свободные в нашем мире – люди без определённого места жительства. Но нам это не подходит, бомжем нужно родиться – это особый талант.

 В нашем же случае советую стремиться к максимально возможной независимости от внешних источников.

Свобода – это состояние, в котором получение ненужных и неблагоприятных для вас результатов невозможно. И если правда, что умный человек найдёт выход из любой ситуации, а мудрый не попадёт в неё никогда, тогда свобода – это мудрость.

Свобода – это результат того, что вы полностью сориентировались в вашей жизни, во всех факторах, которые на неё влияют. 

Свобода – это наличие у вас действительно ценных результатов и отсутствие остальных. 

Может показаться удивительным, но когда вы по-настоящему свободны, тот, кто попытается нанести вам вред, не только не сможет этого сделать, но ещё и в ходе своих попыток будет создавать полезное для вас! 

Свобода – итог использования вами жизненных истин, то есть правил без исключений. Но это не приходит само собой. За свободу нужно бороться.

 Сегодня ночью я не спал и вспомнил больших сильных птиц, которые из-за привычки прятать головы в песок разучились летать. Это – страусы.

Сейчас я обращаюсь к нашим любимым женщинам. Скажите, они вам никого не напоминают?

Через несколько дней в Малые Корюки прибудет отряд полиции, и вы останетесь без мужиков. Как жить собираетесь? Может, хоть инвалидов вам заказать? Вчера, ввиду нашей конфликтной ситуации, на совещании в верхах решили Междурожье заселить кержаками. Учитесь креститься двумя перстами и обходиться без электричества. Советую, пока не поздно, продавать стиральные машины и телевизоры».

 

В Малых Корюках люди привыкли верить средствам массовой информации. Из шарыгинской радиопередачи запомнилась только последняя часть. Известие о приходе кержаков взбудоражило деревню больше, чем возможное появление отряда полиции.

 

Вечером Ефремов задал неминуемый вопрос:

- Вит, что за галиматья с кержаками?

- Народ верит? – в свою очередь поинтересовался Шарыгин.

- Удивительно, но верит.

- Отлично.

- Зачем это?

- Понимаешь, Олег, в защиту вас с Полещуком могут не выйти.

- Ну, так за своих мужиков пойдут.

- Уверен?

- Нет. Не все верят, что посадят многих.

- Вот я и нагнал жути. То да это, авось расшевелим. Если поднимется настоящая буча, о тебе убогом точно забудут.

 

Вечером в списке кабельного телевидения Малых Корюк добавились три канала. Первый незамысловато именовался – «7 канал». На заставке второго светился оранжевый овал с надписью «Новый день». Третий выходил в сельский эфир под названием «Euronews life». Два первых канала передавали обычные сводки российских новостей. Евроньюс показывал заграницу, особое внимание уделяя начавшемуся в те дни теннисному турниру «Уимблдон».

 

* * *

Утреннее солнце пронзило лучами Малые Корюки. Накануне прошёл дождь, земля дышала паром, пение птиц добавляло ей очарования. В такой час хорошо найти спрятавшийся под мокрым листом огурец, съесть его тут же на грядке, заняться каким-нибудь не очень важным земледельческим делом, думая о своём, и ожидая счастья. Погожее деревенское утро дарило возможность выйти в огород, и поверить в победу жизни, потому что сельские огороды – лучшее место для созерцания её вечного течения: череду расцветов и увяданий, на которые человек тратит весь свой век, там можно наблюдать в течение одного сезона.

 

Со стороны Прищеп показалась странная пешая процессия. Впереди, небрежно держа под мышкой псевдо-староверческую икону, шагал высокий белобородый человек. За ним, лениво беседуя, шли бородатые мужики с посохами в руках и бабы с туго запнутыми, по старинному обычаю, головами. Дойдя до дуба со сломленными Витом ветвями, передний, замедлив ход, поднял икону высоко над головой. Его спутники умолкли, приосанились, стали молчаливыми и торжественными.

Миновав последний поворот, процессия достигла площади перед Малокорюковским сельским советом, и остановилась.

 

- Нифига себе… – прошептал Олег Ефремов, сидя на лавочке рядом с Витом Шарыгиным.

- Думал, шучу? Вот они – кержаки, – спокойно сказал Вит, – сейчас начнётся.

- Бред какой-то, – не верил своим глазам Ефремов.

Внезапно из-за токарной мастерской вылетел Мухтар. Едва не опрокинув сидящих на лавочке людей, пёс устремился к староверам. Достигнув цели, он затормозил в метре от белобородого, опустил голову и угрожающе зарычал, стараясь остановить пришельцев. Белобородый испугано прикрылся иконой, но на собаку лик с почерневшей доски возымел обратное действие: увидев направленный на себя предмет, Мухтар окончательно взбесился и бросился на предводителя процессии. Белобородый упал. Икона отлетела в сторону. Несколько кержацких посохов ударили пса по спине.

- Фу, Мухтар, – раздался голос приближающегося к месту схватки Полещука.

После недолгой борьбы Петру удалось оттащить пса от рваной штанины белобородого.

- Сидите, как сонные, хоть верёвку дайте, зрители, ети его налево! – крикнул Полещук Ефремову и Шарыгину.

Мухтара привязали к столбу.

- Что нужно? – сердито спросил Пётр у успевшего подняться белобородого.

- Дык, прибыли на новое место жительства, – сердечно сообщил тот.

- Какое ещё жительство, убогие? – вмешался в разговор Ефремов.

- Переселили. Остальные отстали, скоро подойдут.

- Куда?

- Да, к вам же…

Полещук не верил своим ушам.

- Куда, к нам? Строиться собрались?

- Сказали – в готовые избы.

- А ну пошли отсюдова! – закричал Ефремов. – Нету здесь свободных домов.

- Сказали – скоро будут.

- Кто сказал? – попытался прояснить ситуацию Полещук.

- Начальники.

 

Через четверть часа малокорюковцы дружно били староверов. Ефремов крыл пришлых трёхэтажным матом. Влас Агеев умел в драке обходиться без слов, он «ухал» при каждом наносимом ударе, который обязательно валил неприятеля наземь. Юрий Фролов ужом извивался между дерущимися, и щедро раздавал короткие хлёсткие апперкоты. Коржаков рубил просеку в стане врага так же старательно, как жил и работал. Полещук был проще – он, стараясь не бить, не давал поверженным кержакам подняться на ноги.

Неравность сил привела к скорому окончанию схватки. Окровавленные и изорванные пришельцы под свист и гиканье бежали из деревни.

- Отпускай! Отпускай Мухтара! Пусть проводит, чтоб неповадно было, – закричал не участвовавшему в бою Виту Олег Ефремов.

Оставшись без неприятеля, малокорюковцы долго не могли успокоиться. Им желалось продолжить любимую сибирскую потеху, но было не с кем, а кулаки чесались…

- Да угомонитесь вы, – строго сказал Михаил Чернов.

- Ты, что ли, за кержаков? – угрожающе прогудел Влас Агеев, уже примеряясь к челюсти столяра.

- За дураков я, таких, как вы, придурошные, – невозмутимо отрезал Чернов. – Никак ударить собрался? И мои годы тебе не помеха?

- А я чё? Я ничё, – обмяк Влас.

- Побить побили, а о том не подумали, что икона-то у них не староверческая. Не чистое тут дело, ох, не чистое, – сказал Чернов.

- Откуда знаешь? – за всех спросил Иван Коржаков.

- Давно живу, всякого повидал.

- Может, и правда, не кержаки? – спросила одна из собравшихся поглазеть на драку баб.

- Ну а кто тогда? – крикнул на неё Ефремов.

- Да нет, кержаки, больше некому, – отбросил сомнения Фролов.

- Неужели власть может такое с нами сделать? – вздохнула Ирина Коробова.

- А ты думала, к медалям «за отвагу» представят? – съехидничал Ефремов.

- Мужики, что делать будем? – растерянно спросил Коржаков.

Вит уверено поднялся с лавочки и подошёл к малокорюковцам. 

- Два варианта. Либо сдаваться, либо отстаивать своё. Выбирайте.

- Разве можно победить? – засомневался Коржаков.

- Можно попытаться, – предложил Шарыгин.

- И к чему оно нас приведёт? – из-за спины Агеева крикнул Фролов.

- Вполне может случиться, что не к поражению, – загадочно проговорил Вит.

- Я верю, робяты сумлеваются, – попытался пошутить Ефремов, но шутку не поддержали.

- Господа, вы не всё знаете. Начните, и увидите, что произойдёт, – ещё более таинственно сказал Шарыгин. – Я тут кое с кем посоветовался, и так скажу: ситуация в стране накалена до предела. Не хватает искры. У нас много друзей и много врагов. Сейчас открою тайну. Особой опасности нет. Вернее, она есть, но не в действии. Настоящая беда для нас кроется в робости и трусости. Если не сдадимся, получим такую поддержку, что к нам никто не сунется. Прошу заметить. Помощь будет не военная, но информационная и финансовая. Через каких-нибудь полгода вы будете счастливы тем фактом, что не позволили налоговым инспекторам и кержакам сделать из вас покорное стадо.

Выслушав Вита, малокорюковцы долго молчали. Наконец Пётр Полещук сказал:

- Пойду, отвяжу Мухтара, – и направился к собаке.

Мухтар посмотрел на дорогу, по которой несколько минут назад бежали из деревни староверы, и не спеша потрусил в сторону скита.

 

* * *

Затихли Малые Корюки. Затихли, будто никогда не было шума и гама на площади перед сельским советом. Исчезло веселье из выкрученных улиц. Начерченные мелом квадраты для игры в классики напрасно ожидали запылённых сандаликов, а пёстрые бархотки напрасно цвели в палисадниках, людям было не до них. Люди – страшно подумать – говорили только в силу необходимости, и то – в полголоса. Люди прониклись ожиданием.

К началу войны в деревне обычно появлялись вши. Бывало, не успеет громкоговоритель на столбе прохрипеть об очередной лихой године, как малокорюковцы принимались чесать головы и тела. Воспетая многими окопная вошь незаслуженно затмила собой домашних военных вшей, но их появление предсказывало, что скоро не станет в деревне мужиков и лошадей, а непривычные к пахоте бабы запрягут в плуги яловых от непосильной работы коров, и выйдут на пашню – молоко имеет ценность, но хлеб в такой час важнее.

Если такая мелочь, как вошь, способна предсказать войну, то не трудно понять, что мелочей в жизни вообще не бывает, все события важны и за каждым следует что-то своё.

После войны, когда почтальоны перестанут прятать глаза, протягивая похоронку возле ворот очередной осиротевшей избы, когда отгремят бои, когда вырастут цветы и бурьяны на солдатских могилах, выжившие бойцы залечат раны, вернутся домой и станут дефицитом. Их ждёт награда любовью и востребованностью: после войны на десять баб приходится по одному мужику, что никак не отменяет потребность деревни в новых гражданах.

Обычно об этом заботится природа. Старики знают, что перед всякой большой войной в Малых Корюках рождаются преимущественно мальчики. Назревает вопрос: зачем? Неужели только для того, чтобы вырасти, достигнуть призывного возраста, дождаться новой войны, и умереть под очередным Ржевом или Потсдамом? Нет. Склонность к размножению лучше рассматривать на малых группах. Если посмотреть на многомиллионную страну, и не учитывать потребность в солдатах, будет не совсем понятно, зачем ей стремиться к увеличению своего населения? Ведь увеличение количества рабочих рук сводится на нет прибавлением голодных ртов. Чтобы осознать великую необходимость продолжения рода, нужно представить, что на земле осталась всего какая-нибудь сотня людей; и вопросы отпадут сами собой – в этом случае размножение станет их главной задачей. Мы играем на стороне жизни, и должны победить.

Поэтому, самый особенный, самый ненавистный нашему обонянию запах – запах человеческого тлена. Всё относимое к иному миру – от темноты до человеческих останков – в этом мире неприемлемо. Мы обязаны противиться любому упоминанию перехода на тот свет, ибо только избранные, коих в миллиардах живущих на земле можно сосчитать по пальцам, абсолютно уверены в его реальном существовании. Но и у них перед чертой обязательно возникает период сомнений и желания не уходить. Желания остаться хотя бы на миг, прожить ещё минуту. Пусть с болью в теле. Пусть на пропитанных старческим потом простынях. Пусть без всякой видимой цели. Но – жить. Ведь они знают – хочешь заслужить достойную смерть – береги жизнь, потому что именно она является тем самым ключом в руках святого Петра. Ключом к воротам рая.

В этот раз вши не появились, и мальчики рождались в обычной пропорции к девочкам, и не было ещё запаха смерти, но было предчувствие беды, которое никогда не приходило в Малые Корюки без скорых последствий.

 

* * *

Лука Банник грустил. Иноки относили его грусть к отъезду Дмитрия Сирина, но это было не так. Старец выходил за ворота и подолгу смотрел в сторону Малых Корюк, вздыхая и думая о чём-то неведомом.

- О чём грустишь? – спросил его Игорь Велесов.

Они сидели на лавочке возле новой землянки отшельника.

- Впереди испытания, Игорь, – ответил Лука.

- Николай, – напомнил Велесов о своём новом имени, – скоро буду на все зовы оборачиваться.

- Да, да – Николай.

- Что впереди, старец?

- Нехорошо будет.

- У нас?

- В основном в деревне, ну и нас, само собой, зацепит.

- Предупреди, если знаешь.

- Это, брат Николай, как с порезом ноги Бериславы – знаю, но ничего сделать не могу.

- Ну и к чему такое знание?

- Так бывает не всегда. Случается, могу воздействовать. Ещё до твоего прихода избу от пожара спас, многим изменил судьбу…

- Старец, а это, вообще, возможно?

- Изменить судьбу?

- Да.

- Как посмотреть. Честно сказать, не знаю.

Велесов вопросительно посмотрел на Луку.

- Я часто думаю об этом, – продолжал тот. – С одной стороны, вроде бы нельзя. С другой, – а что, если приход человека ко мне для важного жизненного поворота и есть его судьба? Я инструмент в руках Господа. Ты, кстати, тоже.

- Я? – удивился Велесов.

- Ты.

- Не чувствую предназначения.

- Я шестьдесят пять лет не чувствовал, потом прорвало. Знаешь, как необычно понимать, что внутри тебя сидит что-то такое, чего ни у кого нет?

- Дар?

- Дар. Он как грудная жаба. Ходишь, и себе на грудь смотришь. Кажется, даже место находишь, где сидит. Словно некая сущность в тебе поселилась.

- Интересно.

Банник внимательно посмотрел в глаза Велесова.

- Знаешь, зачем я тебе это говорю?

- Нет.

- Для того и в затвор послал. Понимаешь, Игорь, я предчувствую судьбу многих, но не свою. Честно скажу, не знаю, переживу ли я ближайшие несколько месяцев.

- А я? – напряжённо улыбнулся Игорь.

- Ты переживёшь, – просто, словно о чём-то не важном сообщил Лука.

- Спасибо, – серьёзно сказал Велесов.

- С ума сошёл? Я всего лишь предсказываю. Так вот, если что, ты должен будешь меня заменить. С хозяйством скита вполне справится Хорсин – с ним тоже ничего не случится. Твоя задача нести людям веру и являть чудеса.

- Являть чудеса? Куда мне, грешному… Дальше булочек и лхасского бреда ещё не ходил.

- Сомневаешься в моих словах?

- Нет, Лука, тебе я верю.

- Веришь, значит слушай. Ты – моя замена и направлен в затвор неспроста. Что бы ни случилось, сиди в своей землянке, и молись – будет надобность – само придёт. Поначалу говори людям первое, что придёт в голову, – это чаще всего правда. Позже научишься отличать настоящие пророчества, и приобретёшь уверенность. Если погибну, в мою землянку не переходи, землянка у каждого своя. Заберёшь самодельную икону – она в нашем скиту главная.

Велесов молча слушал.

- И последнее, – сказал Банник, – начиная с сегодняшнего дня Мухтара, от греха, нужно держать в вольере, на свободе пропадёт, не приведи Господи.

- Я причём? Хорсину с Овсеньевым скажи.

- Всем говорю.

Банник поднялся с лавочки, посмотрел на верхушки деревьев, окинул взглядом скит, сказал:

- Как знать, может оно к лучшему?

И ушёл.

Велесов поглядел ему вслед и остался на месте.

 

Николай Хорсин хлопотал по хозяйству.

- Молитвами святых, брат Василий, – поздоровался с ним Банник.

- Спаси Господи, – ответил завхоз.

- Свяжись с младшим Соколовым. Как можно быстрее, выпроси у него три тысячи комплектов монашеской одежды.

- Три тысячи?!

- Три тысячи.

- Зачем столько?

- Коля, сейчас наступает время, когда нужно не спрашивать, но делать. Веришь, что я больше тебя знаю?

- Верю.

- Значит, отправляйся в деревню и звони.

- Хорошо.

