Виктор ГОЛУБЕВ. БАННИК. Роман. Книга вторая. (Продолжение)

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 112 | Дата: 2016-11-05 | Коментариев: 1

 

Начало смотрите здесь же, на сайте

__________________________________________________________________

 

Виктор ГОЛУБЕВ                                              

БАННИК

Роман

 

 

Книга вторая                                                         

Часть первая     

 

В деревне Бог живёт не по углам,

                        как думают насмешники, а всюду…

              Иосиф Бродский

 

                            

Глава первая

Исход и Емелино счастье

 

В ночь лунного затмения, когда вслед за раскатом грозы умолкли телефоны в городском колл-центре, в Прищепском районе приступили к реализации проекта такой невероятной сложности, что даже авторы не могли осмыслить его до конца.

 «Доработаем в процессе» – решил кто-то главный, и дал приказ о начале действия, которое ещё долго будет занимать умы замысливших разобраться в его побудительных причинах граждан.

Но мотивация – удел литераторов, реальная же жизнь умеет прятать истоки событий так глубоко, что впору думать будто их вовсе не было.

Именно поэтому следует более внимательно рассмотреть, как это действие начинало движение, разрушая всё на своём пути, и увидеть, чем оно закончилось, утвердив многие новшества на улицах и в умах.

Шаг за шагом.

 

Первыми помутились воды, и растревоженный сизигией народ вышел поглядеть на них.

Собравшись в группы на берегу, он стал всматриваться в ночные волны, и, коль речь зашла о воде, обсуждать газировку с двойным сиропом из автомата в детстве.

Неслучайно оброненное слово «автомат» навело на мысль о смуте, а её при полной луне лучше не вспоминать без крайней надобности.

Но никого не интересует, есть ли крайняя надобность ночью на берегу помутившейся реки в полнолуние.

Как следовало ожидать, смута тут же загрохотала улицами, словно покатившаяся по мостовой пустая бочка, создавая такой шум, что чуткие к посторонним звукам полицейские, не дожидаясь утра, прикинулись гражданскими, и превратились в них.

Заметив отсутствие постовых под пока ещё свободными фонарями, начальники догадались, кем эти фонари скоро будут заняты, сели в свои самолёты и, невзирая на нелётную погоду, улетели из города искать рабочие руки в других местах, да так и растворились в темноте облаков, как растворяется коровья лепёшка, плюхнувшись с моста в реку.

Воспользовавшись отсутствием начальников и непогодой, сталевары третьей смены отнесли в пункт приёма последний пробивочный лом, остались без инструмента, поняли, что исчезла всякая надежда на восстановление секрета дамасской стали, и не огорчились.

Над крышами ударил второй раскат.

Услыхав повторение грома, привыкшая вторить кому ни попадя местная интеллигенция оживилась, и мальчику, который разорял птичьи гнёзда, подала на обед его лучшего друга с капустой и яблоками, стараясь заимствованием воссоздать образ смуты в искусстве.

После этого в городе исчезли обычаи старины и познание начало проявляться вместе с опытом.

 К тому же поползли страшные слухи от третьих лиц, которых на самом деле не было, о том, чего никогда не происходило.

Взволнованный слухами народ решил найти их первоисточник и разузнать подробности, но без полиции не нашёл и не разузнал.

Раздался третий раскат.

И люди наконец-то задумались.

И не придумали ничего.

- Не о том думаем, – сказал кто-то очень целеустремлённый.

- Давайте думать дальше, – предложил ещё кто-то, кто слыл оптимистом.

- Давайте, – согласился третий кто-то, надеясь развлечься.

- Эх… – промолчал четвёртый кто-то, и прослезился, так как был опытным человеком.

И разошлись.

И вернулись к делам.

Пронумерованные человечки в колл-центре с надеждой уставились на молчащие телефоны.

Обратившись к журналистам, народ выяснил список своих требований.

Изменившиеся и дополнившиеся слухи, замкнув круг, вернулись к тому, кто скрывался под личиной третьих лиц, а он не узнал собственные произведения, как люди не узнают соседского подростка в военной форме, и не только принял за чистую монету, но на их основе начал планировать решительные действия.

Безработные сталевары стали плотниками, женились на порочных девах, окончательно опорочили их, и из-за внезапно нахлынувшей тоски принялись пилить дерево, на котором сидели. Как всегда, не допилили его, вознесли руки к небу и стали молить пролетающие в вышине самолёты вернуть начальников.

А мальчик горько заплакал от предчувствия взрослой жизни, проглотил частицу своего лучшего друга, запил каплей вина, успокоился, стал человеком, уснул, и больше не просыпался.

Он проспал долгие годы, не согрешив, потому что за грех совершённый во сне ответственен тот кто напустил сон, и не раскаявшись, так как не помнил, что было до сна. Затем досмотрел последнее сновидение, выдохнул последний воздух, проснулся в незнакомом месте, которое предчувствовал, и увидел своего лучшего друга живым и счастливым, ибо тот, кто насытил ближнего, удостоится вечной жизни и вечного счастья там, где проснётся, и не потерпит вреда от второй смерти.

И возрадовался.

И не посчитал себя участником убийства, которое для него завершилось только вчера, так как не знал, что слова «Не убий» упали на землю вместе с дождём, а – «Господи, благослови на брань наше воинство» – сорняками взошли от почвы вместе с урожаем.

И возымели воды чистоту свою, потому что на Земле очищается всё, если есть ему время очиститься.