- И вот ещё что, пожалуй, купи себе мобильный телефон.

- Не понял.

- Не навсегда, всего лишь на время. Позже кому-нибудь подаришь.

- Старец, ты бы толком объяснил.

- Делай, что говорю.

 

* * *

Вечером Лука говорил с самодельной иконой.

- Господи, я изменяю судьбы людей или нет?

- Конечно, Лука, – прозвучало в ответ.

- Не мелок ли я для такого дела, Господи?

- В моих руках всё крупное, передо мной всё мелкое, не вам решать.

- Почему я, Господи?

- А почему не ты, Лука?

- Много достойных, Господи.

- Неправильно. Достойных проповедовать очень мало. Тебе бы в мысли людей заглянуть…

- Так у меня, Господи, до последнего времени их вовсе не было.

- Видишь, как праведно жил.

- Здесь я не понял, Господи. Праведность – это несовершение грехов или подвиг действием?

- Праведность, Лука, – это беспрестанное противление тёмным силам.

- Бездействием, Господи?

- Подвиг веры – это когда сатана тебя подталкивает к поступку или греховной мысли, а ты находишь силы противиться. Думаешь, спроста люди уходят в пустыню, и годами держат строгий пост? Праведники, осознавая, что их одолевают бесы, идут спасаться.

- Почему у меня всё было не так, Господи?

- Что сам думаешь?

- Как-то очень просто было. Приснился Лавр, царствие ему небесное, после этого случилась пара чудес – и вот я уже в скиту, где всё просто и радостно. Какой тут подвиг, Господи?

- Потому что ты здесь не для борьбы. Твоё предназначение – нести людям мир и счастье. Малые Корюки заслужили тебя верой и правдой. Для них ты – милость божья. Моя милость, Лука.

- Господи, а как же то, что скоро случится?

- Вспомни льдину.

- Вспомнил. Упала рядом со мной, Господи.

- Что изменилось в тот миг?

- Окончательно решил уходить из города, Господи.

- А не будь её?

- Может, и не ушёл бы, Господи. Так бы и бродил меж домов к зданию суда и обратно.

- Говори дальше.

- Ну и умер бы через некоторое время, может в муках, может без них, Господи.

- Видишь, какая полезная льдина упала перед тобой на асфальт.

- Кошечку жаль, Господи.

- Не без того, Лука.

- Господи, почему мои братья были очень несчастны, и умерли, не пройдя половины жизни?

- Это жертва. Ты вобрал в себя всю силу вашего рода. Забрал то, что принадлежало твоим ближним. Так назначено. О них можешь не беспокоиться. Благодаря тебе, братья находятся в хорошем месте.

- Они заложники, Господи? – ужаснулся своей догадке, Лука. – В смысле, если я согрешу и они ответят?

- Этого тебе не понять. Старайся оправдать жертву. А сейчас – спи.

Банник уснул. Во сне до самого утра об его ногу тёрлась трёхцветная живая, очень игривая кошка.

 

* * *

Дабы не быть застигнутыми врасплох, на сходке Малых Корюк решили выставить круглосуточный дозор. У бывшей избы деда Сидора, а ныне здания радиостанции «Дом снайпера», стали попеременно дежурить два мужика. На старой яблоне повесили отрезанную половину кислородного баллона, которая должна была в случае надобности бить тревогу, и именовалась колоколом.

 

В доме Олега Ефремова мужики чистили ружья.

На облупленной стене висел огромный телевизор. Он не вписывался в общую картину дома, как новые пластиковые окна нарушают гармонию древнего сооружения.

На экране шли новости канала Новый день. Внезапно один из репортажей привлёк внимание малокорюковцев. Вначале был крупный план на знакомую им икону пришельцев. Камера замерла на лике Богородицы, затем заскользила вниз по вытянутым рукам, и остановилась на благообразном лице белобородого предводителя кержаков. «Веруйте в Господа, люди добрые», – на весь мир сердечно сообщил он.

- Смотри, смотри, – закричал Влас Агеев, тыча пальцем в экран.

Мужики уставились на стену с телевизором, где уже Олег Ефремов с перекошенным злобой лицом кричал в камеру: «Отпускай! Отпускай Мухтара!». Неизвестный оператор снимал Ефремова от пояса, что придало его телевизионной копии агрессии и нелицеприятности.

- Глядите – я, – радостно крикнул токарь в избе.

- Ну не полудурок?! – возмутился Чернов.

Сразу после этого на экране Мухтар рвал предводителя староверов. Разговор малокорюковцев с кержаками Новый день упустил. После сцены с псом сразу дали съёмку момента драки, которую показали фрагментарно. Получилась предельно жуткая картина: местные мужики били староверов, которые падали и молили о пощаде. Почему-то камера полюбила Власа Агеева: ракурс на его лицо с побагровевшим шрамом занимал четверть репортажа. Особое внимание Новый день уделил стоящей в стороне от драки группе кержацких баб, которые тихо молились, вознося руки к небу, и проливали потоки слёз. Голоса за кадром не было, что позволяло зрителям составить собственное мнение о событиях в Малых Корюках.

Вит Шарыгин не смотрел репортаж, он наблюдал за реакцией мужиков на него.

- Это что же такое получается? – спросил Иван Коржаков. – Увидев людей с иконой, мы без разговоров натравили на них пса, а потом ни с того, ни с сего принялись их бить?

Юрий Фролов вскочил и пробежался по комнате.

- Вишь, как вывернули! – вскричал он. – Тот мудак говорил не – «веруйте в Господа, люди добрые», а – «прибыли на новое место».

- А я кричал отпустить Мухтара не до драки, а в самом конце, – погрозил телевизору Ефремов.

- Вопрос в том, кто снимал? – дал повод задуматься Михаил Чернов.

- Как понять, при современной технике? Может, со спутника? – предположил Коржаков.

- С какого ещё спутника?! Телевизора насмотрелся? Снимали точно с земли, – рассердился Ефремов.

- Мужики, у нас никаких корреспондентов не было, – снова пробежался по избе Фролов.

- Да хрен с ним, кто снимал. Главное, что брехня, – угрюмо сказал Влас Агеев.

Вит окинул взглядом мужиков, и спокойно сказал:

- Хозяев канала не волнует ложь это или правда. Они отрабатывают заказной материал. Прошу учесть, что миллионы телезрителей сейчас увидели не то, что было на самом деле, и сложили своё мнение о нас. Заметьте, не самое лучшее мнение.

- Получается, мы опозорились на всю страну? – ужаснулся Агеев.

- Нашёл время о репутации заботиться, – отмахнулся от него Чернов.

- Давайте посмотрим, что скажут на седьмом канале, – предложил Вит, и взял пульт в свои руки.

На экране высветилась больничная палата. Телекамера обшарила её, замерла на клёнах в оконном проёме, затем перешла на двух ужасно избитых мужчин, в которых малокорюковцы с трудом узнали знакомых налоговых инспекторов. Лиц почти не было, на их месте находилось сплошное сине-кровавое месиво.

- Ё-моё, они в гриме, – догадался Коржаков.

- Нас спас участковый, спасибо тебе отважный капитан, – чуть слышно прошептал инспектор в телевизоре.

- Как это случилось? – спросил молодой подвижный корреспондент в джинсовом костюме.

- Не знаю, – шептал в ответ инспектор, – мы только прибыли в деревню, не успели слова сказать, как толпа набросилась на нас.

- Седьмым каналом проведено журналистское расследование, – радостно сообщил корреспондент.

На экране возникла площадь перед малокорюковским сельским советом и страдальческое лицо отца Якова Прове.

После этого под звуки Кармины Бураны показали бьющую палкой инспекторов Ирину Полещук, Олега Ефремова, толпу орущих крестьян, драку с кержаками и их бегство из Малых Корюк.

- Потомки сосланных после Великой Отечественной войны в Сибирь фашистов захватили деревню, и изгнали всех православных людей из подконтрольной им территории, – на всю страну сообщил корреспондент.

- Вот это да… – прошептал Фролов.

- Поняли, почему у них была не староверческая, а обычная икона? – спросил Чернов.

Вит ткнул пальцем в пульт. На канале Евроньюс-Лайф шли он-лайн трансляции локальных конфликтов, после них начались репортажами о бизнесе и политике. Внезапно каменистый шотландский пейзаж сменился крупным планом на новые цеха малокорюковской фирмы «Сибирь-Развитие».

- В сибирской деревне Малые Корюки люди обратились к западным технологиям и системам управления. Местное население решило вырваться из покрывающей Сибирь тьмы, – сообщил диктор.

Дальше шёл объёмный материал об изменениях в Малых Корюках и репортажи о каких-то неведомых заброшенных сёлах. Сверкающие корпуса новых строений «Сибирь-Развития» сменялись на экране чужими полуразрушенными фермами, и полностью разрушенными элеваторами. Экран разделился на две половины. На первой пахал на лошади мужик в косоворотке, за которым наблюдал бурый медведь из-под сосны, на второй три импортных трактора, под взглядами довольных судьбой людей, бороздили поля Малых Корюк. Новые пластиковые окна деревни сравнивали с видом на ветхие оконные рамы с выбитыми стёклами где-то у предполагаемых соседей. Наконец на экране вновь появился диктор.

- Через восемь дней в конгрессе Соединённых Штатов рассмотрят вопрос о предоставлении Малым Корюкам безвозвратной финансовой помощи.

- Офигеть! – выдохнул воздух Иван Коржаков.

 

* * *

Банник говорил с Николаем Хорсиным.

- Прячь оружие, брат Василий, – сказал он.

- Не понял, – сделал недоуменную мину бывший участковый.

- Что тут пронимать?

- В деревне смута, а мы будем автоматы закапывать?

- Именно так.

- Может ещё и ворота распахнуть?

- Нет, Коля, ворота следует укрепить.

- Старец, ты меня не путай. Толком объясни.

- Возьми всё наше вооружение до последнего пистолетного патрона, отвези в лес, и зарой в известном одному тебе месте.

- Думаешь, нас обойдёт?

- Не обойдёт, Коля, ох, не обойдёт.

- Ну и чем воевать станем? Или снова казаки подсобят?

- Казаки не помогут. Будем молиться.

- Молитва действует на людей верующих.

- Не говори глупостей. Молитва предназначена не людям. Стреляют в ответ на выстрелы. Наша сила в беззащитности. Сейчас же собери арсенал, и отправляйся в лес.

Хорсин вздохнул и красноречиво посмотрел в сторону.

- Можно Сеньку в помощь взять?

- Нельзя. Овсеньев ещё не настолько крепок.

 

Возле часовенки собрались приезжие посетители скита.

- Сейчас я начну последний в этом году приём, – тихо сказал им старец. – После него советую всем разъехаться по домам.

- А если кто сегодня не попадёт? – спросила приехавшая издалека пожилая женщина.

- Сегодня приму всех, – ответил Лука. – Лично ты можешь не заходить, врачи ошиблись с диагнозом, муж вот-вот выздоровеет.

- Рака нет? – изумилась женщина.

- Нет, – старец задумался и зашептал слова молитвы, после неё сообщил: – Он всего лишь простудил голову, скоро пройдёт.

- А что вообще будет? – не унималась женщина.

- Всё будет хорошо. Ровно будет. Чаще ходи в церковь.

Лука направился в комнату приёма, люди гуськом потянулись за ним.

 

Через порог перешагнул хорошо одетый высокий мужчина. Луке почудилось, что он отдалённо напоминает покойного митрополита из давнего сна, если того представить живым.

- Садись, – продолжая рассматривать гостя, указал на стул Банник.

Он сел.

- За чем пожаловал?

- Думал, вы сами увидите.

- Говори.

- Хочу верить, но не получается.

- Молись.

- Молился. Не помогает.

- Как тебя зовут?

- Лавром.

- Лавром? – предельно изумился Банник.

- Да. Что тут удивительного? Малораспространённое имя, но удивляться не стоит.

- Скажите пожалуйста… – Лавр.

- Вы, старец, издеваетесь?

Лука встал из-за стола, посмотрел в окно, прошёлся по комнате.

- Не волнуйся, Лавр. Расскажи о себе подробно.

- Да что рассказывать? Живу, как все, но в душе нет спокойствия. Пытался ходить в церковь. Не могу выстоять службу.

- Почему? Что происходит?

- Меня там всё бесит. Священник на исповеди не интересуется конкретными грехами прихожан. Просто спрашивает, грешен ли, и каешься ли. Кажется, его не очень волнуют наши прегрешения. Противны упивающиеся властью над старухами молодые попы. Отвратительны собирающие деньги на столовый поднос служки с их лукавым – «Спаси господи», после каждой десятки. А эта торговля… от свечей до имён поминовения?! Понимаете? – не могу!

- Ты причащался?

- Вот! – вскричал Лавр. – За этим и хожу. После причастия наступает несколько часов спокойствия и умиротворённости. Может быть, даже счастья. Уже думал, а не наркотик ли они в кагор подсыпают?

- Успокойся. Ничего такого нет. Выходит, ты не можешь верить, и не верить у тебя тоже не получается?

Лавр задумался.

- Примерно, так оно и есть, – после паузы ответил он. – Да, вот ещё что. Мне несколько раз снилось, будто я работаю попом в Америке. Это к чему?

- К дождю, – задумчиво пошутил Банник.

- Что?

- Шучу. Случись наш разговор лет, эдак, через сорок, я бы не удивился.

- Почему?

- Этого не объяснить. Значит, тебе кажется, что в церкви нарушен порядок, и хочется всё изменить?

Лавр снова задумался.

- Наверно.

- Интересно...

- Вы меня упрекаете?

- Нет, Лавр. Знаешь что, а поживи-ка ты у нас некоторое время.

- Зачем?

- Просто поживи и всё. Не спрашивая. Сейчас я возложу руку на твою голову, ты не бойся, будет хорошо. После этого тебя отведут в кровать. Будешь долго спать, проснёшься другим человеком. Согласен?

- Почему бы и нет?

- Посиди здесь один, я скоро вернусь.

Банник вышел на улицу и нашёл Овсеньева.

- Лёшка, подготовь для гостя постель в моей землянке, – попросил старец.

- Там одна лежанка, – подсказал Алексей.

- Ничего. Её и застилай. Я буду спать на полу. Давай, одна нога там, другая – здесь. После этого подежурь под дверью комнаты приёма. Когда позову, бережно отведёшь посетителя и уложишь спать. Понял?

- Понял.

Вернувшись к Лавру, Лука медленно подошёл к нему, возложил руку на голову, и зашептал слова молитвы.

Прошло несколько минут. Лавр сидел, как ни в чём не бывало, даже зевнул. Лука продолжал молиться.

- Долго ещё? – раздался неожиданный вопрос из-под его руки.

Банник зашептал ещё быстрее. Наконец, голова Лавра стала клониться вниз, через минуту он уткнулся ею в стол, и мертвецки уснул.

Старец вышел к Овсеньеву.

- Быстро позови себе кого-нибудь в помощь, перенесите гостя в землянку.

Оставшись в одиночестве, Лука задумчиво сказал:

- Как удивительно устроен мир.

 

* * *

Утром после телепередач о Малых Корюках на площади перед сельским советом собралось всё население деревни.

- Трандец нам! – весело сообщил Олег Ефремов. – Допрыгались!

- Чему радуешься, философ хренов? – одёрнул его Пётр Полещук, который стоял в окружении братьев: перед лицом грядущей опасности давняя обида забылась.

- Не радуюсь, но констатирую факт, – блеснул городским словцом токарь.

- Чем собачиться, лучше бы задумались, что делать, – предложила Ирина Коробова.

- Думать нечего, – спокойно изрёк Николай Кривонос, – нужно ждать развития событий.

- Гляди, дождёшься! – продолжал смущать население Ефремов. – Точно говорю, тебя первого посадят.

Кривонос ничего не ответил.

- Одного не пойму, – задумчиво сказал Иван Коржаков, – у нас практически не произошло ничего выдающегося, откуда такое внимание? Ну, прогнали инспекторов и кержаков – это что – событие вселенского масштаба? Построили пару производственных цехов, которые вдруг заметила – подумайте – Америка! Что-то тут не клеится.

В центр собрания протолкался Вит Шарыгин.

- Скажите, что есть флаг?

- Странный вопрос, – ответил Кривонос, – флаг – это символ государства.

- Именно! – обрадовался правильному ответу Вит. – Символ и только символ. Сам по себе он всего лишь лоскут ткани, но за этот лоскут, случается, даже умирают. Похоже, нас избрали символом.

- Символом чего? – не понял Агеев.

- Этого я не знаю.

- Может, есть догадки? – с надеждой в голосе спросил Коржаков.

- К сожалению, догадок нет, – признался Вит.

- Тупик, – вздохнул Кривонос.

- Я знаю! – почти крикнул Фролов. – Мы символ того, что не нужно спорить с властью.

- Выходит, нас назначили козлом отпущения, чтобы другим неповадно было? – с затаённой решимостью сказал Ефремов.

- В таком случае, зачем это Америке? – подал голос Чернов.

- Нет. Здесь что-то иное, – предположил Коржаков.

С тем и разошлись.

 

Вечером смотрели телевизор. Шли новости канала Новый день. Никто не удивился, когда на экране появился вид на Малые Корюки с высоты птичьего полёта. Затем незнакомая добрая старуха давала интервью невидимому корреспонденту.

- Мы люди верующие, нам без Бога нельзя. Сожгли иконы, сожгли родимые, – старуха горько зарыдала. – Ванька Смирнов заступился, так его берёзками расчахнули, и схоронить не дали. Ночью мы его за деревней в лесу хоронили. Я здесь в Малых Корюках родилась, и прожила всю жизнь. Всякое было, а такого не видела. Фашисты и те не так зверствовали.

- Во, блин, брешет… – почти восхищённо сказал Агеев.

- Баба-то не наша! – побежал по избе Фролов.

- Да сядь ты… бегаешь… сами видим, – махнул на него рукой Коржаков.

На экране бабу сменил мужик с приветливым красивым, точно сошедшим с картины Васильева лицом.

- Всё началось с американских денег, – сообщил он.

- Вы утверждаете, что фашистский переворот в Малых Корюках финансировали из-за рубежа? – прозвучал вопрос корреспондента.

- Мы жили в деревне тихо и спокойно. Богу молились, землю пахали, детей воспитывали. А потом пришли деньги, и те, кому их дали, начали строить цеха. Мы сначала обрадовались. Только радовались недолго. Вот, – мужик поднял над головой фотографию зверски убитого человека, – Иван Смирнов первый понял, что дело не чисто.

- Вы обращались в полицию? – спросил невидимый корреспондент.

- Полицию они избили, и прогнали. Поверьте, такого, как у нас в Малых Корюках, нигде не видели.

- Кто руководит фашистами? – задал вопрос корреспондент.

- Есть у нас один деятель. Зовут Олегом Ефремовым.

- Полевой командир?

- Да. Полевой командир. Он давно в оппозиции. Всю жизнь народ на смуту подбивал. Теперь вот получилось.

Ефремов встал посреди избы.

- Поняли, кто здесь главный? Так что, слушайтесь! Напра-во! Нале-во! Короче, кранты нам, мужики. Вит, почему меня назначили полевым командиром, а о тебе ни слова?

- Откуда я знаю? – ответил Шарыгин. – Может, обо мне нет информации, может, местный командир нужен, мало ли…

- Уж не твоих ли рук дело?! – Ефремов подошёл к Шарыгину и посмотрел ему в глаза.

- Не сходи с ума, – спокойно ответил Вит.

- От твоих денег началось.

- От кредитных. Тебя послушать, так и несуществующего Ивана Смирнова я берёзами разорвал. Вы не понимаете, что здесь нет ни одного слова правды?

На экране группа людей митинговала перед парадным входом в большое белое здание с колоннами и мраморной лестницей. Некоторые из группы держали транспаранты: «Защитим православие», «Обеспечить достойное погребение Ивана Смирнова», «Руки прочь от Малых Корюк».

Внизу экрана в бегущей строке бежала вереница цифр, которую пыталась догнать надпись: «Расчётный счёт для сбора средств на захоронение Ивана Смирнова».

- Окончательно с ума сошли, – сказал Агеев.

 

Следующее собрание началось рано утром.

- Вы как хотите, а я против власти не пойду! – решительно заявил Николай Кривонос.

- Кто тебя будет спрашивать, уже пошёл, – ответил ему Олег Ефремов, который за прошедшую с телевизионного назначения полевым командиром ночь успел поверить в свои командные функции.

- Надо могилу Смирнова найти, – предложила Ирина Полещук.

На неё удивлённо посмотрели все участники собрания.

- Рехнулась? – спросил Иван Коржаков.

- Что ж он так и будет под деревом лежать? – продолжала Ирина.

- Господи, верни разум этой бабе, – взмолился Ефремов.

- Вот дура! Не понимаешь, что никакого Смирнова у нас в помине не было, – рассердился Пётр Полещук. – И раньше так – насмотрится телевизор, потом мне мозги выносит.

- Брешут на весь мир, по-твоему? – не унималась Ирина.

- Ну а как?

- Не может быть.

- Ты родилась вон в той избе, – Пётр указал на дома за сельсоветом, – за всю жизнь дальше Прищеп никуда не выезжала, в деревне всех знаешь. Откуда появился этот дурацкий Смирнов?

- Не ругай покойника.

- Дура упёртая!

- Был Смирнов.

Полещук безнадёжно развёл руками, и огляделся на соседей, ища поддержки.

- Вспомните, – продолжала Ирина, – в начале восьмидесятых солдат к Нюрке Вырвихвост прибился, вот он и был Смирновым.

- И как его звали?

- Кажись, Колей. Может, его сын?

Семейный диалог прервал подошедший к собранию Вячеслав Вязовой в гражданской одежде. Участковый последние дни почти не выходил из дома.

- Почему не в форме? – сердито спросил Кривонос.

- Так, оно же… не знаю, – замялся офицер.

- Какие указания получил из города? – посмотрел ему в глаза Ефремов.

- Никаких. Не могу дозвониться.

- Ну так съезди. Или мотоцикл не заводится? Можем завести…

- Не поеду.

- Как это, не поедешь? Ты власть или кто? Поедь, расскажи, как оно тут на самом деле было, скажи, что мы согласны отвечать за инспекторов, скажи, не было у нас никакого Смирнова и иконы мы не жгли. Скажи, нас оболгали. Скажи, мы против власти не бунтуем. Не стой, делай что-нибудь, – обратился к участковому Кривонос.

- Страшно, – признался Вязовой.

- Страшно тебе у нас будет, если что, – пообещал ему Ефремов.

- И не позорься, одень форму, – посоветовал Кривонос.

Участковый ушёл к своей избе. Через некоторое время из её ворот выехал тяжёлый мотоцикл и, подняв облако пыли, умчался в направлении города.

- Значит так, – обратился к народу Николай Кривонос, – мы тут посовещались, и решили против власти не идти.

- С кем совещались? – ехидно спросил Ефремов.

- С Петром Полещуком, – ответил председатель.

- А это видел? – спросил токарь, и сунул под нос сельского главы жилистый кулак.

- Это и я могу показать, – ответный кулак оказался возле лица Ефремова.

- По роже засветить?

За спину Кривоноса зашли несколько мужиков из некапиталистической стороны деревни во главе с Полещуком. К Ефремову присоединились все участники «Сибирь-Развития». В воздухе запахло дракой, для начала которой достаточно было одного неосторожного движения.

- Стойте! – подходя, крикнул Вит Шарыгин. Он не участвовал в собрании, наблюдал за развитием событий со стороны. – Сейчас не время спорить. Предлагаю, дождаться Вязового, узнать, что думают в райцентре и обсудить ситуацию.

Мужикам не хотелось драться, потому все дружно согласились с предложением Вита.

- Странно, что полиция до сих пор не приехала, – удивился бездействию власти Иван Коржаков.

- Разве только это? – согласился с ним Михаил Чернов. – Здесь всё очень странно выглядит.

 

Возвращались группой.

- Вит, ты самый повидавший, может, догадываешься, к чему оно ведёт? – спросил Коржаков.

- Не догадываюсь, мужики. Думаю, сейчас может случиться всё, что угодно. Даже самая настоящая война.

- Да ладно вам, – раздражённо заговорил Ефремов, – какая война, – нас в один миг раздавят, как клопа на столе.

- Не скажи, Олег, – возразил Шарыгин, – в мире случаются войны, которые не поддаются осмыслению.

- Какие? – заинтересовался Фролов.

- Сектор Газа, к примеру, – ответил Вит. – Только идиот может верить, что евреи, со всей их финансовой и политической мощью, не способны за сутки стереть с лица Земли засевших в пустыне арабов. Между тем, уже почти семьдесят лет воюют. Объяснение одно – не побеждают, потому что нет такой цели. Корея, Вьетнам, Афганистан, Чечня, Ирландия. Половина Латинской Америки. Ближний восток. Индокитай. Все эти войны не для победы, а ради самого процесса. Большим странам необходимы долгоиграющие удалённые локальные конфликты. Так устроен современный мир. Последнее столетие, за исключением двух мировых войн, воюют, не стараясь победить. Местами до анекдотов доходит. Взять тех же сомалийских пиратов – с берданками на лодках океанские лайнеры в плен берут и непобедимы! Бред! Но беда даже не в том, что это происходит. Беда, что правители, осознав нашу кричащую глупость, прекратили заботиться о правдивости происходящего. Сегодня лепят то, что вообще не лепится. Обидно, что это никого не заботит. Обратили внимание, как несколько минут назад жители Малых Корюк едва не признали факт реального существования мифического Ивана Смирнова? И это в деревне, где все друг друга знают. Скажите, найдётся ли усомнившийся в нём человек из числа никогда не бывших у нас телезрителей?

- Так, что с нами будет? – тихо спросил Влас Агеев.

- Да хрен его знает, – ответил Вит.

 

Из-за поворота вышел незнакомый чернявый молодой мужчина. Увидев чужака, малокорюковцы насторожились.

- Кто такой? – подойдя на расстояние разговора, спросил Коржаков.

- Иван Игнатьев, – ответил незнакомец.

- Что здесь ищешь? – настороженно поинтересовался Фролов.

- Из темницы, сам не пойму, – то ли сбежал, то ли выпустили.

- Час от часу не легче, – вздохнул Коржаков, – почему припёрся именно к нам? Другого места не нашёл?

- Добрые люди подсказали – хочешь жить на воле, иди в Малые Корюки. Я и пошёл.

 

* * *

Стараясь говорить тихо, дабы не разбудить спящего рядом Лавра, вечером Банник говорил с самодельной иконой.

- Что происходит, Господи?

- Вот и изменяется мир, Лука. Привычный уклад уходит в небытие.

- Наши несчастные Корюки можно считать целым миром, Господи?

- Почему несчастные?

- Это я так, к слову, Господи.

- Лука, тебе, как никому, нужно следить за чистотой речи.

- Буду следить, Господи. Что с деревней?

- Это тот случай, когда тебе не дано предсказывать. Придёт время, увидишь будущее деревни и поведёшь людей, сейчас наблюдай.

- Чувствую нехорошее, Господи.

- Сам себя обманываешь. Ничего ты без меня не чувствуешь.

- Верни дар, Господи.

- Он с тобой, Лука.

- К чему Лавр?

- А не ты говорил – к дождю?

- Шутил я, Господи.

- Считаешь юмор своим предназначением?

- Нет, Господи. Лавр – это знак?

- Конечно.

- Что он означает, Господи?

- Язык знаков ты должен понимать сам.

- Этот не понимаю, Господи.

- Думай, Лука.

- К моей смерти, Господи?

- Смерти нет.

- Как это правильно сказать… – к переходу, Господи?

- К какому ещё переходу, Лука? Что ты, вообще, говоришь?

- На тот свет, Господи.

- Никаких переходов в вашем бытии нет, как нет и того света.

- Мы умираем навсегда, Господи?!

- Лука, ты пророк или кто?

- Уже не знаю, Господи. Пожалуйста, ответь.

- Смерти нет, Лука, но у вас эту новость принято узнавать позже.

- Что же есть, Господи?

- Жизнь, которую вы не можете видеть полностью.

- Господи, приход Лавра предсказывает, что видимая в данное время часть бытия для меня закончится?

- Ты хочешь прожить жизнь с полным её пониманием, Лука? Заметь, это ещё никому не удавалось.

- Не хочу, Господи.

- Точно?

- Я лучше усну, Господи.

- Спи, Лука.

Банник перевернулся набок и мгновенно уснул.

 

* * *

Проснувшись, Лука поправил одеяло на спящем Лавре, вышел из землянки и обрадовался восходящему солнцу. По двору скита ходили проснувшиеся послушники, Игорь Велесов сидел на лавочке у порога своей землянки, Николай Хорсин давал Алексею Овсеньеву хозяйственные указания, Мухтар, ожидая завтрак, дежурил под кухней. Вокруг царила такая тишина, что поверить в грядущие беспорядки было трудно.

- Сидишь? – спросил он Велесова.

- Сижу, – ответил тот.

- Что снилось?

- Я снов не вижу.

- Никогда?

- Крайне редко.

- Игорь, тебя вообще никогда не одолевают сомнения?

- Абсолютно. Ни пагубных мыслей, ни депрессий.

- А до прихода в скит?

- До скита были постоянные депресняки. Кажется, тоска – это ваша основная вербующая сила. Наверно, даже ты её не избежал.

- Тут не поспоришь. Но у меня ещё и знаки были.

- Расскажешь?

- Началось с Лавра. Как-то мне приснились похороны митрополита по имени Лавр. Видел, будто стою у его гроба. Проснувшись, включил телевизор и узнал, что этот Лавр умер как раз в то время, когда снился.

- Согласен. Такое наведёт на мысли. Лука, ты никогда не рассказывал о себе. Что случилось, почему вдруг заговорил?

- Понимаешь, Игорь, позавчера ко мне на приём пришёл очень похожий на него мужик…

- Внешностью?

- Ну а чем?

- И что?

- Он не только лицом похож, его зовут Лавр.

- Ого.

- Мало того, этот Лавр страдает от беспорядков в наших церквях, а ведь тот Лавр был церковным реформатором. И это ещё не всё. Ему снится, что он работает попом в Америке. Но и на этом не заканчивается. Половина Малых Корюк вот-вот начнёт молиться на эту самую Америку, а тот Лавр был главой Российской Православной церкви за рубежом, и постоянно проживал в каком-то Джорданвилле. Это тебе как?

- Классно…

- Что классно?

- Лука, когда ты видишь знаки, я радуюсь – значит всё в жизни в порядке.

- А как тебе то, что в прошлый раз я его видел к кардинальным переменам? Игорь, тебе сейчас хочется перемен?

- Боже упаси.

- То-то и оно.

- Ну, это дело десятое. Скоро он проснётся. Что делать?

- Предложи остаться у нас – само покажет.

- Уже предложил.

- Ну и как?

- Остаётся.

 

Лавр проснулся к обеду и первым делом увидел сидящего рядом Банника.

- Что снилось? – спросил Лука.

- Война.

- Участвовал или наблюдал?

- Только слышал.

- Скажи, тебе у нас нравится?

- Да.

- Есть предложение. Недавно мы одного инока отправили учиться в духовную семинарию, а он прислуживал на богослужениях. Не хочешь занять его место?

- Не знаю…

- Прекрасная возможность участвовать в церковной жизни. Может быть, даже изменить в ней что-нибудь. Ты ведь этого хотел.

Свесив босые ноги, Лавр сел на кровати.

- Как-то быстро всё…

- Обычно, жизнь так и меняется.

- Согласен.

- Значит, просыпайся, завтракай, и иди к брату Василию. Скажешь, пусть тебя поселит на место Сирина. Послушником не будешь, ты с первого дня – инок.

 

Поговорив с Лавром, Банник вышел за ворота. Было непривычно наблюдать пустую площадь перед входом в скит. Без людей она имела заброшенный вид. Но один посетитель всё же показался вдалеке на просеке. Согнувшись под тяжестью двух хозяйственных сумок, к скиту шагал Иван Желябко.

- Так что, Лука, принимай на постоянное жительство, – подойдя, и поставив сумки на землю, сказал он.

- Вот это новость! – рассмеялся старец. – Только тебя здесь не хватало.

- Я не человек? – рассердился Желябко.

- Колдовать будешь?

- Потому пришёл, что только рядом с тобой есть возможность избавиться от колдовства.

- Почему я тебе не верю?

- Отколь мне знать.

- Может, ты предчувствуешь грядущую беду в окрестных деревнях, и пришёл прятаться?

- Пустишь или нет?

- Заходи. Скажешь брату Василию, пусть поселит тебя с послушниками. Начнёшь с низов.

- Вроде, староват я для такого дела.

- Думал, я тебя к народу выпущу?

- Ну, неплохо бы.

- И не мечтай.

- А в будущем?

- Посмотрим.

 

* * *

Капитана Вязового встречали всей деревней. К вечеру звук его мотоцикла, наконец, послышался из-за поворота прищепской дороги.

- Рассказывай, – с неприкрытым нетерпением в голосе сказал ему Кривонос.

- Нечего рассказывать, – слезая с мотоцикла, ответил капитан.

- Не томи народ, – угрожающе зашипел Ефремов.

- Да ничего я не знаю!

- Как это? – спросил Полещук.

- Меня не пустили в райотдел.

- С ума сошёл? – поинтересовался Агеев.

- Успокойся, и расскажи всё по порядку. Значит, подъехал ты к зданию районной полиции. Что дальше? – предложил Кривонос.