За тем и приходим.

 

* * *

Деревянных дел мастер подал первые признаки жизни. Он пошевелил рукой, тяжело поднял веки и, глядя на небо, спросил:

- Я живой?

- Живой, – подтвердил Влас Агеев.

- Сейчас перед глазами пронеслось… оказалось, и оглянуться толком не на что. Одно светлое воспоминание, – Чернов на минуту затих, – вспомнил, как по пятницам пили за мастерской… Солдаты ушли?

- Не переживай, убрались, – сообщил раненому Иван Коржаков.

- Как-то оно так получалось, что по пятницам мы всегда гробы делали. Помню, родня усопшего человека принесёт магарыч за Царствие Небесное, сядем за плотней, приговорим литр… ещё пару раз к Порфирьевне за вином сбегаем… не всякий домой своим ходом добирался. Приползёшь, бывало, таким, что собственный пёс кидается… жена кричит… а тут, гляди ж ты, вспомнилось, как что-то хорошее.

- Помолчал бы ты, Иваныч, сейчас носилки принесут, – посоветовал Юрий Фролов.

- Ещё вспомнилось, как в детстве плакал за сараем, – в полубреду продолжал мастер. – В школе проходили Павлика Морозова… восхищались его подвигом… что ты! – герой… а домой пришёл, глянул на батю и понял страшную для себя мысль – а ведь я бы не смог. Он, выходит, герой, а я, получается, – нет. Какой же я после этого пионер? Обидно было. Трое суток ревел.

Банник взял его за руку.

- Это, Михаил, в тебе совесть тогда проснулась.

- Почему умирали по пятницам? – раздался слабый голос оживающего Лавра.

- Удобнее так, чтобы родню от работы не отрывать – субботу пролежит, а в выходной уже и похоронят, – ответил Чернов. – У меня шурин на югах живёт. У них кладбище на бугре за селом, а морозов, считай, и вовсе нету. Как расквасит, пять вёрст по грязи на плечах нести. Так там зимой не мрут. До тепла долёживают. Понимают люди…

- Что ты о смерти завёл? О жизни думай, – перебил мастера Николай Хорсин.

Чернов посмотрел на окровавленную руку, пошевелил пальцами.

- Недавно смотрел в телевизоре, как на именинах задувают торт… подумал… это ж сколько уже мне воздуха надо? С годами видишь новую свечу, и думаешь: всё! – на эту точно не хватит.

- Достал! – рассердился Коржаков, – ты раненый или кто? Балаболишь, как баба у магазина. Ты на него, на этот торт, хоть раз в жизни дул? Хорошо, если поздравить с утра не забыли. Свечу он подозревает… лучше – вон – Вита подозревай. А, Вит? – повернулся Иван к Шарыгину.

Вит не ответил. Он сидел на мешках с песком и думал.

- Вит, может, расскажешь? – повторил Коржаков.

Шарыгин поднялся на ноги, отряхнулся от прилипшего к одежде мусора.

- Человеку, который упорно раскручивается на пиз… на мордобой, я процитирую классика: никогда не просите у тех, кто сильнее вас – сами дадут.

- По морде? – догадался Агеев.

- Ещё как… – подтвердил Шарыгин.

- Я не понял, – пытливо посмотрел на него Фролов.

- Да пошли вы! – выругался Вит, и зашагал к дому снайпера.

- Какой сегодня день? – прохрипел Лавр.

- Четверг, – ответил Коржаков.

- Поживём ещё, – успокоился раненый и потерял сознание.

Иван Игнатьев проверил пульс у отца Якова.

- Выходит, кокнули батюшку?

- Отошёл сердешный, – подтвердил Влас Агеев, и накрыл лицо покойного грязным носовым платком.

Банник забрался на вершину баррикады.

- Слушайте.

Малокорюковцы повернули к нему головы.

- Сейчас я обращаюсь к тем, кому в этой жизни посчастливилось ещё никого не убить. Не берите грех на душу. Эта рана не лечится. После убийства, даже во имя чего-то очень правильного, вас станут называть героем или ещё как-нибудь красиво, но в первую очередь вы станете убийцей. Понимаете? – убийцей и никем другим. Думаете, в боях рождаются герои? Нет. Война рождает убийц, а герои – самые удачливые из них. И это одно из самых страшных её последствий, потому что, научившись убивать, вы останетесь опасными для общества в мирное время. Вас будут приглашать на трибуны, водить с рассказами в школы к детям, награждать и чествовать, но главный приговор по-любому будет вынесен там, куда, вспоминая совершённый смертный грех, не захочется уходить. В истории бывают моменты, когда Россию лучше не трогать. Великие моменты. Вот только простому человеку жить в такие времена очень сложно. Трудно сделать выбор, но задумайтесь над моими словами.

Шарыгин, так и не дойдя до дома снайпера, вернулся.

- Значит, склоните головы и покорно ждите, когда вас отправят получать эту главную оценку, надеясь что она будет хорошей, не глядя на предыдущие деяния. Точно говорю, не пройдёт недели, как там окажетесь. Всё это – не больше, чем красивые слова, а на деле просто придут и убьют, а вы будете сопли жевать и старца слушать. Будете?

Иван Коржаков посмотрел куда-то вверх.

- Хрен его знает… – выразил он мнение народа.

- Почему они к нам лезут? – отрешённо спросил Юрий Фролов. – Почему командуют, а мы подчиняемся? По какому такому праву? Ведь такие же люди.

Вит забрался на баррикаду и встал рядом с Банником.

- Вы, вообще, понимаете разницу между собой и ИМИ?! Думаете, Небеса для всех одни? Нет. Вами – простыми и хорошими – занимается допотопная Небесная Канцелярия, а ИМИ – ослепительный Небесный Офис. Умирая, вы понимаете, что отдаёте Богу душу, а ОНИ думают, что переходят на следующий уровень. Улавливаете суть отличий?

- Эвона как… – задумался Влас Агеев.

- Кто вам сказал, что вы должны что-то понимать? – продолжал Шарыгин, – Ваша единственная удача – это мой приход в деревню. Или скажете, не будь меня, ничего бы и не было? Ошибаетесь. На Малые Корюки железобетонной плитой пал выбор сильных мира сего. Что есть, то есть, и никуда не денешься. Меня обманули, но об этом поговорим позже. Сейчас нужно придумать, как жить дальше. Поднимайте убитого и раненых, и несите в деревню. Вечером будем говорить.

- Тело отца Якова нужно отправить в Каменку, – из носилок сказал Михаил Чернов.

- Ты, Михал Иваныч, лежи, всё сделаем, – успокоил мастера Агеев.

- Каменка его отвергла, в скиту похороним, и Лавра мы забираем с собой, – не терпящим возражений голосом сказал Банник и оглянулся на зов Игнатьева.

- Можно вас на два слова? – спросил Иван.

Они отошли в сторону.

- Оно, вроде бы, и не время… но в любой момент убить могут. Старец Лука, я там сидел и много о чём думал. Всякое в голову лезло. В камере был телевизор… Скажите, причащаясь к телу и крови, по сути, я становлюсь вампиром?

Старец от изумления присел на подвернувшийся пень.

- Ого!..

- Ну, хоть понарошку? Ведь оскоромился же: и человечину ел, и кровь пил. Становлюсь?

- Как тебе такое в голову пришло, Ваня?

- Просто подумал: если бы Он был только Богом, тогда, наверно, ничего страшного – можно пробовать; а человека лучше не есть. Так становлюсь или нет?

- Дураком ты становишься.

- После причастия?

- Страшно подумать, что русскому человеку от безделья в голову лезет. Значит так... У тебя есть личные вещи?

- Да откуда?..

- Сейчас, Ваня, пойдёшь с нами в скит. Твоя мирская жизнь навсегда закончилась. Вампир хренов. Хоть не говори никому, а то так и прозовут.

Шарыгин осмотрел собирающихся уходить малокорюковцев и спокойно сказал:

- Ещё два слова.

Люди повернули к нему головы.

- Не предпринимайте никаких действий без моего ведома. Сейчас наша задача – создавать картинку для телевидения, так что языками можете молоть всё что угодно, но не просите прощения у власти. Там, – Вит указал рукой в направлении города, – от нас ждут не этого. Придёт время, сами простят. Сейчас нужно в кустах найти мой телефон, требуется сказать кое-кому пару слов.

Лука шепнул Овсеньеву:

- Отдай, видать перекипело.

Алексей молча протянул мобильник Виту.

- Вот.

Шарыгин взял телефон, повернул голову к Баннику и спросил:

- И это знали?

- Здесь без дара легко догадаться, – вымученно улыбнулся старец.

- А знаете, что в городе тоже началось?

- Плохо.

- Хорошо! – зло зашипел Вит. – На нас меньше внимания.

Вит достал пакет, который ему вручил Банник после боя.

- Что здесь?

- Я же сказал, откроешь на Рождество, – Лука на минуту задумался. – Нет. На Василия. Знаешь число?

- Не знаю.

- Четырнадцатого января день святого Василия Великого. Ну и настоящий Новый год, конечно. Раньше ни в коем случае не открывай.

Старец высмотрел в толпе Николая Хорсина и подозвал к себе.

- Что-то я Ивана Желябко не вижу.

- По дороге исчез.

- Как так?

- Ещё утром. Помню, из скита он вместе со всеми выходил, а на подступах к деревне его уже не было.

- Сбежал?

- Ты думал, эта сволочь погибать на баррикады пойдёт? Только его и видели…

 

* * *

Игорь Велесов встречал входящую в ворота процессию.

- Ты почему не в затворе? – недовольно спросил старец.

- За Мухтара переживал, воет весь день, как на покойника.

- Правильно воет, есть покойник, – Банник указал на задние носилки с отцом Яковом.

- О Господи… Кто на передних? – испугался Игорь.

- Лавр. Раненый, – сообщил отставной капитан.

- Выживет?

- Выживет, и нас с тобой переживёт, – успокоил Велесова старец.

- Слава Богу. А Желябко в Каменку вернулся?

- Может и в Каменку. Он сбежал по дороге, – сказал Хорсин.

- Видно, чёрного кобеля не отмоешь добела, – вздохнул Лука.

- В это кроме тебя никто не верил, приваживаешь всякую сволочь, – сердито бросил Николай.

 

Николай Хорсин принялся командовать размещением. Банник с Велесовым отошли в сторону.

- Расскажи, – попросил Игорь.

- Был самый настоящий бой. Извини, сейчас не могу об этом говорить – устал. Как ты?