- Подошёл к дежурному, он меня не пропустил вовнутрь, и вызвал начальника райотдела. Начальник обложил меня матом, спросил, как я мог в такое время оставить деревню, и отправил обратно. Всё.

- Охренеть, – выругался Ефремов. – Ты бы хоть спросил, когда они к нам прибудут.

- Спрашивал. Не отвечают.

- А как город живёт? – спросил Коржаков.

- Обычно. Никаких изменений. Может, по домам разговоры о нас идут, но я не слышал.

- Нужно было по рынку походить, да прислушаться, – укорил капитана Чернов.

- Ходил. Говорят о своём, Малые Корюки не упоминают.

- Ужас, – тихо выговорил Агеев.

- Вижу, если бы он сейчас сказал, что в Прищепах готовится карательная операция, вам бы это больше понравилось? – спросил Полещук.

- Тоже верно, – согласился с ним Чернов. – Что о нас не говорят – это, сто процентов, к лучшему. Авось, отделаемся малой кровью.

- Не отделаемся, – сказал подошедший к ним Вит. – Затишье перед бурей. Нам, мужики, следует готовиться к худшему сценарию развития событий.

- Как готовиться? – спросил Кривонос.

- Первым делом, за домом снайпера нужно перегородить дорогу блокпостом, и выставить постоянную охрану в количестве не менее десяти человек с зарегистрированными охотничьими карабинами. Одновременно с этим наполнить интернет подробными сообщениями о происходящем…

- Стой, – остановил его речь Кривонос, – ты предлагаешь вступить в вооружённый конфликт с властью?

- Конечно. Как иначе?

- Я в этом не участвую, – сказал председатель сельского совета, и посмотрел на Петра Полещука, ожидая поддержки.

- Значит, кого не убьют, того посадят. Через месяц здесь кержаки поселятся. Если кто-нибудь и досидит до освобождения, то освобождаться будет некуда, – спокойно предсказал будущее жителей Малых Корюк Шарыгин.

- Воевать со своей страной мы не будем, – после долгих раздумий сказал Полещук.

- А мы будем! – решительно заявил Ефремов. – Да, мужики?

Участники фирмы замялись. Утвердительного ответа не последовало.

- Постойте, – примирительно заговорил Вит. – Воевать никто не собирается. Скажу больше, и нападать по-настоящему на нас никто не будет. Вы не понимаете суть происходящего. Делайте, что говорю и всё будет в порядке. Клянусь, никого не убьют, и не посадят. Просто следуйте моим указаниям. В отличие от вас, я знаю, что делать.

- Я не согласен, – сказал Кривонос. – Нужно во всём положиться на власть. Наверху знают, что делать, и знают, как поступить правильно. Кто со мной?

- Я, – без раздумий отозвался капитан Вязовой.

- В твоём ответе никто не сомневался, – зло ухмыльнулся Ефремов.

- И мы, – поддержали жители некапиталистической половины деревни.

- А мы верим Виту, – за всех капиталистов ответил Коржаков.

- И последнее, – строго сказал Ефремов, обращаясь к принявшим сторону председателя малокорюковцам, – если кто вздумает нам мешать, военные действия начнём с него.

- Только попробуйте, – отрезал Полещук, и стал за спину Кривоноса.

Председатель благодарно кивнул головой.

- Знаешь, Васильевич, что нам нужно сделать? – спросил Пётр.

- Что?

- Нужно всем миром идти к старцу, и просить совета.

 

Вечером отозвалось шарыгинское радио.

«Дорогие радиослушатели, не знаю, зачем я веду мои передачи, ведь они никак не меняют ваше сознание, но всё-таки в эфире радио «Дом снайпера»».

Из динамиков сетевых приёмников в избах полилась девятая симфония Бетховена.

«Скоро привычный для вас жизненный уклад изменится навсегда. Не жалейте о нём, дорогие радиослушатели, потому что ничего такого, о чём стоило бы жалеть, в нём не было. Вам говорили – любите Родину. Вы любили её, и продолжаете любить, и будете всегда так делать. Но любовь к своему Отечеству не есть слепое повиновение чьим-то бездумным приказам. Любовь к Родине – это то, что живёт внутри вас, независимо от влияния извне. Вы уверены, что те, кто вами руководит, любят её не меньше вашего? Лично я очень в этом сомневаюсь. Ведь нельзя считать проявлением любви к своей стране постоянное стремление наполнить исправительные лагеря её же народом. Вспомните, у нас и за колоски сажали. Чем объяснить желание власти изгнать вас из родных Малых Корюк, и заселить их кержаками? Любовью?! Знаете, что с вами будет? Я объясню. Помните, как в Сибирь везли кулаков? Их высаживали на морозе посреди тайги, и оставляли без всякой помощи – кто выживет, тот выживет, остальных соседи весной зароют, если будет кому зарывать. То же самое произойдёт с вами в скором будущем. Из Сибири в Сибирь сейчас не этапируют. Вас ждут пыльные оренбургские степи, где расстояние от дерева до дерева – десять километров. Где летом плюс сорок пять, а зимой минус сорок пять, при таких ветрах, что воробьи на лету замерзают. Не лучше ли умереть дома и лечь в малокорюковскую землю?! В крайнем случае, уйти в горы и держать оборону. Покорных ждёт печальный конец, свободолюбивые обретут то, за что боролись – свободу и счастье! Не верьте, если скажут, что выхода нет. Выход есть всегда. В нашу защиту поднимется весь демократический мир. При поддержке из-за рубежа с нами ничего не смогут сделать. Сегодня нет железного занавеса, значит, нам помогут выстоять. Главное, дайте повод вас защищать, не бойтесь выказывать протест».

После радиопередачи в головах малокорюковцев ещё ничего не изменилось, но зерно сомнений уже было посеяно.

 

* * *

Малые Корюки готовились к войне. Первым делом, с утра народ начал запасаться продуктами, и, без того не изобилующие ассортиментом, товарные полки сельмага опустели окончательно. Рискуя не вернуться обратно в Прищепы отправился грузовой автомобиль за товаром. Ничего страшного не произошло, машина возвратилась доверху нагруженная провиантом. Раскупили и его. Поехали за следующей партией. Вернулись. Продали. Снова поехали. Казалось, покупная способность малокорюковцев никогда не иссякнет. Но наступила ночь.

Лунные тени столбов закрытыми навсегда шлагбаумами перегородили улицы. Отвязанные на ночь собаки бродили молча, потому что им не на кого было лаять: прохожих в деревне не наблюдалось. После включения электрических ламп оказалось, что на окнах нескольких изб появились наклеенные изнутри газетные ленты на случай бомбёжки.

 

Присутствуя на собраниях, Вит Шарыгин вернул своё обычное спокойствие и трезвый взгляд на мир. Наслаждаясь тишиной, он сидел у открытого настежь окна, смотрел на Малые Корюки и ни о чём не думал.

После полуночи он открыл ноутбук, и отправил сообщение: «Вы бы видели эти серьёзные лица… Всё идёт по плану. Продолжать тему Ивана Смирнова. Вызывайте Коробову и Коржакова, иначе не выйдут».

 

Рано утром стучали в дверь. Вит с трудом проснулся и вышел на улицу. За порогом стоял Коржаков.

- Что случилось? – спросил Шарыгин.

- Ни свет, ни заря нас с Ириной вызвали в кредитный союз, – не скрывая волнения, ответил Коржаков.

- Зачем это?

- Не знаю. Думаю, из-за беспорядков могут расторгнуть кредитный договор. Не реагировать?

Вит ответил после долгих раздумий:

- Нужно ехать. Кредитные деньги не любят выключенных телефонов.

Коржаков с надеждой посмотрел на него.

- Помнишь, когда-то по пьяному делу ты обещал, что возвращать кредит не будем?

- Я? – удивился Вит. Он действительно не помнил этого.

- Ещё говорил, что отдавать деньги и целовать в задницу нужно в последнюю очередь.

- Фраза из моего лексикона. Вот, блин, нельзя пить на работе.

- Так, что делать? Подумай, Вит. Только жить начали. Комбайны пришли. Оборудование миллионы стоит. Цеха… Земли под паром… И всё это отдать?!

- Подожди, Иван. Получается, они не сказали, зачем вызывают?

- Нет.

- Езжай, Ваня. В любом случае, просто так забрать не смогут.

- У нас на счетах больше сорока миллионов.

- Чтобы заморозить счета, требуется судебное решение. За сутки его невозможно получить. А забрать имущество без трёхлетней тяжбы вообще не получится.

- Может, всё-таки не ехать? – с мольбой в глазах в последний раз повторил Коржаков.

- Бери Коробову, и отправляйтесь в путь. Хоть ситуацию проясним.

Забыв попрощаться, Коржаков ушёл. Вит с улыбкой посмотрел ему вслед.

 

Вернувшись из райцентра, руководитель «Сибирь-Развития» нашёл Шарыгина в доме покойного деда Сидора.

- Не поверишь! – с порога радостно закричал он.

- Говори.

- Расторгли кредитный договор!

- Вот сволочи, – деланно огорчился Вит.

- Ты не понял. Деньги остались у нас, исчезли кредитные обязательства.

- Ого. Чем объяснили?

- Ничем. Просто сказали, что кредит выплачен, и подписали соответствующие бумаги, – Коржаков потряс перед лицом Вита пачкой листов с печатями.

Шарыгин загадочно улыбнулся.

- Зайди в дом.

Они вошли в заставленную аппаратурой радиостанции комнату, и сели на стулья.

- Иван, честно сказать, я знал об этом, – признался Вит.

- Зачем тогда…

- Дал время поволноваться, а то очень уж легко вам всё достаётся. Представляешь, сколько сил и средств нужно истратить в обычной обстановке, чтобы достичь того, что на вас словно с неба свалилось?

- Я уже думал об этом.

- Странно бы было не думать.

- Как произошло?

- При замыслах и начале деятельности ты присутствовал, здесь нечего рассказывать. Сейчас нам очень помогли беспорядки. В современном мире имеются силы, основной задачей которых является поддержка свободы и демократии. Видел по Евроньюс передачу о нас? Недавно со мной связались представители эмиссара ООН по вопросам развивающихся стран. Ваня, мы получим такую поддержку, что все офигеют. Как видишь, уже начали получать, – Вит указал на банковские бумаги. – Что бы не говорили Кривонос с Вязовым, нас очень непросто обидеть.

Коржаков недоверчиво посмотрел на Вита.

- Да придут войска и всё…

- Ладно, зайдём издалека. Скажи, Иван, почему оппозиция не очень-то боится власти?

- Этому мы всей деревней удивляемся. Кажется, должны бы посадить, но не сажают.

- Думаешь, наша оппозиция сплошь за идею старается?

Коржаков двинул плечами.

- Не знаю.

- Какие идеи? – бабло отрабатывают! Извини за юмор, есть такая профессия – Родину возмущать! Теперь скажи, ты веришь, что перед выходами на площади сценарии будущих беспорядков не согласовывают с властью?

- Да не знаю я!

- То-то и оно. Не буду вдаваться в подробности, просто советую во всём слушаться меня, я точно знаю, как поступить правильно.

- Страшно.

- Страшно будет, если начнёте своевольничать. В таких делах есть правила игры, которые в Малых Корюках известны только мне. Если какой-нибудь остолоп вздумает их нарушить, будет самая настоящая беда.

- Нашим я объясню, как быть со второй половиной деревни?

- Нужное действие исходит от нас. Их функция именно в том, что они будут поступать естественным образом. Понял?

- Получается, они нам будут мешать и это то, что нужно?

- Молодец, Ваня! Но Полещука нужно предупредить, чтобы очень уж не усердствовал. Председатель с участковым не способны на решительные поступки. Пётр может наломать дров. Проведи с ним беседу. Объясни что и как, скажи, после окончания отблагодарим. Помни главное – нас избрали для определённого действия, считай, разместили госзаказ. И это огромная удача. Невероятное везение. Можно сказать, мы выиграли тендер.

 

* * *

По просеке к скиту шла колонна малокорюковцев. Впереди шагали Кривонос, Вязовой и Полещук. Замыкали – Шарыгин, Ефремов и Коржаков.

Ворота были распахнуты. Колонна вошла в скит.

- Здравствуйте, люди добрые! – первым поздоровался Алексей Овсеньев.

- А ну брысь отсюда, – прогнал его Николай Хорсин.

К народу вышел старец.

- За чем пожаловали? – строго спросил он.

- За советом, старче, – ответил Кривонос.

- Смута у нас, – вздохнул Вязовой.

- Чем раньше думали?

- Как всегда, старче, – развёл руками Полещук.

Банник поднял руку.

- Не так. Вашей вины нет. Далеко виновники.

- Что нам делать? – спросил Кривонос. – Бунтовать или покориться?

- От вас, мужики, уже ничего не зависит. Можете бунтовать, можете покоряться.

- А от тебя? – с надеждой в голосе обратился к провидцу Полещук.

- К сожалению, и от меня тоже.

- Чем закончится? – спросил Вязовой.

- Для тебя – майорскими погонами. Что будет с деревней, честно скажу, я не вижу.

- Это только представить, – вмешался в беседу отставной капитан Хорсин, – в таких годах до майора дослужиться. Лицо не треснет?

- Здесь нечему завидовать, брат Василий, – укорил его старец, – иди делом займись.

Хорсин ушёл.

- Может, всё-таки видишь, да не хочешь говорить? – спросил Полещук. – Не упомню случая, чтобы ты не знал будущего. Так плохо?

- Нет, Пётр, не вижу.

К народу подошёл Иван Желябко.

- Я вижу, – спокойно сказал он.

Банник недовольно повёл головой.

- Что будет? – ухватился за соломину, Кривонос.

- Война, – ответил Желябко.

- Пошёл вон отсюда, – зашипел на него старец. – Сейчас Хорсина позову.

Желябко обиженно ушёл.

- Вы этого дурака не слушайте, – посоветовал Банник.

- Не будет войны? – крикнул кто-то из толпы.

- Будет, но какая-то не такая, – сам удивился своим словам Лука.

- А какая? – выразил общее непонимание Полещук.

- Непривычная, что ли… Не знаю, как сказать. Такого ещё не видели.

- Расскажи, как можешь, – взмолился Кривонос.

- Нет, – коротко ответил старец, и ушёл в комнату приёма.

 

Люди разбрелись по скиту. К Баннику зашёл Хорсин.

- Коля, немедленно изолируй Желябко, – сказал ему Лука.

- Зачем ты вообще эту сволочь принял?

- Всех принимаем. Но здесь особый случай. То, что Желябко живёт в скиту, а не колдует в Каменке, есть моя личная победа над нечистой силой. Начнёт скисать молоко, выгоню. Давай быстро, а то он сейчас такого наговорит, что деревня раньше срока в горы уйдёт.

 

В дверь просунулась голова Шарыгина.

- Можно, старец Лука?

- Заходи.

Вит уселся перед Банником.

- Спрашивай, – предложил тот.

- Скажите, почему люди в молодости грешат, а ближе к старости идут в церковь? Какая сила руководит ими?

- Нашёл время…

- Время как время.

Банник сердито посмотрел Виту в глаза.

- Думаешь, что время обычное. Ошибаешься. Впереди много сюрпризов. Будешь раскаиваться.

- Спасибо, вы уже предупреждали.

- И это пройдёт. В ближайшее время ты полностью изменишь свои взгляды на мир.

- Ага. И конечно прибегу к вам?

- Нет. Этого не будет. Но в церкви поживёшь некоторое время.

- И всё-таки, что движет людьми?

- Видел, как лосось после четырёх лет спокойной жизни в море поднимается вверх по течению реки на верную гибель?

- Конечно. Через день по Дискавери крутят.

- Примерно, то же самое. Не осознавая полностью, лишь предчувствуя предначертание, мы идём по жизни, как рыба на нерест.

- Рыба не думает.

- Тут думать нечего, делай, что велит сердце и всё.

- Я и делаю.

- Ты ещё не научился его слушать. Потому, делаешь не то, что нужно.

- Когда научусь?

- Ну, лосось тоже четыре года не слышит зова судьбы… Придёт время. Главное, что желаешь добра.

- Почему раньше боги сходили с небес на землю, а ныне вы, старец, самый полномочный представитель высших сил? Что изменилось?

- Развиваясь, мы постепенно теряем былые навыки.

- Атрофия? Вроде отпадания хвоста?

- Примерно. Многое исчезло. Сегодня боги не сходят с небес, навсегда утеряны секреты – многие древние секреты, и рецепт приготовления варёной колбасы...

- Да вы, батюшка, шутите, – рассмеялся Вит.

- Иди уже, приспешники ждут, – улыбаясь, ответил Банник.

 

Лавр мыл деревянный пол часовни.

- Бог в помощь, – сказал ему заглянувший в часовенку Лука.

- Спасибо, старец.

- Обвыкся?

- Привыкаю потихоньку.

- Молись.

- Молюсь.

- Нью-Йорк не снился?

- В последнее время нет.