- Нормально. Лука, пока вы воевали, со мной такое приключилось… Проснулся с чувством острейшей любви к людям. Понимаешь, такой любви, что, кажется, ещё чуть-чуть и разорвёт меня изнутри. Хожу по землянке, оно – это чувство – внутри меня шевелится, и всех люблю. Всех. От самого сопливого пацана, которого никогда не видел и не увижу, до одиноко умирающей старухи – эту ещё и жалко до слёз. Плакал. Но – как бы это сказать? – по-хорошему плакал.

- Правильно. Самое время любить. Кто их ещё полюбит?

- Ты не понял. Эта любовь… как бы точнее сказать?.. кайф, что ли? Лука, у меня от любви была самая настоящая эйфория. Снова неправильно. Короче, гребло меня, как от наркотиков, но в триста раз сильнее.

- Откуда знаешь? Употреблял?

- Ещё в универе пробовал. Забудь, много лет прошло. Что это?

- Игорь, эти ощущения называются благодатью. Хорошо было?

- Лучше всего, что можно представить.

- Вон оно как…

- Ты такого не чувствовал?

- Нет. У меня без всплесков...

- Желал бы?

- Конечно.

- Лука, как думаешь, почему это явилось именно мне?

- Значит, твоё предназначение любовь к людям. Накопи её и отдавай.

- Почему произошло в тот момент, когда вас там убивали?

- Не знаю.

- Думал, знаешь.

- Это похоже на ощущения после причастия?

- Да, но сильнее.

- Выходит, тебя причастили. Не к телу и крови, а к главному – к любви. Это дано единицам из многих миллионов.

- Почему меня, ведь я в бою не участвовал?

- Реально ощутив любовь, душой ты увидел Бога. Причём здесь какие-то там бои? Это самое важное, что может случиться в жизни человека. Важнее жизни и важнее смерти. Долго длилось?

- Не знаю. Минут десять.

Банник мечтательно покачал головой:

- Вечность… Никому не рассказывай.

- Почему?

- Потому что больше не увидишь.

- Не понимаю.

- Так устроен мир. Расскажешь – не повторится. Ладно, пойду Лавра да Ваньку Игнатьева определять.

- Иван навсегда пришёл?

- Навсегда. Ты не представляешь, какую он болячку в голове по тюрьмам насидел. Рассказал бы, да повторять не хочется.

 

Перевязанный бинтами Лавр лежал в своей комнате. Игнатьев сидел на стуле возле его кровати. Увидев в окно приближающегося старца, он вскочил.

- Вишь, как хорошо, – оба здесь, – обрадовался вошедший в комнату Банник. – Лавр, а ведь ты идёшь на повышение.

Раненый вопросительно посмотрел на него.

- Конечно, тебе не положено, но как выздоровеешь, будешь править службы, – продолжал Лука, – сейчас у нас больше некому. Там, глядишь, рукоположим, хоть я и не представляю, как это сделать.

- Я выздоровею? – засомневался Лавр.

- Обязательно.

- Старец Лука, люди о тоннелях со светом рассказывают, а мне в бреду снова амвон американского храма привиделся. Что значит?

- Поверь, Лавруша, это мне самому интересно. Не знаю. Позже разберёмся.

Иван Игнатьев нерешительно переминался в углу с ноги на ногу. Наконец выбрал момент и спросил:

- Что мне делать?

Банник удивился:

- Как это, что делать? Жить. Иди к брату Василию, он тебя устроит. В свободное от строительства и хозяйства время будешь нести послушание по уходу за раненым. О согласии не спрашиваю.

 

Отца Якова Прове хоронили под соснами за частоколом. К назначенному часу из Каменки прибыла жена покойного, немногочисленные родственники и новый каменский священник: неприлично молодой – с виду от силы двадцать три года – отец Андрей Выжиковский.

- Что-то ты, батюшка, сильно молод. Хоть семинарию закончил? – спросил его Банник.

- У меня матушка и двое детей, и не такой молодой – четвёртый десяток разменял, – ответил поп.

 

* * *

В день, когда отец Андрей принял Новониколаевский приход, никто не верил, что он сможет заслужить уважение паствы – уж больно молод.

Новониколаевка была большим селом с одной особенностью: её надвое разрезала железная дорога и за неказистым помещением узловой станции вилось необъятное хитросплетение колейного полотна. Удивительной, даже чудесной, была история церквушки, которую отец Андрей будет вспоминать, как первый в своей жизни храм.

Собственно, самой церкви в привычном понимании этого слова не было. В стороне от станции стояло обветшалое продолговатое здание с деревянным крестом на крыше, где в положенное время проводили службы.

Когда-то давно, лет через десять после войны, воспользовавшись обилием станционного и сельского люда, его построили как кафе с десятком столиков и барной стойкой, которое так и называлось – «КАФЕ». Как следовало ожидать, питейный центр Новониколаевки переместился на новое место. И нужно же было случиться, что местный зубоскал из тех, чьи слова охотно подхватывает народ, предлагая пропустить по маленькой, ещё в те, давно ушедшие безверные времена, сказал: «Пошли, помолимся». И прижилось. Последующие полвека сменяющиеся поколения неверующего новониколаевского народа безымянное кафе шутливо именовали церковью. Затем, уже при новой власти, искали пригодное под настоящую церковь здание и выбрали его, потому что выбирать было не из чего – только оно и подходило. Если есть на свете чудеса, то это всенародное предчувствие именно из них.

Впервые увидев свою первую церковь, отец Андрей принял её как должное – другого не ждал, и начал молиться о благоустройстве. Главной проблемой первых дней была прогнившая крыша.

На следующий после принятия прихода год утром батюшка стоял у ворот храма. Мимо проезжал новый дорогой автомобиль. Увидев попа, водитель остановился и сказал:

- Как вы кстати. Освятите машину, батюшка?

- Давно купил? – вопросом ответил отец Андрей.

- Вчера. К старикам вот приехал.

После таинства приезжий спросил о его цене.

- На храм, что не жалко, – ответил батюшка.

Потом долго пили чай в церковной столовой и говорили о многом.

Во второй приезд дорогого автомобиля одетый в старенькую спецовку отец Андрей с молотком и гвоздями сидел на крыше. Приезжий крикнул с земли:

- Течёт, батюшка?

- Сил нет, – ответил поп.

После выходных в Новониколаевскую церковь явились кровельщики, и в две недели установили крышу, какой по тем временам и в соседнем городе не было – небесных тонов металлочерепица в цвет богородичных храмов.

- За кого людям голосовать? – спросил изумлённый отец Андрей, предполагая обычные в те времена депутатские ухищрения.

- Нет, батюшка, я от чистого сердца, – ответил приезжий.

У молодого новониколаевского священника обнаружилась совершенно потрясающая черта – ему желали помочь. Бывают такие люди в русской глубинке: увидишь, и хочется что-нибудь для них сделать. Конечно, в обновлении православных строений главную роль играла вера, а церкви требовали ремонта во всех окрестных сёлах, народ же, охотнее прочих, помогал Выжиковскому.

Следующее десятилетие не состарило худощавого отца Андрея, но изменило его приход: на возвышенности рядом с автомобильной трассой выросла новая церковь, а в бывшем кафе устроили воскресную школу.

Ещё через год митрополит спросил отца Андрея Выжиковского:

- Почил на лаврах?

Батюшка не нашёлся с ответом.

- Тебе нужно расти, отец Андрей, – продолжал митрополит. – Возьмёшь Каменский приход?

Выжиковский снова промолчал, ему до слёз не хотелось прощаться с Новониколаевкой и новой церковью, где без его участи не забивался ни один гвоздь, да и Каменку нельзя было назвать повышением, скорее наоборот.

- Там дело трудное, уменьшается паства. Мог бы просто назначить, но спрашиваю: поедешь?

Батюшка согласился. Провожали его всем селом, плакали, просили навещать.

 

По приезду на новое место Выжиковский встретил бывшего каменского священника отца Якова Прове, и понял, что друзьями они никогда не станут. Скоро судьба распорядилась так, что пришлось его отпевать, и молодой батюшка плакал от чистого сердца.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с Иконой. Как всегда, он говорил вслух, икона отвечала внезапно возникшей в мозгу мыслью. Голосов не было.

- Что же это ты, Господи?!

- Что, Лука?

- Господи, зачем убил отца Якова?

- Лука, думай, что говоришь. Я убил?

- Ну а кто, Господи?

- Как это кто? Люди.

- А ты, Господи, выходит не причём?

- Лука, который раз повторяю, не лезь туда, куда вашим мозгам нет хода. Яков завершил свой путь, однажды повернув не в ту сторону. Всё.

- Выходит, в аду батюшка, Господи?

- Хуже, чем здесь, ему нигде не будет. Знаешь, чем отличается то, что вы называете адом, от того, что вы называете раем?

- Ну, Господи, гееной огненной…

- Нет, Лука. В аду чем меньше у человека умственных способностей, тем он счастливее. В раю познания умножают не скорбь, – радость. Ну и, само собой, рай и ад – только преддверие, в вечности их нет.

- Господи, святое писание принесли твои ангелы. Как это, нет?

- За тысячелетия комментариев такие, как ваш Яков, столько всего добавили, что моего почти не осталось. Ты за него не бойся. Но помни, ничего не следует из чужих слов. Должен сам осмыслить и понять. По части веры всё основано на восприятии, потому нет доказательств, есть символы. Значит, осмысливай то, что видишь лично.

- А иконы, Господи?

- Что на них?

- Твой лик, Господи. Это символ?

- Это, Лука, не твоего ума дело. Берегите иконы.

- Слава тебе, Господи! – обрадовано полупропел уже сонный Банник.

- Видишь, как ты за образа возрадовался. Радость она ведь тоже от меня. У вас принято считать, что блаженные счастливы. Подумай, откуда, в таком случае, у них слёзы? Видал, как в домах скорби плачут?

- Нет, Господи, не пришлось.

- Игрушку забрали или ещё чего, обрати внимание при случае. Дураков искать просто, ты умного человека найди.

- Да я и сам-то, Го-с-с-по… – Лука уснул.

 

* * *

Утром, выйдя во двор, Банник увидел всех жильцов скита, кроме раненого Лавра, собравшихся у входа в землянку. Вместе с ними стоял отец Андрей.

- Ни днём, ни ночью покоя нет, – проворчал старец. – Чего ждёте?

- Что делать, Лука? – спросил Хорсин.

- Как это – что? Работать, – удивился вопросу старец.

- Война, – тихо выговорил Овсеньев.

- Значит так! Никого из вас эта война не касается. Конечно, за исключением отца Андрея. Батюшка, ты что здесь забыл?

Выжиковский не ожидал подобной встречи.

- Церковь же строим… – ответил он, и предъявил Баннику пакет с рабочей одеждой.

Банник заметно подобрел.

- Это верно. Но со строительством мы здесь сами справимся. Сейчас ты в Каменке нужнее – народ волнуется.