- Скажешь, когда приснится?

- Обязательно.

Лука протянул Лавру свёрток.

- Возьми.

- Что это?

- Монашеское облаченье. Оденешь?

Лавр ответил без раздумий:

- Полы домою, и одену.

- Домывай, не буду мешать.

 

К обеду, так и не узнав будущего, малокорюковцы ушли в деревню.

Банник нашёл Хорсина.

- Николай, тебя не касаются дела деревни. Забудь о них, и приступай к строительству церкви. Кажется, камней на фундамент принесли достаточно.

- Людей маловато.

- Скоро станет больше.

- Кого-то ждём?

- Ждём, Коля, ждём. Дождёмся, что селить некуда будет.

- Хорошо бы.

- Ничего хорошего. Но придут. Пока бери тех, что есть и, помолясь, начинайте. Оружие надёжно зарыл?

- Об этом не думай. Никто не найдёт.

- И сам забудь. Если в ближайшем будущем у тебя возникнет соблазн вернуть его в скит, а меня рядом не будет, не делай этого ни при каких обстоятельствах. Не бери его в руки, если даже убивать тебя будут. Понял?

- Так точно.

 

Глава третья

Бой на околице

 

В Малых Корюках начались массовые беспорядки. Утром, лишь только бабы подоили коров, все мужики капиталистической половины деревни собрались на площади перед памятником Михаилу Калинину. В виду раннего времени представители противоположной стороны, которых специально не предупредили, занимались домашним хозяйством.

Заранее проинструктированному Шарыгиным Олегу Ефремову отводилась особая роль.

- Односельчане, – взобравшись на заменяющий трибуну стол, кричал он, указывая по-ленински вытянутой рукой на памятник, – сколько будем терпеть это наследие мрачных времён? Вспомните, кто его сюда поставил – коммунисты. Пока он поганит собой центр деревни, нам не видать ни счастья, ни радости, ни самого развития. Почему большевики так много внимания уделяли памятникам? Думаете, случайно? Нет! Они ставили идолов, значит, что-то в этих идолах есть. Есть что-то такое, что позволяет добиться результата. Ведь именно с их помощью удалось на целое столетие захватить Россию. Вали его, ребята!

Ефремов спрыгнул со стола, схватил верёвку и ловко накинул первую петлю на шею Калинина. Следом за ней полетели ещё несколько арканов. Люди разошлись полукругом, выровняли верёвки и приготовились.

- Стойте! – раздался крик бегущего к ним Николая Кривоноса.

- Тяните! – скомандовал Ефремов.

- Остановитесь! – кричал председатель.

Спасать памятник было поздно. В едином порыве мужики рванули так, что Калинин не просто упал, но раскололся посередине, обнажив ребристые кишки арматуры. Голова отвалилась напрочь.

- Трындец котёнку, больше срать не будет, – констатировал токарь.

Председатель подбежал к оторванной голове, зачем-то выровнял её, уткнув бывшего всероссийского старосту бородкой в асфальт, сел рядом и горько заплакал.

- Что же вы, суки, делаете? – причитал он. – Кому Михаил Иванович-то помешал? Он, будучи при власти, только ручкой с трибун помахивал, да медальки раздавал.

- Да родную жену в застенки отдал, свою шкуру спасая, трус проклятый, – крикнула Коробова.

- Брось скулить, председатель, твоё время кончилось. Спасибо скажи, что избавляем от ответственности, – миролюбиво обратился к нему Ефремов. – Советую, уйти, и не мешать.

- Можно голову забрать? – сквозь слёзы спросил Кривонос.

- Да хоть всего бери, нам без надобности, – разрешил Ефремов.

Кривонос подозвал прибывшего, как всегда поздно, капитана Вязового и ещё двух мужиков. Они нашли деревянные носилки, погрузили на них голову Калинина, словно покойника, подняли его на плечи и понесли в последний путь. Оказалось – к дому председателя.

 

* * *

Под покровом темноты в Малые Корюки пробирались четверо мужчин и женщина. Они двигались по всем правилам военной разведки, обходя открытые опушки леса, прислушиваясь к каждому подозрительному звуку, и соблюдая тишину. Дойдя до первых изб деревни, один из ночных гостей достал карту, и осветил её крохотным фонариком.

- Наши слева, – тихо сообщил попутчикам человек с картой. – Пять минут отдыха.

Отдохнув, разведчики направились в огороды. Пройдя несколько дворов, ещё раз сверившись с картой, они нашли дом Полещука и тихо постучали в окно. От стука проснулся пёс и рванулся к чужакам. Деревня наполнилась собачим лаем.

- Стучат, – тихо сообщил Пётр жене.

- Не выходи, – шёпотом ответила Ирина.

В окно постучали более настойчиво.

- Пойду, – сказал Пётр.

- Давай, соседям позвоним, – попросила жена.

- И так уже вся деревня не спит.

Полещук подкрался к входной двери.

- Кто там? – задал самый распространённый у закрытых дверей вопрос.

- Свои, – прозвучал с той стороны самый обычный ответ.

Пётр нашёл топор, взял его в правую руку, левой – открыл дверь. На пороге стояла женщина в камуфляже.

- Фашистов в доме нет? – чуть слышно спросила она.

- Нет, – ответил Пётр.

- Возьмите, – сказала женщина, и протянула Полещуку пакет.

- Что это? – заворожённо поинтересовался Пётр.

- Деньги на памятник Смирнову, товарищ, – в самом низшем звуковом регистре объяснила разведчица.

- Уходим, – раздался командный шёпот за её спиной.

Дверь захлопнулась перед носом Петра. Он стоял, держа в одной руке так и не выпущенный топор и толстый пакет – в другой.

 

Утром, проснувшиеся малокорюковцы на западной околице деревни увидели страшные таблички с надписями – «Осторожно мины!». За табличками мирно паслись коровы: подслеповатый пастух не заметил предупреждения, и выгнал череду в сотню голов туда, где должно было быть минное поле. Взрывов не последовало.

 

Канал Новый день посвятил малокорюковскому герою Ивану Смирнову полтора часа вечернего эфирного времени. На экране разного пола и возраста люди делились воспоминаниями о том, как он совершил множество больших и малых подвигов. Как спас девочку из пылающей избы, когда пожарные сказали, что спасти уже невозможно. Как в Афганистане сберёг в бою знамя части. Как занял первое место среди комбайнёров в уборочную страду восемьдесят четвёртого года. Как поднял деревню на борьбу с приезжими рэкетирами в лихолетье. Как не разрешил резать для сдачи на металлолом колхозный трактор в девяносто восьмом. Как за много вёрст каждое воскресенье пешком ходил молиться в церковь деревни Каменка. Как плакал над зарастающими бурьяном полями в годы запустенья. Как радовался, когда эти поля вновь начали возделывать в период возрождения.

Выступающих с воспоминаниями людей в Малых Корюках никогда не видели, но народ начинал верить им, и любить знаменитого земляка.

В конце передачи показали опушку леса и могильный холмик без креста под одинокой липой.

 

Крестьяне узнали место, и пошли туда всем миром. Вернее, половиной мира – не было представителей капиталистической стороны.

Под липой нашли свежую могилу.

- Вот! – торжественно сказал Кривонос.

Мужики сняли головные уборы, бабы заплакали.

Пётр Полещук развернул пакет и предъявил односельчанам толстую пачку денег.

- Этой ночью разведгруппа из центра, рискуя жизнью, доставила мне эти деньги.

- Из центра чего? – спросил глуховатый дед.

- Не мешай, – отмахнулся от него Полещук. – Их собрали неравнодушные люди для возведения памятника Ивану Смирнову.

Пётр возложил деньги на могилу.

- Спи спокойно, дорогой товарищ.

Деньги пролежали несколько минут, затем председатель поднял их, и спрятал за отворот рубахи.

- Сейчас закажем монумент, – сообщил он.

 

Пользуясь отсутствием занятых могилой Смирнова соседей, малокорюковцы капиталистической стороны снова собрались в центре деревни. И снова Олег Ефремов получил чёткие инструкции от Вита Шарыгина.

– Сейчас, – сказал Ефремов, – нужно немедленно захватить административные здания.

- Это как? – поинтересовался Влас Агеев.

- Сбить замок с дверей сельсовета, сжечь документацию, и посадить туда наших бойцов, – разъяснил задачу Ефремов.

- Каких бойцов? – спросил Михаил Чернов.

В разговор вмешался Иван Коржаков:

- Мужики, Ефрем дело говорит.

- Кого пошлём? – снова спросил Агеев.

- Можно меня туда посадить. Чего не посидеть на хороших харчах? – предложил примкнувший к сопротивлению вчерашний сиделец Иван Игнатьев, и добавил: – Один хрен идти некуда: арестуют, да и маманька померла, как старец предсказывал.

- Думаю, тут нужны местные люди. Выберем лучших, – предложил Коржаков.

- Болек и Лёлек, – крикнули из толпы.

Болек и Лёлек никогда не слышали слово «лучшие» по отношению к себе, потому гордо вышли в центр собрания.

- Мы согласны, – торжественно заявил Болек. – Только просим с этого дня называть нас настоящими именами – Борис и Леонид.

С двери сельского совета сорвали замок и, переступив порог, как переступают верёвку с заградительными флажками, Болек и Лёлек вошли в него. Следом за ними вовнутрь хлынули остальные мужики. В комнатах было пусто и страшно. Оппозиционеры вынесли все найденные державные бумаги на площадь, и сожгли их.

- Печать уничтожить? – спросил кто-то.

- Печать и чистые листы оставьте, – ответил Вит.

- Нужно сменить флаг, – крикну Ефремов.

Юрий Фролов быстро вскарабкался на крышу крыльца, и выдернул самодельный триколор из металлического держателя, но бросать его на пол не решился, бережно передал Агееву.

- А что взамен? – спросил он, так и сидя на крыльце.

- Сейчас, – пообещал Ефремов, и ушёл к зданию токарной мастерской.

Он вернулся с сине-красно-белым флагом в руках.

- Это что? – спросил Чернов.

- Гражданский флаг Коста-Рики, – гордо ответил токарь, и протянул древко Фролову: – Водружай.

Над малокорюковским сельским советом взвился новый триколор.

- Ну, всё, уходим, – сказал Коржаков.

- Что нам делать? – дуэтом спросили Болек и Лёлек.

- Ничего. Просто запритесь изнутри, и никому не открывайте, – объяснил Коржаков.

- Что говорить?

- Скажите, родителей нет дома. Включите телевизор, чтобы не скучно было. Продукты и самогон будем доставлять регулярно. Можете в меру выпить, – стараясь разрядить обстановку, дал шутливые инструкции Вит.

- А если силой войдут?

- Не войдут. В крайнем разе, кричите, что будете стрелять, – посоветовал Ефремов.

- У нас нет ружей.

- Поверят на слово.

- Без ружей не останемся.

- Хорошо. Будут вам ружья.

 

Возвращаясь от могилы Ивана Смирнова, Кривонос и Вязовой издалека заметили изменения в знамени над сельским советом.

- Гляди, кто-то полосы перешил, – указал на флаг председатель.

- Теперь уже точно нас посадят, – ответил участковый.

Увидев сорванный замок, они остановились под дверью.

- Что делать? – спросил Кривонос.

- Сейчас проверю, – нерешительно проговорил Вязовой и осторожно постучал в окно. – Эй, кто там?

В ответ раздался истошный крик Лёлека:

- Не подходи, убью!

- Лёлек что ли? – узнал того по голосу председатель.

- Ты что там делаешь? – крикнул участковый.

- Стреляем без предупреждения, – снова криком соврал ещё не получивший оружия Болек.

- С ума сошли? – крикнул в закрытую дверь Кривонос.

Из здания токарной мастерской вышел Вит Шарыгин и направился к ним.

- Не беспокойтесь, бойцы точно выполняют возложенную на них задачу.

- Это Болек и Лёлек бойцы? – удивился Вязовой.

- Согласен. Ситуация достаточно абсурдна. Допускаю, что наши воины не совсем соответствуют этому званию. Да. Они ненастоящие. Но ответьте, откуда вы сейчас пришли?

Участковый с председателем промолчали.

- Молчите? – продолжал Вит. – Так я отвечу. Полчаса назад вы произносили погребальные речи над могилой несуществующего Ивана Смирнова. Это как?

Ответа не последовало.

- Что умолкли? Отвечайте, как на духу, жил такой человек в Малых Корюках или нет?

- Ну… не было у нас такого, – промямлил Вязовой.

- Выходит, вы сознательно обманули население?

- Что нам оставалось?! – не на шутку рассердился капитан.

- Ничего, кроме действий, которые в Уголовном кодексе квалифицируются как заведомое мошенничество, совершённое группой лиц по предварительному сговору, с использованием служебного положения. И то, если политику не упоминать. Повторяю вопрос. Жил ли в Малых Корюках человек по имени Иван Смирнов?

Умудрённый опытом, Николай Кривонос посмотрел на кучу пепла от державных бумаг перед порогом сельского совета, и твёрдо заявил:

- Жил такой человек. Точно помню. Могу предъявить соответствующие документы.

- Они сгорели, – указал капитан на пепел.

- Разве что так, а то у меня все на учёте, – облегчённо вздохнул председатель.

- Скажу больше, – продолжал Вит, – силы, которая сможет стереть память о герое из народного сознания, на свете нет. Через неделю вы своими руками установите ему монумент, и всегда до скончания века будут лежать цветы, если не на могиле, так на том месте, где она была. И вдруг когда-то в далёком будущем какой-нибудь зарвавшийся археолог вздумает изучить останки, а их не окажется под памятником, народ мгновенно родит легенду о том, как их украли очередные враги. Кстати, не факт, что их там нет. Вполне могли зарыть труп неизвестного бомжа, для пущей важности. Всё! Иван Смирнов навечно зачислен в списки Малых Корюк. Свершилось!

- Пожалуй, верно, – оценив ситуацию, согласился председатель.

- А ещё у вас за табличками с надписью «Осторожно мины» коровы пасутся. Здесь всё ненастоящее.

- Убрать? – спросил, начинающий подчиняться Виту, Кривонос.

- Что убрать, таблички, мины или стадо с пастухом? Вы их устанавливали?

- Ну, ненастоящие же…

- А вдруг?

- Так, коровы пасутся.

- А что, если установили только одну мину? Остальные не успели. Сейчас коровы её ещё не нашли. Коровы не нашли, дети найдут обязательно. Кто будет нести ответственность?

- Те, кто снял таблички – мы, – согласился Вязовой.

- Повторяю. Данная потеха вполне может обернуться, в первую очередь, для вас – представителей власти, – реальными сроками тюремного заключения. Так что, Болек и Лёлек сейчас снимают с вас бремя ответственности. Враги, мол, захватили сельсовет, что мы могли сделать…. Сидите и не рыпайтесь. Никаких движений.

Подумав над сказанным, председатель и участковый ушли.

 

Третьим делом этого богатого событиями дня стало строительство блокпоста между домом покойного деда Сидора и дубом со сломленными ветвями на прищепской дороге.

Сменить флаг было проще.

До самого вечера мужики таскали мешки с песком, заграждая путь из города, оставляя узкий, в одну машину, проезд, автомобильное движение по которому в будущем можно будет легко контролировать.

- Фигня какая-то, – усомнился в действенности заградительных мер Михаил Чернов. – Его ничего не стоит объехать.

- Всё, что мы сейчас делаем, не для войны, – ответил Коржаков. – Это всего лишь символы сопротивления.

 

К вечеру из деревенских мобильных телефонов исчезли названия операторов, а интернет пропал полностью. С того дня Малые Корюки потеряли двухстороннюю связь с внешним миром. Односторонняя связь сохранилась – телевизоры в избах продолжали работать, как ни в чём не бывало.

 

* * *

Если спросить любого из жителей Малых Корюк, какой населённый пункт является лучшим в мире, без всякого сомнения, в ответ будет названа родная деревня. В таком случае, чем объяснить, что всякий уехавший из неё человек никогда не возвращался обратно на постоянное место жительства? Изредка приезжали на недельку навестить родственников и знакомых.

Деревня не имела обратного доступа, и, взмахнув ветвями лип на околице, прощалась с очередным покидающим её сыном навсегда.

У человека много поводов не вспоминать Родину, и только один не делать этого – ностальгия. Суть ностальгии состоит в том, что она проявляется вне родного дома, на выезде, часто, без всякой надежды на возврат. Можно ли страдать ностальгией, не выезжая из деревни? Конечно. Тоска по прошлому один из её видов, ведь время – это именно та река, в которую нельзя войти дважды. В неё вообще нельзя сознательно войти, но из неё рано или поздно приходится выходить каждому.

 Выход из реки времени называется смертью. Жизнь вечна, но движение циферблата распространяет своё влияние только на её земной отрезок. Остальная часть вечности устроена как-то по-иному.