- Хоть до вечера можно – люблю храмы возводить? – весело спросил отец Андрей.

- Можно, батюшка, можно, но после уж не приезжай без особой надобности. У нас будет службы править Лавр, когда выздоровеет, а как с таинствами поступить, я, признаться, не знаю. Тебя позвать, так в это время в Каменке – служба. Не хочется без причастия и соборования посреди тайги оставаться.

- В Каменке буду утреню служить, к вам на вечерню ездить, – предложил Выжиковский.

- Не надломишься?

- Я многожильный.

- Хорошо. А вы, братья монахи и послушники, с этого дня всё свободное время стройте Спас На Дворах.

- А если бомбить начнут? – спросил Иван Игнатьев.

- Ещё сильнее работать станем. Ходоки-то отвлекать не будут, вряд ли кто к нам теперь сунется.

Николай Хорсин улыбнулся.

- Ты за ворота выйди.

 

За воротами скита Мухтар сидел перед вдвое больше обычного группой людей.

- Вон оно как… – удивлённо вздохнул Лука.

- В минуту опасности наши люди идут к пастырям, – сказал Хорсин.

- Заходи по одному, – тихо проговорил старец.

 

* * *

Накануне в деревне было тихо. Вечером люди обсуждали бой на околице, к утру разбрелись по домам – думать. Просидев до полудня, малокорюковцы стали выходить на улицы. Скоро со всех концов деревни начали подтягиваться к месту, где совсем недавно обретался памятник Калинину.

Ивана Коржаков и Вит Шарыгин подошли к сельсовету. Из-за крепко запертой двери раздался шёпот:

- Вит, слышь, Вит, скажи, пусть нам жратвы принесут.

Шарыгин взглянул на Коржакова.

- Мы Болека с Лёлеком забыли.

Иван вплотную подошёл к двери.

- Выходите.

За дверью долго молчали. Наконец раздался голос:

- Как теперь выйти, а народ?

- Что народ? – не понял Коржаков.

- Ну, из-за нас всё началось.

Вит рассмеялся:

- Иван, эти придурки считают себя главными виновниками. Как и многие из нас, впрочем.

Коржаков прильнул к двери и сердито зашептал:

- Не позорьтесь и нас не позорьте. Выходите, говорю. Ничего не будет.

Опасливо оглядываясь по сторонам Болек и Лёлек вышли на площадь. Оказалось, что Коржаков был неправ: из-за сельсоветской стены показался злой дед и огрел Лёлека по спине узловатой клюкой.

- Я те покажу конторы брать!

Лёлек убежал вглубь деревни. Отставая, дед погнался за ним.

- Кто такой? – спросил Вит.

- Не волнуйся, это его отец, дело семейное.

Сельсоветская дверь надолго осталась открытой.

 

Толпа людей на площади росла сама по себе, но требовался говорящий, и Николай Кривонос, подняв руку, остановил перепалку.

- Односельчане, – начал он, – из-за Ефремова с дружками все попали в такое дерьмо, что незнамо как выбраться. Предлагаем всем мужикам призывного возраста немедленно идти в район и повиниться. Сейчас не расстреливают, а от тюрьмы у нас по-любому зарока нет. Голосуем?

- И родятся же дураки на белом свете, – крикнул Олег Ефремов. – Вообще, понимаешь, к чему идёт?

- Ты на власть не ори, – строго положил руку на плечо токаря Пётр Полещук, – мало вам, горлопанам? Мужики, я согласен с председателем, нужно идти.

- Чернова на носилках несите, там заодно и вылечат, – ехидно посоветовал Ефремов.

Влас Агеев угрюмо посмотрел на него.

- Слышь, Олег, кажись, люди дело говорят.

- Я согласен, – подхватил Юрий Фролов.

- Ну и кто теперь в меньшинстве? – по-милицейски строго спросил токаря Вязовой.

- Эх мужики, мужики, как жили… как пили-ели… как строили… дети на пустыре по квадратам прыгали да самолётики запускали… – запричитала Ирина Полещук.

Словно отозвавшись на её слова, со стороны леса над деревней показался невероятно красивый игрушечный самолётик. Он стремительно пролетел над улицами, повторяя в воздухе их кривизну. Зрелище завораживало. К собранию бежал Вит Шарыгин.

- Бегите! Бегите из деревни, – на бегу кричал он, – прячьтесь в лесных оврагах.

Возле избы неподалёку от сельсовета бабка в модных наушниках от лежащего в кармане плеера пропалывала огород. Увидев зависший над грядками самолётик, она приложила руку ко лбу, закрываясь от солнца и, улыбаясь, засмотрелась на него. В тот же миг послышался нарастающий свист и бабка исчезла в устремившихся к небу комьях земли и недавно взошедшего картофеля. Вероломный самолётик предусмотрительно отлетел на безопасное расстояние.

 – Бегите, – продолжал кричать Вит, – это беспилотник.

Малокорюковцы кинулись врассыпную. Снаряды ложились ровными линиями, и всё вокруг – от цепных собак и кур до стариков во дворах – превращалось в лохмотья.

Обстрел длился недолго. За три минуты одни ощутили вечность, других она унесла с собой.

Люди с площади не успели укрыться в лесу во время бомбёжки, добежали лишь до деревьев после её окончания, и не рискнули возвернуться в деревню. В лесной гуще они долго сидели молча. Наконец, Иван Коржаков нарушил молчание:

- Односельчане, что бы вы сейчас не думали, лишь один человек может нам подсказать хоть какой-нибудь выход. Позвать?

- Ну, а что робить? Зови своего Шарыгина, – выразил всеобщее согласие председатель.

- Меня звать не нужно, я здесь, – вышел из-за кедра Вит.

- Не знаем, что делать, – признался Вязовой.

- Идти в деревню, – просто сказал Шарыгин.

- А вдруг… – начал сомневаться Кривонос.

- Здесь жить останемся? – рассердился Пётр Полещук. – Пошли.

 

В деревне было не так страшно, как казалось из леса. Под артиллерийский обстрел попали пять домов одной улицы, погибли три немощных старика и бабка с наушниками, остальных жителей спасло собрание на площади. На случайно уцелевшей молодой вишне висела передняя половина собаки с обрывком цепи на шее. Малокорюковцы то и дело посматривали на небо: не покажется ли страшный самолётик. Самолётик не прилетел, и народ начал разгребать разрушенные дома.

 

Вечером обычная компания собралась в доме Ефремова.

- Вит, ты хоть нам толком расскажи, что да как, с самого начала, – по-доброму попросил Иван Коржаков.

По выражению лиц мужиков было заметно, что для Шарыгина добро вот-вот закончится. Вит это понимал, потому ответил как можно более серьёзно:

- Расскажу. С чего начать?

- Кто ты? – спросил Ефремов.

- Я – прикомандированный в вашу деревню сотрудник одного известного института политологии.

- А ему мы на кой сдались? – удивился Фролов.

- Шутишь? – спросил Вит. – Куча народа вокруг вас кормится.

- Дальше, – угрюмо сказал Влас Агеев.

- И дёрнул же меня чёрт написать диссертацию на тему – ««Цветные революции», как фактор трансформации внешнеполитических стратегий».

- Вит, мы не дураки, но всё-таки излагай попроще, – попросил Коржаков.

- Ладно, – современный бунт как источник изменений границ. Так понятно?

- Пойдёт, – хмуро подтвердил Ефремов.

- Так вот. Не успел защититься, как поступило финансирование на полевую обкатку темы.

- Чего? – не понял Агеев.

- Денег, говорит, дали, – подсказал Коржаков.

- А… – взмахнул головой в направлении потолка Влас.

- Честно скажу, таких средств раньше у нас никогда не видели, – продолжал Вит. – Требовалось проверить действенность моих идей на конкретном, обязательно неподготовленном длительной антикультурной обработкой, закрытом обществе в отдалённом уголке России.

- Мы здесь не обработанные? – удивился Коржаков.

- Кем мечтает стать твой сын, когда вырастет?

- Кем только не мечтал. Сейчас – археологом, – ответил Иван.

- Значит, пока ещё нет. Там, где данный процесс уже прошёл, дети мечтают стать влюблёнными вампирами. Обработка занимает от пятнадцати до двадцати пяти лет кардинального изменения мировосприятия, начиная с полного опустошения.

- Это как? – спросил Фролов.

- Примерно, как вырабатывание нужных дрессировщику рефлексов у собаки при подаче того или иного звука или изображения. Как бы вам, доходчивей…

- Говори, как есть, – хмуро сказал Ефремов.

- Следует кардинально изменить мировосприятие населения. Разрушить всё старое и привычное в ваших головах. Затем разровнять пустое место в мозгах при помощи полнейшей галиматьи, не допускать к информационному полю ничего, хоть отдалённо напоминающее высокое искусство или знания. Иными словами, сделать вас американцами. Кстати, знаете, чем вы от них отличаетесь?

- Благосостоянием? – попытался угадать Коржаков.

- Чем отличаемся? – глядя себе под ноги, переспросил Ефремов. – Лучше скажи, чем похожи.

- Похожи… – подтвердил Вит, – очень похожи. До того похожи, что иногда кажется, что у нас на две страны одно правительство. Не исключено, что так оно и есть. Но имеется существенное отличие. Примерно, с конца двадцатых годов прошлого века над двумя народами ставился эксперимент, где с мозгами американцев можно было делать всё, что угодно, вплоть до полного уничтожения интеллекта, но запрещалось притрагиваться к их телам. В итоге мозги они утратили, а телами разжирели и одряхлели. У нас же всё было как раз наоборот: тело хоть в топке жги, но мозги не трожь. Вот и получились мы закалёнными и умными. Так было до последнего времени. Вот только примерно тридцать лет назад данный эксперимент закончился, американцев признали более полезными членами общества, а нас решили привести к их состоянию.

- Лишить мозгов? – ужаснулся Фролов.

- Точно, – согласился Вит. – И попробуйте меня убедить, что это не получилось. Скажу больше, процесс практически завершён. Остался последний этап, который для полного изменения народа требует прививки стадных навыков средствами западных технологий, которые, не взирая на усилия советской политической пропаганды, в деле воздействия на массы к началу процесса опережали нас лет на пятьдесят. И этот этап уже почти доделан. Если сегодня среднестатистический мужик полдня по телевизору смотрит концерт Петросяна, завтра идёт на корпоратив праздновать покупку новой яхты для хозяина, а послезавтра дарит своей бабе валентинку, значит его можно в любой момент вывести на площадь свергать правительство, так как своих мозгов у него уже нет, он их передоверил посторонним лицам.

- А если нету этой твоей одной власти на две страны? Что тогда? – пытливо посмотрел на Шарыгина Фролов.