Если есть на свете дьявол, то его имя – время. И тикают младшие бесы, отбивая секунды, минуты, часы – и дальше, следуя по рангу прислужников сатаны, вплоть до самого главного из них – эры. Следует ли из вышесказанного, что человечество должно победить? Да. Смена эры и есть та самая главная победа над нечистой силой. В прошлый раз она ознаменовалась приходом Иисуса Христа.

В Малых Корюках ещё не понимали значения грядущих перемен – к лучшему ли они или нет, но подспудно чувствовали – дни привычного мира сочтены. И боялись, потому что знали – до Дня победы над новой эрой доживут не все.

 

* * *

Вооружившись лопатами и кирками, в скиту копали траншею под фундамент церкви. Николай Хорсин бегал от землекопов к складу, поднося недостающие инструменты. Банник кидал землю вместе со всеми, но надолго его не хватило. Запыхавшись, старец вылез изо рва.

- Старею, – в перерыве сказал он Лавру.

- Понятное дело – возраст… – ответил тот.

- Год назад за неделю землянку вырыл. Как тебе на службах, ещё бесит или отпустило?

- Отпустило. Богослужение пролетает в один миг. Хорошо тут у вас.

- Так-то.

К ним подошёл Хорсин.

- Старец, наш крестник Ванька объявился в деревне.

- Это какой?

- Которому баксы с запиской передавали.

- Вот это новость. Как произошло?

- Полещук говорит, то ли сбежал из СИЗО, то ли выпустили.

- Странно. Почему он пришёл в Корюки?

- Вроде бы, добрые люди посоветовали.

- Добрые люди выпустили убийцу из тюрьмы, и посоветовали идти туда, где вот-вот начнутся бои?

- Да.

- Интересные добрые люди. Можешь, доставить его в скит?

- К вечеру будет здесь.

 

Иван Игнатьев вошёл к Баннику.

- Здравствуйте, батюшка! – поклонился он, взмахнув смоляными кудрями.

- Называй старцем.

- Вы тот самый старец Лука, что написал записку?

- Да.

- Такого чуда я ещё не видел.

- Знаешь, что мне нужно говорить только правду?

- Знаю.

- Расскажи, как оказался на свободе.

- Сам не понял. Меня и ещё девять человек из мокрушников вывели к мужику в гражданском. Он спросил, хотим ли мы на волю. Ответили – конечно. Сказал, кто пойдёт в Малые Корюки, и будет там до самого конца, того по суду отправят на условный срок.

- Это, убийц-то?

- Да.

- Как инструктировал?

- Сказал, что мы должны участвовать во всём, и вести себя естественно для зеков. Понятное дело, все согласились. Ночью нас вывели за ворота, дали сухпай, и отпустили.

- Говорили, ты один пришёл, где остальные?

- Где им быть? – прямо от ворот СИЗО подались в бега. Дураков верить операм у нас нет.

- Почему ты со всеми не ушёл.

- Не хочу магазины подламывать. У них по-любому до новых жмуров дойдёт.

- Молодец. Мне веришь?

- После той вашей записки и сатанист поверит.

- Сиди на стуле, и ни о чём не думай.

- Вряд ли получится. На то и голова, чтобы мысли вертелись.

- Просто сиди.

Лука возложил руку на голову Игнатьева, некоторое время стоял молча, затем спросил:

- Что чувствуешь?

- Будто Бог по душе погладил.

- Значит так. Ничего не бойся, будешь жить.

- А сидеть?

- Сидеть не будешь.

- Хорошо бы.

- Сомневаешься в моих словах?

- Верю, старец Лука.

- Сейчас возвращайся в деревню, и точно выполняй сказанное тем человеком.

- То есть, вести себя по-зековски?

- Да.

- Через месяц приходи к нам в скит.

- На мне кровь. Примете?

- Кровь, она тоже разная бывает. Примем. Твоё место здесь. Проживёшь долгую жизнь, узнаешь больше остальных людей, будешь счастлив. Иди.

Уходя из скита, Иван Игнатьев оглянулся. Он увидел, как недовольные священник отец Яков и колдун Иван Желябко рядом друг с другом копают траншею. Как Алексей Овсеньев чистит картофель под крыльцом кухни. Как думает о чём-то неведомом Игорь Велесов на лавочке у своей землянки. Как Николай Хорсин чешет за ухом Мухтара. Игнатьев ещё не знал этих людей, но они понравились ему. Услышав предсказание старца Луки и поверив в него, впервые за последние годы Иван почувствовал себя счастливым.

 

* * *

На площади перед малокорюковским сельским советом непонятно зачем установили баррикады. Рядом с ними сложили гору изношенных автомобильных покрышек.

Олег Ефремов стоял и смотрел на недогоревший скат, который как-то ночью в пьяном угаре мужики подожгли от нахлынувших чувств, но пришлось тушить из-за подоспевших со скандалом баб.

 

Деревня привыкла к ожиданию беды, и тревога постепенно покидала её жителей. Всё чаще вечерами стал слышен смех парней и визг девок. Старики уже не всматривались в пролетающие над облаками самолёты в ожидании бомбометания. Телевизионные передачи перестали удивлять псевдотрансляциями из Малых Корюк. Беспечность населения дошла даже до того, что как-то вечером из дальнего угла деревни раздались пьяные частушки под лихую гармонь.

 

К токарю подошёл Вит Шарыгин.

- Стоишь?

- Стою.

- Поступила информация…

- И?

- Завтра прибудут правительственные войска.

- Полиция?

- Спецназ.

- Усмирять?

- Да.

- Давно жду. Сдаваться не собираюсь. Придётся умирать.

- Умирать не будем. Просто действуй в соответствии с моими указаниями.

- Давай инструкции. Подозрительный ты тип, но без тебя, видать, не отобьёмся.

- Получишь вечером. Сейчас пройдись по избам, оповести мужиков, чтобы, как рассветёт, собирались на блокпосту. Скажи, пусть возьмут деревянные щиты, дубинки и ружья с холостыми патронами.

- Это что за война такая?

- Ты собирался в русских людей боевыми стрелять?

- У них тоже холостые будут?

- Они приедут без оружия со снаряжением для разгона демонстраций.

- Один хрен.

- Смотри, ничего не перепутай, – как рассветёт…

- Угу.

 

После рассвета на блокпосту кипела работа. Его усиливали, как могли. Вит протянул от дома снайпера провода, присоединил к ним усилитель, большие квадратные колонки с динамиками, и подключил это всё к ноутбуку.

Наконец, приготовления были закончены, люди спрятались за баррикадой, взяли в руки ружья, и, вглядываясь в поворот дороги, стали ждать.

Неприятель появился неожиданно. Первым из-за деревьев выехал микроавтобус журналистов. Они расположились в стороне от дороги примерно посередине между блокпостом и дубом. Дорога опустела. Снова началось ожидание.

И вот из-за поворота высунулась труба непонятного назначения.

- Е-моё, танк! – прошептал Юрий Фролов.

Но выехал не танк. Тяжело повернув возле дуба со сломленными ветвями, на дорогу выползла машина с водомётом на башне, которую малокорюковцы часто видели по Евроньюс. За ней показались бронетранспортёры и колонны спецназовцев со щитами и дубинками. На первый взгляд показалось, что прибывших не менее тысячи. Войско развернулось в боевой порядок.

- Товарищи малокорюковцы! – прозвучал усиленный громкоговорителем металлический голос. – Предлагаю немедленно сложить оружие и сдаться. Обещаю справедливое расследование и гуманный суд.

- Может, сдадимся? – молитвенно прошептал кто-то из мужиков. – Авось, не расстреляют?

- Закрой рот! Лично кокну! – зашипел на него Ефремов.

- Какой ещё суд? За что? – закричал Коржаков в направлении спецназовцев.

- А то не за что? – ответил голос из громкоговорителя.

- Не за что, – заверил Коржаков.

- Тебя, фашистская морда, я первым на той берёзе, где Ивана Смирнова казнили, повешу!

- Сам ты фашистская морда, – огрызнулся Коржаков.

Его неожиданно поддержал Иван Игнатьев:

- Мусора, волки позорные, – ни к селу, ни к городу, на весь лес заорал он.

- Судить, говорите, не за что? – ухмыльнулся металлический голос, и скомандовал: – Подразделение, к бою!

Бойцы развернулись в шеренги, и начали наступление. Тяжело экипированные, они молча шли страшной стеной на малокорюковцев.

Главная опасность состояла в том, что из-за работы пунктов приёма металлолома в деревне не осталось пригодного для баррикадирования железа, и деревянная куча за мешками с песком могла запылать от первой же искры.

Спецназовцы расступились и пропустили машину с водомётом, которая обдала струёй воды баррикаду, и остановилась, снова выпустив вперёд пеших бойцов.

Вит поднялся во весь рост, подхватил щит с дубинкой и решительно пошёл на правительственные войска. Ефремов, Коржаков и ещё пять мужиков выдвинулись за ним. Остальные продолжали сидеть в укрытии блокпоста.

Когда до бойцов спецназа остались не больше десяти метров, малокорюковцы принялись, что есть силы, колотить дубинками в щиты. Услыхав эти звуки, спецназовцы начали отступление. Мужики продолжали наступать.

- Отходим, – приказал Вит.

Малокорюковцы возвратились за баррикаду.

- Выкусил? – обращаясь к металлическому голосу, крикнул Ефремов.

Голос промолчал.

Несколько часов прошли без боёв и переговоров. Мужики спокойно лежали за мешками. Чернов даже уснул. Спецназовцы стояли строем и не шевелились.

Следующая атака снова началась с водомёта.

- Зачем он нас поливает? – спросил Агеев.

- Видимо, чтобы мешки раскисли, а доски скользкие стали, – предположил Фролов.

- Им же перелезать, если дойдут, – так и не понял замысла Агеев.

Вит включил ноутбук.

- Олег, веди мужиков стучать, – скомандовал он Ефремову.

Когда шеренги, под стук дубинок, сошлись на расстояние нескольких шагов, над лесом взревел Луи Армстронг: «Лет май пипл гоу». Его хриплый бас покрыл стук дерева о дерево, работу двигателя водомёта и все остальные звуки.

- Отпусти мой народ! – громогласно прокричали динамики голосом Вита.

Спецназ снова отступил. Мужики снова вернулись.

- Ишь, как Вита от Высоцкого колбасит, – сказал Влас Агеев.

- Деревня ты, деревня, – рассмеялся Юрий Фролов.

До вечера противники сходились ещё три раза, но дальше деревянного стука дело так и не пошло. С наступлением темноты спецназ убрался восвояси, мужики, оставив на баррикаде круглосуточный сменный пост, победителями вернулись в деревню. Использовать ружья в тот день не пришлось.

- Нужно Болека и Лёлека сменить, – по пути домой сказал Коржаков Виту.

- Устали? – уточнил Шарыгин.

- Сопьются, к такой матери.

Проходя мимо токарной мастерской, Вит обратил внимание на громкоговоритель.

- О! – сказал он. – А тебя-то мы и не вспомнили.

- Меня? – спросил Коржаков.

- Громкоговоритель.

 

Утром громкоговоритель, впервые со дня последних выборов, подал голос:

- Сообщение информбюро. Вчера в результате ожесточённых боев была одержана первая победа над превосходящими войсками противника. Враг не прошёл!

Это стало последней каплей. Малокорюковцы поверили – началась война!

 

* * *

Вертолёт кружил над деревней. Он долго выбирал место посадки, несколько раз подлетал к самым крышам домов. Затем завис над поляной за околицей и, распугав всё живое шумом винтов, приземлился.

Первым на малокорюковскую землю спрыгнул корреспондент. Следом за ним появились оператор с большой кинокамерой, звукооператор с кофрами и человек с военной выправкой в гражданской одежде.

Корреспондент взял микрофон, быстро заговорил в объектив, указывая на деревню. Через две минуты оператор выключил кинокамеру, корреспондент умолк, кивнул человеку с военной выправкой, и блаженно растянулся на траве.

Человек с военной выправкой выполнил жест отмашки в направлении вертолёта, из дверей которого тут же стали выпрыгивать раненые и не раненые бойцы, и мирные, с виду, люди. У всех вышедших из вертолёта была одна отличительная особенность – ужасно грязный вид.

Оказавшись на земле, они разделились на две группы – гражданскую с импортным оружием, в которой, наряду с крестьянами, прослеживались вертлявые исламисты и опереточные зеки; и военную – вооружённую соответственно уставу, – и принялись слаженно воевать. Посторонний наблюдатель ни за что не смог бы заподозрить подвох в этом бою. Натурально взрывались ручные гранаты. Выпущенные из заморских и отечественных автоматов пули натурально вырывали клочья пятнистых комбинезонов и разноцветных рубах, по которым потом текла настоящая с виду кровь. Падали на траву убитые. Санитары бинтовали раненых. Трещала кинокамера, стараясь ничего не упустить.

Победили гражданские. Военные полегли всем составом. Полем боя ходили угрюмые мужики, и, делая зверские гримасы, из пистолетов добивали раненых контрольными выстрелами в головы.

- Снято, – крикнул оператор.

И поднялись убитые, и прекратили страдать раненые, и подобрели угрюмые мужики.

- Дубль два, – скомандовал человек с военной выправкой.

На поляне снова загрохотала битва.

В этот раз победили военные. Теперь уже они добивали раненых, но делали это короткими тычками штыков. Лица палачей были злобны и отвратительны.

- Покурить, оправиться, – разрешил своим людям отдых человек с военной выправкой.

Повторилась картина группового воскрешения. Не прячась, все подошли к столам, и выпили то, что обычно пьют после боя.

В начале сражения возле последних перед околицей изб собралась толпа народа. Досмотрев до конца, крестьяне разошлась по домам.

 

В экране телевизора над тройной бегущей строкой лысенький, пухленький, обаятельный до невозможности мужичок из переученных интервьюировал усталого бородатого представителя института политологии и пожилую вредную бабу от оппозиции. Между изысканными пикировками, которые на радость зрителям заполняли основное эфирное время, они пытались отыскать в истории корни малокорюковского фашизма. Причём, всякий довод в пользу нереальности возникновения в Сибири данного явления, ведущий оспаривал одним и тем же утверждением: «Скажите, кто в таком случае убил Ивана Смирнова?». Здесь крыть было нечем, и беседа, в который уже раз, уходила в русло смутных предположений и выуженных из недоступных телезрителям подвальных источников цитат.

- Приличные с виду люди, – удивился Иван Коржаков. – Неужели верят в эту ахинею?

- У каждого своя работа и свой заработок. Ведущий, в принципе, нормальный мужик, и зовут нас почти одинаково, – непонятно объяснил Вит, и переключил канал.

Новый день вёл репортаж о боях возле блокпоста. На экране возникло лицо Ивана Игнатьева – «Алла бисмила» – кричал он чужим гортанным голосом. Затем из-за баррикады послышалась его настоящая речь: «Мусора, волки позорные!».

Опираясь на эти факты, диктор безапелляционно заявил:

- Сегодня в рядах малокорюковских фашистов были обнаружены исламские террористы и сбежавшие из СИЗО зеки.

- Гляньте, как Ванька размножился, – засмеялся Ефремов, – только попом ещё не был и председателем колхоза.

- Нужно предупредить, чтобы следил за разговором, – сказал Вит.

- А что это они бой на поляне не показывают? – удивился Ефремов.

- Видимо, снимали впрок, – предположил Коржаков.

Но ошибся. Бой возле вертолёта показал Евроньюс.

- Малокорюковские бойцы за свободу и демократию одержали первую крупную победу. В данное время идут локальные бои в направлении города Прищепы, – сообщил диктор.

Затем дали вид на Капитолий.

- В конгрессе Соединённых Штатов проведено голосование за предоставление Малым Корюкам финансовой помощи в размере восьмисот миллионов долларов.

Мужики притихли.

- Неужели деньги дадут? – после долгого молчания заговорил Коржаков.

- Запросто, – обнадёжил всех Вит.

- Восемьсот миллионов – это сколько на наши? – спросил Агеев.

- На наши – это и в избе не поместится, – рассмеялся Фролов.

Вит остудил пыл мужиков:

- Не реагируйте на сумму, они живут в другом измерении.

- Так дадут или нет? – не понял Влас.

- Дадут, но меньше, миллиона два-три.

- Нет, вы мне скажите, нахрена оно Америке? – не осознал политического момента Ефремов.

- Лишь бы укусить, – предположил Чернов.

- Ну и кусали бы себе на здоровье, а то ведь деньги дают, – продолжал сомневаться токарь.

- Во-первых, ещё ничего не дали, и неизвестно дадут ли; во-вторых, действительно непонятно, как на Евроньюс попала эта запись, не снимать же их к нам пустили, в самом-то деле. Вопрос, почему одна съёмочная группа снимала два противоположных по идеологической направленности эпизода? Да и вид у мужиков совсем не тот, что западному зрителю нужен, – высказал свои сомнения Шарыгин.

- Может, с внешним видом просто прошляпили? – подумал вслух Ефремов.

- И такое бывает, – неожиданно согласился с ним Вит. – Но быть не может, чтобы при открытой конфронтации за пять тысяч километров забрались чужие журналюги, с целой труппой актёров, без ведома власти, и открыто работали на два лагеря.

- Конфо… – чего? – не понял Агеев.

- Конфо… отцепись от меня со своими вопросами! – вспылил Вит от слов ни в чём не повинного Власа.

- Так бы и сказал, – миролюбиво ответил Агеев.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с самодельной иконой.

- Как молиться, Господи, если я сам Тебя на старой доске вырезал?

- Почему на старой, Лука?

- Новых не было, взял, какая нашлась, Господи.

- Ты согласен признавать только то, что создали другие? Поверь, они тоже не на новых резали. Из новых досок получается ересь.

- Я согласен признавать Тебя, Господи. Но доски…

- Сам придумал?

- Господи, я сомневаюсь только в силе своих рук, которыми создавал Твой образ.

- То есть в меня веришь, в себе сомневаешься?

- Да, Господи.

Старцу почудилось, что за темнотой в углу появилось сияние – самодельная икона засветилась и заиграла лучами, как солнце в пасхальный рассвет.

- Ты не создавал Бога, Лука. Бог создал тебя и Своё Изображение твоими руками.

- Теперь верить в руки, Господи?

- В меру своих способностей ты передал Мой образ людям. Вера не должна идти от Меня к вам. Я дарую жизнь. Человек создан Мной, а вера создана человеком для того, чтобы круг замкнулся и состоялось возвращение человека ко Мне.

- Выходит, вера – это пропуск, Господи? Билет на Небо?

- Не ищи разгадку в голове, Лука, её там нет. Просто следуй велениям души. Душа всё знает точно. Полагайся на неё, и будет так, как задумал я. Веруй. И не бойся. Ничего особенно страшного не случится.

- Люди погибнут, Господи?

- Живым нет места на алтаре. То, что вы называете гибелью, для меня всего лишь инструмент.

- Инструмент чего, Господи?

- Инструмент строительства вечной жизни – вашего обожествления.

Голос исчез, а Банник не мог уснуть до самого утра.

 

Утром Лука вышел из землянки совершенно разбитым. Бессонная ночь сказалась на самочувствии. Разговор с иконой был необычным. На вопрос о гибели людей не последовало отрицательного ответа, а фраза – живым нет места на алтаре – окончательно наводила на грустные мысли. Точно, погибну, – думал старец, – и, видимо, многие погибнут вместе со мной.

Перед крыльцом часовенки собирались прихожане. Певчие из деревенских баб во главе с Ириной Полещук, стоя у открытого окна часовенки, не очень слаженно начали воскресную службу. Четверть помещения отвели для них, на оставшейся территории поместили алтарь, где хлопотал с утварью для богослужения Лавр.

Всякий раз, когда Банник видел его, в голову лезли мысли о мистической части мира и знаках. Кому из живших под солнцем не доводилось вспомнить о каком-нибудь знакомце, которого долго не вспоминал, перед самым его появлением? В жизни Луки знаки шли беспрерывной чередой. Если утром он слышал, как кто-то произнёс, к примеру, слово «дождь», знал – к обеду дождь обязательно пойдёт. Если ни с того, ни с сего вспомнилось то, что казалось никак не могло появиться в пределах его видимости, – оно обязательно появлялось. Каждое, даже самое незначительное, действие имело своё предзнаменование. Он давно научился обращать внимание на знаки и пользоваться ими. Но возникновение в его маленьком лесном мирке Лавра не объяснялось никак. К чему он пришёл, – думал Банник – что предвещает? Ответа, не то что не было, – он был, но не устраивал старца. Прошлое появление в его жизни Лавра известило о грядущих кардинальных переменах. Так будет и сейчас? В таком случае, что именно может измениться? Объяснение находилось – придётся уйти из скита. Но – куда? Место, куда мог уйти старец из Малых Корюк, виделось лишь одно, и оно было не на Земле.

 

Выездная бригада канала Новый день вела репортаж из села Гвардейское Новомосковского района, где, расположенная в лесу за селом, десантная бригада грузилась в вагоны для отправки в Малые Корюки.

- Этих стуком палок не победишь! – побежал по комнате в избе Ефремова Юрий Фролов.

Мужики промолчали.

Поезд тронулся с места, но не проехал полкилометра, как на рельсах появились незнакомые малокорюковцам люди. Они перекрыли железную дорогу парой нетолстых брёвен, железной кроватью, тремя старыми стульями и прочим хламом. В руках люди держали растянутый через железнодорожное полотно транспарант с надписью – «Свободу Малым Корюкам». Поезд остановился. Тепловоз отцепился от него и медленно уехал за кадр. Вагоны некоторое время стояли, затем, после показа небольшой группы людей с розово-лиловыми бантами, из них стали выпрыгивать молодые десантники. Удивляло, что репортаж был явно смонтирован в двух разных местах: поезд остановился в одном, разгружался в другом, куда переместился неведомо как.

- Не дадим своих людей убивать, считай, только вкус свободы почувствовали, – со слезой говорил добрый мужик из тех, что перегораживали дорогу.

- Я как в городе услыхала, что десант на Малые Корюки направили, сразу сюда. Двести километров проехала, – вторила ему баба из городских.

- Ни фига себе десант, – криво улыбнулся Коржаков, – бригаду по секретному приказу подняли, а баба двести вёрст успела отмахать, пока в поезд залезли.

«Местное население не пропустило железнодорожный состав с десантной бригадой в Малые Корюки», – безапелляционно сообщил корреспондент.

- Как могли три десятка мужиков вперемежку с бабами остановить десантную бригаду, которая способна без особого труда захватить какой-нибудь областной центр? – не поверил своим глазам Михаил Чернов.

- Да вышли бы, цыкнули, раскидали завал за три минуты, и поехали дальше, – сказал Влас Агеев.

- Тут, мужики, я начинаю верить Виту, – заговорил Олег Ефремов. – Нас не арестовывают, потому что не хотят арестовывать. Значит, либо не могут, либо мы имеем какую-то скрытую функцию.

- Вчера, – подал голос Иван Коржаков, – Вязовой ездил в Прищепы. Там тоже странные дела происходят.

- А там что? – спросил Чернов.

- Ночью перед зданием районной администрации кто-то установил четыре армейских палатки, и привёз кучу дров и автомобильных покрышек, вроде бы от оппозиции.

- Как это – кто-то установил? – не понял Фролов. – А власть?

- Кажется, власть подыгрывает, – продолжал Коржаков. – Иначе, чем объяснить то, что всё это не убрали сразу же утром? Мало того, Славик говорит, там даже постового из местной полиции выставили.

- Это ещё зачем? – спросил Чернов.

- Чтобы дрова не стырили, – начал закипать Ефремов. – Это получается, враги скоро будут здание администрации захватывать, может, даже убьют кого-нибудь из представителей власти, а власть выставляет постового их инвентарь охранять?!

Коржаков продолжил рассказ:

- Вчера к этим палаткам подъехали корреспонденты на минивэне и два автобуса с народом. Как оказалось, в одном автобусе прибыли наши противники, в другом – наши сторонники. Включили камеру, помитинговали, пооскорбляли друг друга, немного подрались, выключили камеру, сели в автобусы и поехали бухать на речку, как лучшие друзья. Весь город, говорит, видел.

- Бред, – сказал Чернов.

- Думаю, если присмотреться, окажется, что выступали тем же составом, который мы видели в боях за околицей. Но вы меня удивляете, силюсь понять, за кого вы в политической борьбе, и ничего у меня не выходит. Влас, ты за кого? – спросил Вит.

Агеев удивлённо пошевелили плечами:

- Понятное дело, за наших.

- А ты Ефрем? – Вит повернулся к токарю.

- Отстань, – отрезал тот, – вон Юрка Фролов выезду десантников радовался, будто они не его усмирять едут. Получается, болеем за своих, даже если сами пострадаем.

- Вит, ты, и правда, прекрати этот допрос, – спокойно попросил Коржаков. – Нету на всю эту фигню нашего народного понимания. Нету и всё тут.

- Ещё как-то можно понять, что мы часть какой-то неведомой секретной политической игры, но почему от народа действий не скрывают? – задумался Чернов.

- Почему не скрывают? – не понял Коржаков.

- Ну так на весь мир же показывают, – продолжал столяр.

- На какой ещё мир? – вмешался в спор Фролов. – Весь мир думает, что мы фашисты.

Чернов зло прищурился:

- А белыми нитками шьют?

- Потому что твоему народу можно втюхать, что угодно! Всё съест и довольным останется, – продолжал психовать Ефремов, – подожди, ещё сами себя расстреливать начнём. По очереди, ети его мать!

Вит вступил в разговор:

- Правильно сказал. Не скрывают, потому что пипл хавает всё. Зачем скрывать, если есть телевизор, который всегда может вывернуть мозги в любую сторону? Лучше скажите, из каких таких мест возникли наши сторонники?

- Видать, понимают люди, что к чему… – предположил Агеев.

- Ты, Влас, дитя полей, – заговорил Фролов. – Для всей страны мы – фашисты. Какие у фашистов могут быть сторонники? Зачем убил Ваньку Смирнова?!

- Я? – удивился Агеев.

- Ну а кто? – поддержал шутку Фролова Коржаков.

- Да пошли вы… – отмахнулся Агеев.

- Мужики, может и его Хуан Сантамария не настоящий? – предположил Ефремов, кивая на Шарыгина.

- Не трожь Хуана Сантамарию! – строго предупредил его Вит. – Хуан Сантамария – это святое. Чем гадать, лучше послушайте. Дураку ясно, что нас избрали эпицентром некого политического взрыва. Мы не можем понять его суть, но это нам и не нужно. Что мы знаем?

- Что? – спросил Агеев.

- Знаем, что нас не арестовывают, и не сажают. Знаем, что нападающие не портят наше имущество. Знаем, что можно ездить через линию фронта в город за покупками или в кино.

- Через линию фронта? – переспросил Фролов.

- Согласен, её нет. Скажем так: через условную линию фронта. Знаем, что без кинокамер никакие действия не происходят. Так давайте извлекать пользу.

Мужики задумались.

- Как? – наконец спросил Ефремов.

- По-разному, – ответил Вит. – Вначале следует проверить, работает это или нет. Я придумал совершенно фантастическое действие.

- Расскажи, – попросил Коржаков.

- В наших руках находится здание сельского совета вместе с печатью. Давайте, напишем от имени Кривоноса официальное прошение руководству района и области с запросом на что-нибудь – позже придумаем что – с просьбой выделить срочно и немедленно. А?

- Ну, ты, Вит, даёшь… – восхищённо сказал Коржаков. – Думаешь, сработает?

- Как знать. Вполне может получиться. Бюрократия у нас ещё та…

- А нам это нахрена? – спросил Агеев.

- Да так, для куража, интересно всё-таки, – неуверенно ответил Вит.

- Выдвигаемся к сельсовету! – задорно крикнул Ефремов.

 

Коржаков постучал в дверь сельского совета.

- Не подходи, убью! – раздался хмельной голос Болека изнутри, и прозвучали два оглушительных выстрела.

- Рехнулся?! – крикнул Ефремов в дверь. – Свои.

Дверь отворилась. Болек и Лёлек едва стояли на ногах.

- Забыли сменить, – сокрушённо заметил Коржаков.

- Пусть бухают вдали от жён, – не согласился с ним Ефремов. – К счастью, бабы сидят по домам. С такой охраной сюда, точно, никто не сунется – и убить, нафиг, могут с пьяных-то глаз.

 

«Выполняя решения центральной власти, вверенная мне сельская община нуждается в материалах на строительство заградительных сооружений (список прилагается), продуктов питания для бойцов сопротивления (список прилагается) и акустической аппаратуры для агитационных мероприятий (список прилагается). Так же прошу выделить запасной флаг республики Коста-Рика. Прошу незамедлительно предоставить перечисленное в дополнениях», – в двух экземплярах напечатал Вит на пишущей машинке «Ятрань». Дважды расписался от имени Николая Кривоноса. Два раза поставил круглую печать. Приложил два комплекта по три листа перечней, и, наконец, вложил всё в два больших конверта.

- Как отправить? – спросил Коржаков.

- Не иначе, как нарочным, – предложил Ефремов.

- И в область? – засомневался Коржаков.

- Для области в Прищепах отправить почтой России.

 

Через пять суток под одинокой липой на опушке леса в ста метрах от приземлившегося накануне вертолёта малокорюковцы во главе с Николаем Кривоносом и Вячеславом Вязовым проводили торжественное открытие памятника Ивану Смирнову. Отцу Якову Банник строго запретил освящать данное мероприятие, крестьянам приходилось обходиться без священника. Рядом с местом собрания сновали юркие журналисты.

Держа в прислонённых к гранитной груди руках икону, павший герой стоял между двух послуживших орудием его смерти гранитных берёз под живыми липами.

- Мы не забудем тебя, великий земляк, – говорил председатель. – Подвиг твой бессмертен, а память о нём свята!

К собранию прискакал подросток на замыленной лошади.

- Дядь Коль, тебя шофёры из района ищут, – закричал он.

- Где? – спросил Кривонос.

- У ефремовского кафе.

- Скажи, сейчас буду.

 

Два тяжело нагруженных автомобиля ожидали председателя рядом с кафе «У Ефрема».

- Куда выгружать? – нетерпеливо спросил один из водителей.

- А что там?

- Груз из районной администрации.

- Давай к сельсовету, – привычно скомандовал Кривонос, но, вспомнив о Болеке и Лёлике, отменил указание: – Стой. Сейчас разберёмся.

Зашёл в кафе.

- Можно, у вас в подсобку выгрузить? – спросил у заведующей.

- Грузи, Василич, – весело ответила заведующая.

- Давай сюда, – выйдя на улицу, закричал водителям председатель.

Груза было много. Один автомобиль был доверху заполнен всевозможными стройматериалами, второй доставил продукты питания и усилительную аппаратуру. Последним водитель вручил Кривоносу трёхцветный флаг Коста-Рики.

- Распишитесь в получении, – деловито сказал он, протягивая председателю накладные.

Тот автоматически расписался.

 

Со стороны здания сельского совета за выгрузкой товара наблюдали виновники его доставки.

- Видали? – гордо заявил Олег Ефремов.

- Пипец, – озвучил свои мысли Коржаков.

- Теперь поняли, что ситуацией вполне можно пользоваться? – спросил Вит.

- Как такое могло случиться? – не понимал директор «Сибирь-Развития».

- Им в области спрашивать страшно, не отреагировать тоже боятся, решили отгрузить, – предположил Ефремов.

- Уверен? – спросил Вит.

Токарь промолчал.

- Думаю, первым делом районное начальство позвонило региональному. Выходит, сверху поступил приказ содействовать нам во всех начинаниях. Заметьте, даже флаг Коста-Рики привезли. Не могли же они его специально для такого случая на складе хранить? Или в прищепских магазинах ими торгуют? Что это значит? – вопросом закончил своё предположение Шарыгин.

- Что? – переспросил Коржаков.

- Значит, мы делаем то, что нужно, не стоит беспокоиться за будущее, – объяснил Вит.

Председатель проверил груз и, держа в руке коста-риканский флаг, подошёл к ним.

- Ваши фокусы? – спросил он Коржакова.

- Наши, – не скрывал тот своей причастности.

- Тебе, старому остолопу, не ясно, что нам прямо из района новое знамя прислано! Улавливаешь, кто здесь на стороне власти, а кто в оппозиции? – засмеялся Ефремов.

- Нет, – честно признался председатель. – Кто давал заявку?

- Это мы от «Сибирь-Развития» запросили, – соврал Коржаков. – Передай знамя.

- Хрен с ним, с вашим знаменем, берите, – протянул флаг председатель. – Хоть объясните, почему на нём полосы по-другому расположены?

- Страна решила сменить окраску, – отчеканил ответ Ефремов.

- Понятно, – соврал председатель. – Что с товарами делать?

- Раздайте населению, – посоветовал Вит. – Звуковую технику мы переместим в дом снайпера.

 

* * *

Малокорюковские бабы вначале смуты перепугано сидели по домам, но ожидаемая война происходила исключительно на экранах телевизоров. Выполнив все предвоенные приготовления, они стали жить обычной жизнью. К концу лета на улицах деревни снова можно было увидеть их обязательный атрибут – группу сплетничающих женщин. Река жизни продолжала протекать через Малые Корюки, следуя к скиту старца, и снова стала прибивать к банниковскому берегу души жаждущих заглянуть за поворот её течения людей.

Если в начале новых визитов спрашивали в основном о войне, то позже вопросы вернулись к обычным деревенским темам, Лука стал давать свои обычные предсказания о рождениях детей, свадьбах, будущем в семейной жизни, и прочих делах, что интересуют малокорюковцев в мирное время.

Из Каменки посетители не приходили. В дальней деревне не было провокационного телевидения, а канал «Промысел» всё так же давал сводки с полей и леспромхозов, но это не значило, что её жители пребывали в неведении относительно последних событий в Малых Корюках. Сарафанное радио по части передачи страшных новостей прочно и навсегда опережало всякие там евроньюсы: с каждым новым ретранслятором ужас обрастал всё новыми деталями и Каменцы предпочитали сидеть дома.

Как бы там ни было, но площадь перед воротами скита стала наполняться народом, и это радовало старца. Он снова по утрам устраивался за столом в комнате приёма посетителей, выпивал стакан чая с ванильным сухариком, и говорил Овсеньеву:

- Лёшка, заводи.

А после обеда мужики присоединялись к послушникам и инокам на строительстве церкви Спас На Дворах.

 

Вдалеке над лесом послышался звук вертолёта. Люди испуганно повернули головы в его направлении.

- Успокойтесь, – это Соколов, – снял напряжение Лука.

Вскоре Борис вошёл в комнату приёма.

- Так что, старец, настал великий день! – с порога начал он.

- Что, Борис, случилось?

- Собирайтесь, полетим в Москву!

- Зачем?

- Вас ждёт президент!

Голос младшего Соколова был преисполнен эмоциями.

- Боря, ты толком расскажи.

- Ваша слава дошла до столицы!

- Зачем я понадобился главе государства?

- Он тоже человек. Мне не объяснили. Сказали, вези и всё.

- Ответь, буду к Рождеству. Но лучше, пусть сам приедет.

- Это президенту-то?

- А как он думал у Небес совет испросить?

- Ой, старец, не знаю… само слово «просить» в отношении него звучит нелепо.

- Боря, он умный человек и поймёт, что вне скита моя сила слабеет.

- Как он сейчас сюда приедет?

- Никак не приедет. И никогда не приедет. И я, может быть, до встречи с ним не доживу. Короче, я тебя обманул. Передай ему, что президент нашей страны на таком великом уровне, что никто из живых ему советовать не может. Не то, что не хочет, а именно не может, потому что все люди страны ниже его в духовном смысле. Думаю, он этого и сам не понимает, но говорю правду. Духовные советчики только обмануть могут. Да и то ненадолго. За ним такая сила, что куда нашей…

- А если жизненно важный вопрос?

- Брось, Боря. В таком случае я бы знал. Хватит об этом. Лучше скажи, что успел выяснить о Малых Корюках?

Соколов замялся, посмотрел в окно, зачем-то достал телефон, увидел, что нет покрытия сети.

- Сети нет.

- Отключили. Отвечай.

- Старец, я не знаю.

- Врёшь, Боря.

- Не знаю.

- Ох, грехи мои тяжкие… одному, что ли… ладно, как Михаил?

Борис обрадовался смене темы:

- Недавно звонил. На неделе прибудет в Москву сдаваться. То-то шум поднимется…

- О нём не волнуйся, закончится так, как я говорил. Точно о Корюках нечего сказать?

- Нечего, старец, – ответил Борис, и снова посмотрел в окно.

- Вижу, ты торопишься? – со злой хитрецой спросил Банник.

- Тороплюсь, старец, – обрадовался подсказке Соколов.

- Лети уже и скоро не возвращайся. Придёт время, с колоколами прилетишь. И с вестью.

- Какой, старец?

- Сие неведомо. Уходи.

Борис попрощался, и направился к вертолёту.

 

Банник достал из стола чистый лист, помолился, написал на нём несколько цифр и слов. Запечатал в конверт. Написал в графе «Адресат»: «Виту Шарыгину. Открыть не ранее Рождества», спрятал конверт куда-то под рясу, вышел на улицу, и собрал монахов под пятиствольной сосной.

- Братья, – сказал он, – всем приготовить чистые рясы, и всю ночь молиться. Завтра перед рассветом выходим в Малые Корюки. В скиту остаются брат Николай и Мухтар.

- Что будем делать, старче, – спросил Хорсин.

- Надеюсь, не умирать.

- Мне тоже идти? – зачем-то спросил отец Яков Прове.

- И тебе, и Лавру, и Ивану Желябко – всем, кроме тех, кого уже назвал, – ответил Лука, и направился к Игорю Велесову.

 

Затворник на зов вышел из землянки.

- Давай, Игорь, на всякий случай, попрощаемся, – сказал Банник, и обнял его.

- Так плохо, Лука?

- Точно не знаю, кажется, – да.

- Хоть что-нибудь видишь?

- Вижу, нужно идти на помощь деревне.

- И всё?

- Ещё чувствую, выживут не все.

- Кто погибнет?

- Неизвестно. Может быть, и я. Может, все наши. Недаром Лавр появился, ох, недаром.

- Плохо.

- Да уж. Ты храни скит, потому что он здесь на много лет. На несколько столетий.

- Я бы лучше с вами…

- Нет. Через три недели придёт Иван Игнатьев. Если что со мной, ты его прими. Будете вдвоём скит поднимать.

- Я, Лука, чувствую, что ничего с тобой не случится.

- Сиди, где сидишь, тоже мне предсказатель. Пока я жив, рано тебе в чужих судьбах ковыряться.

 

Ночью Банник говорил с самодельной иконой.

- Что же Ты делаешь, Господи?

- Не тебе меня судить, Лука.

- Ты неподсуден, Господи?

- Не твоего ума дело. Молись.

Разговор не состоялся, старец принялся за молитвы.

 

* * *

- Завтра снова прибудут войска, – сообщил Вит Олегу Ефремову.

- Будем палками по дереву стучать? Привычное дело, – деловито ответил Ефремов.

- Не палками стучать, а использовать новую тактику ведения боя.

- Они бы хоть инструкции прислали, того гляди отчебучим что-нибудь не то.

- Я – твои инструкции.

- Ну-ну.

 

Утро позолотило синие верхушки деревьев.

На блокпосту за домом снайпера, сжимая в руках заряженные холостыми патронами ружья, сидели, кто на чём, мужики из капиталистической половины. Со стороны деревни показалась процессия монахов под предводительством старца Луки.

- Спаси Господи, – поздоровался Лука.

- Воистину, – ответили мужики.

- Примете?

- Вам оно зачем? – спросил Вит.

- Нам – понятно. Не ясно, зачем тебе?

Продолжение разговора было сорвано примчавшимся по прищепской дороге журналистским микроавтобусом. Не поздоровавшись, журналисты привычно расположились на середине отрезка дороги между дубом и блокпостом.

Следом за ним показались войска.

 

Первую атаку малокорюковцы отбили без участия монахов.

- У нас тут всё настроено: атакуют – стучим – отходят, – хвастливо сообщил Баннику Олег Ефремов.

- Скоро это пройдёт, – не разделял его оптимизма Лука.

Подтверждая его слова, со стороны отряда спецназначения раздался металлический голос громкоговорителя:

- Предлагаю начать переговоры, – сказал он.

- Что делать? – спросил Коржаков Вита.

- Спроси как, – посоветовал Вит.

- Ваши предложения?.. – что есть мочи закричал Коржаков.

- Высылайте парламентёров, – предложил голос.

- Прошу пять минут, – закричал Коржаков в ответ.

- Даю пять минут, – согласился голос.

- Кто пойдёт? – спросил Ефремов.

- Думаю, нужно идти тем, кто подвергается наименьшей опасности, – предложил Михаил Чернов. – Вас запросто могут арестовать, а человеку вроде меня, который кроме дерева никого в жизни не обидел, бояться нечего. Да и возраст, само собой...

- Мы с Лавром пойдём, – категорически заявил отец Яков, который не любил, чтобы события проходили без его участия.

- Зачем? – спросил Коржаков. – Здесь дела деревенские.

- Кажется, батюшка дело говорит, – сказал Ефремов, – со священником точно ничего не случится.

Банник вышел вперёд.

- Пойду я один.

Влас Агеев приблизился к нему вплотную и уверенно заявил:

- Не пойдёшь, старец. Свяжу, если что.

Лука пытался было спорить, но безуспешно.

- Ладно. Идут: Чернов, отец Яков и Лавр. Бог даст, пронесёт.

К назначенному сроку парламентёры вышли на дорогу. Впереди, гордо подняв голову, уверено шагал одетый как на литургию отец Яков. В полуметре за его спиной по обе стороны шли: пономарь Лавр в чёрной, не по чину, рясе и Михаил Чернов в своём обычном рабочем костюме столяра.

Когда они прошли половину пути, внезапно прозвучали сухие выстрелы трёх снайперских винтовок. Обливаясь, не бутафорской – настоящей кровью, парламентёры упали на асфальт.

Наступила минута молчания.

- Ох, ё… – проговорил Ефремов, и бросился к убитым. Мужики и монахи побежали за ним.

Достигнув лежащих на дороге тел, все поняли, что парламентёров убили по-настоящему.

Банник скомандовал монахам:

- Стать в одну шеренгу, преградить собой путь, – и первым встал во весь рост посередине дороги.

- Ну, падлы… – прошипел Коржаков, откатился в кювет, приложил охотничий карабин к плечу и открыл стрельбу по спецназу, забыв о том, что в затворе холостые заряды.

Мужики принялись палить в направлении отряда спецназначения. Вит Шарыгин выхватил из кармана пистолет, не прячась и не залегая в кювете, принялся стрелять в направлении спецназа. На таком расстоянии пистолетные пули не могли нанести ощутимых потерь тяжело экипированным бойцам, но из строя выпали три солдата.

 Монахи всё так же стояли посередине дороги.

Ответных выстрелов не последовало.

Наконец вспомнив о полной бесполезности своей стрельбы, малокорюковцы перенесли убитых к блокпосту. Монахи тоже возвратились.

На другой стороне отрезка дороги врачи спецподразделения склонились над упавшими бойцами, живые бойцы всё так же стояли неподвижными шеренгами.

За баррикадой, ошалевший от случившегося, Вит достал из кармана спутниковый телефон.

- Суки, сволочи, – закричал он в трубку, – это что?! – Выслушал ответ. – Как это, не вы? А кто? Какие диверсанты? Дебилы, – мы в Сибири, здесь до любой границы – несколько тысяч! Твари!

Вит отдышался, взял в руку микрофон, прокашлялся, вытер пот со лба, и резким гневным голосом начал усиленную новой акустической системой речь:

- Обращаюсь к убивающему нас правительству, снимайте журналисты! – прокричал он, и набрал воздух в лёгкие. – Представители всех властей мира, почему простое человеческое желание хорошо жить воспринимается вами как предательство Родины?! Почему вас так раздражают деньги в моих карманах? Может, потому, что вы считаете их своими? Вы привыкли всё считать своим? Этот лес? Деревню? Погост? Пшеницу на полях? Закаты? Меня?! Я – народ, а вы – мои враги. Враги народа, как говорил покойный дед Сидор, о котором вы никогда не слышали. Так вот. Пошли вы нахер, вместе с вашими, задыхающимися от жлобства, государствами. Вместе с вашим хватательным рефлексом и ритуальными воззваниями, больше похожими на проклятия. Игра в вершение судеб человечества поглотила вас так, что другой жизни для себя вы уже не видите. Границы существуют только для нас, для вас их нет – рубежи Отечества вы называете дипломатическими коридорами. У вас нет Родины, зато есть мы – стадо рабов, которых нужно держать в географических и идеологических вольерах. Самое страшное, что вы заразили нас собой, как проказой. Мы стремимся стать вами. Это невыносимо. От этого нужно избавляться. Но вас менять бесполезно, нужно менять мировое устройство. Менять всё! В самом начале я говорил с Ефремом. Сейчас понял его слова. Современность уже полностью – понимаете – на все сто процентов состоит изо лжи, значит, наступило время вернуться к правде. А правда в том, что народу нельзя участвовать в игре, где на столе лежит краплёная вами колода. Мы уходим в горы. И настоятельно советую нас не преследовать. Потому что это плохо кончится. Начиная с сегодняшнего дня, мы будем убивать каждого, кто приблизится на расстояние выстрела, пока не погибнем все до единого. Мы не сможем победить, но и вас трудно будет назвать победителями.

За время речи Шарыгина отряд спецназначения погрузился в транспорт и исчез за поворотом дороги на Прищепы. Журналисты уехали ещё раньше. Малокорюковцы хлопотали над убитыми. Банник повернулся к Коржакову.

- Вот это, Иван, и есть настоящий русский интеллигент: уже кровь полилась, а он всё свой язык о сосны чешет, остановиться не может. Такой полчаса поговорит и несколько тысяч мужиков как корова языком слижет. Нужно было их ещё в том декабре всех до единого… мягки были цари-батюшки, ох, мягки, из-за их мягкотелости уже полтора века страдаем, променяли подвластный народ на Царствие Небесное лично для себя, считай, предали, – сказав это, старец тихо заплакал.

Шарыгин опустил микрофон, перевёл дух. Затем достал из стоящей возле ноутбука сумки блокнот и авторучку. Написал несколько слов, приговаривая в горячке не подходящую к трагизму случая фразу, – «чёрт, с этими компьютерами совсем писать разучился», – и протянул её плачущему Баннику:

- Батюшка, возьмите поминальную записку.

Тот взял, прочитал текст: «Старец Лука, поминайте душу раба Божьего Вита», и спрятал её в карман, где обнаружил забытый из-за последних событий конверт. Вытер слёзы, отдал конверт Виту:

- Очень тебя прошу, не открывай раньше срока. Одумался?

- Что? – не понял Шарыгин.

- В Бога поверил?

Вит игнорировал вопрос, утвердительно кивнул головой, указывая на письмо, спрятал конверт в сумку, достал телефон, немного подумал звонить или нет, размахнулся, забросил телефон далеко в лес. Ещё раз повторил слово – «суки», – тяжело опустился на асфальт.

Банник прошептал на ухо Овсеньеву:

- Лёшка, найдёшь телефон, когда все разойдутся.

- А если?.. – начал вопрос инок.

- Уже ничего не случится, – ответил старец и обратился к народу:

- Мужики, ничем нельзя оправдать смерть Михаила Ивановича, отца Якова и послушника Лавра, но сейчас ещё не известно кто стрелял. Вы на власть особо не сердитесь. Знаете, сколько грехов нужно принять на душу, чтобы руководить государством? Нам и не снилось. Человек, который решился править страной, должен быть готов к таким поступкам, что о Царствии Небесном лично для себя может не мечтать. Управление – это, прежде всего, жертва, а народ, кроме дворцов на Рублёвке, ничего не замечает. Но любой, даже самый вычурный дворец больше двух месяцев не радует владельца. Мне недавно Ванька Игнатьев говорил, что настоящему мужику всё равно, в какой камере сидеть, лишь бы настроение было хорошее. Скажете, на Западе работяге счастье? Вам бы понравилось с двадцати до шестидесяти пяти лет быть прикованными к станку кредитной цепью? С ума ведь от горя сходят, если поводок ненароком разорвётся. Как по мне, так лучше полову есть, но – на воле. Представьте сторожевого пса, который караулит дом исключительно из-за привязи. Россия требует изменений? Конечно! И они не заставят себя ждать. Только не стоит их торопить бунтами. Сегодня у враждебно настроенных стран появилась возможность издалека туманить сознание нашего народа, так что жёсткими мерами правительство спасает нас от нас же самих, ибо мы для себя являем такую угрозу, что никакой враг не принесёт. Увидите, очень скоро сумеем убрать все позорные последствия девятьсот семнадцатого года. Или думаете, до второго пришествия будем доллары покупать?

Олег Ефремов выглянул из-за мешков с песком:

- Мечтай дальше, а мы вот их похороним, – указал на трупы парламентёров, – и посмотрим, чем оно закончится…

- Ничем оно не закончится, – немного успокоившись, ответил Банник. – Через несколько дней вы начнёте вопить о независимости, не понимая, что, если вдруг каким-то чудом удастся её достичь, несколько самых сильных и изворотливых жителей деревни немедленно захватят все руководящие посты, тут же примутся вас грабить, и будут продолжать делать это на протяжении долгих десятилетий. Скажу больше – такое случилось бы обязательно, потому что безвластие обязательно ведёт к грабежам, а сотворить настоящую власть вы не в силах. Но – говорю вам, как предсказатель, – этого не будет! Что бы вам ни твердили издалека, в какие бы горы вы сейчас ни отправились, создание нового государства очень сложный процесс. Кому-кому, но вам точно лучше этого не делать. Просто старайтесь не испортить того, что уже есть, и не выдрючивайтесь. Берегите свою страну, мужики.

- А она нас? – склонившись над окровавленным мастером, спросил Банника Иван Коржаков.

Михаил Чернов зашевелился.

- Да он живой, ребята! – закричал Коржаков.

- Видите, всё не так, как вам кажется, – сказал Лука.

 

 

----------------------------------------------------------------------------------

Продолжение Книга втораясмотрите здесь же, на сайте