- Если предположить, что правительство у нас всё-таки своё, тогда не трудно догадаться, что оно перенимает заокеанский опыт. Наши организаторы выборов считают стадность главным достижением, на самом же деле она не меньше тупости опасна для государства, потому что это бомба замедленного действия. В своё время её подсунули нам, как нечто очень полезное для управления новым государственным строем, с единственной целью – в нужный момент взорвать страну изнутри, без особых затрат на военные действия.

- Вот сволочи! – выругался Ефремов. – Это вы нам хотели такое сделать?

- Не совсем. У вас изучали, как влияют новшества. Слышал старый прикол – «Сегодня ты танцуешь джаз, а завтра Родину продашь»?

- Слышал.

- Когда-то вовремя не проработали вопрос, думали – шутка как шутка, а на деле ту Родину таки протанцевали, очередь – за этой. Высчитывали момент, когда вы будете готовы это сделать.

- Ну так у себя бы в городе и высчитывали, – запоздало посоветовал Коржаков.

- Город уже готов полностью, что там изучать. А у вас – целина. К тому же, как показала практика, данный процесс лучше идёт в более культурном слое, крестьяне просто замыкаются в себе.

- Да ладно?! – не поверил Коржаков.

- Тебя в напёрстки обманывали в своё время? – хитро спросил Вит.

- Нет.

- Просто смотрел на рынке, как их крутят и шёл дальше?

- Да.

- Видишь, а в городах, считай, каждого хоть раз да развели. Вы изначально не верите в халяву, горожане же с каждым днём всё больше ждут, что кто-то придёт и что-то даст.

- Интересно, Вит, давай подробнее, – попросил Коржаков.

- По замыслу требовалось использовать все доступные механизмы управления массами, изучая коллективное мышление, воздействие СМИ, жажду наживы, конфликты внутри общества, меру объединяющего фактора религии и много прочего. Другими словами, нужно было довести вас до смуты, обязательно разделив на два противоборствующих лагеря, и вывести степень воздействия тех или иных рычагов управления, чтобы потом, когда, не дай Бог, в нашей стране такое реально случится, точно понимать стратегию борьбы.

- Выходит, мы тут своими жизнями Россию спасаем? – сердито спросил Ефремов.

Шарыгин задумался.

- Можно и так сказать, – наконец ответил он, – но наш план не предусматривал применения силы.

- Почему нас выбрали? – поинтересовался Фролов.

- Во-первых – по географии, во-вторых из-за статьи о том, как старец Лука спас альпинистов. И всё ведь получилось точно по плану. Мне удалось доказать состоятельность своих предположений, вот только… – Вит замялся.

- Что – вот только? – посмотрел в его глаза Ефремов.

- Вот только здесь началось такое, что я офигел больше вас. Поймите, мы мирный институт, где обычные учёные пишут понятные только им тексты, которые потом просто пылятся в архивах. Большинство современных институтов – это такие междусобойчики – сами себя критикуем и нахваливаем, никак не соприкасаясь с жизнью за окнами. Кто мог предположить, что дойдёт до стрельбы, бомбёжек и убийств? Проект шёл по плану, который ежедневно согласовывался во всех инстанциях. Всё, что вы видели до последнего боя, было простой постановкой с актёрами.

- А налоговые инспекторы? – спросил Агеев.

- Актёры.

- Что-то не верится. По мордам они, что ли, добровольно получили, – засомневался Фролов.

- Это – смотря за какие деньги… Удивляюсь, как вы не заметили, что во многих сценах участвовали одни и те же люди? К примеру, роли кержаков и участников боёв на околице исполняла одна труппа.

- Кто? – не поверил своим ушам Агеев.

- Отстань, Влас, труппа – это не то, что ты думаешь. Признаться, вы меня немало удивили. Знал, что толпой управлять не сложно, но кто мог предположить, что вам можно втюхать столь невероятный бред, как геройская смерть односельчанина Ивана Смирнова при условии, что все в деревне друг друга знали? Или остановка поезда с десантной бригадой из Гвардейского при помощи двух нетолстых брёвен и старого стола?

- Другие бы не поверили? – спросил Фролов.

- Почему? – удивился Шарыгин. – По всему миру люди давно уже верят в такую чушь, что оторопь берёт. Ответьте, кто убивал наших людей во время фашистской оккупации, даже если в расстреле участвовали предатели-полицаи?

- Как это, кто убивал? – удивился вопросу Фролов. – Фашисты же и убивали.

- То есть немцы, другими словами оккупационные войска?

- Ну да, – согласно кивнул Коржаков.

- В таком случае, почему миллиарды людей верят, что Иисуса Христа распяли евреи?

- А кто? – спросил Агеев.

- Оккупационными войсками там были римляне.

- Выходит, итальянцы? – мрачно произнёс Ефремов.

- Можно и так сказать.

- Вот те и «лашате ми кантаре», – не особо задумываясь, пропел Фролов.

- Вит, как было с телевизором? – спросил Коржаков.

- Раньше думал, что наша кабельная сеть работает лишь на деревню, сейчас уже сомневаюсь.

- А деньги? – снова спросил Иван, – денег-то сколько вывалили.

- Говорю же – финансирование.

- Потом заберут? – продолжал выяснять Коржаков.

- Не заберут. Всё, что на счетах и в наличии, останется вам. Понятно, что после всего примете в «Сибирь-Развитие» вторую часть деревни. Но это – по замыслу. Сейчас я уже не знаю, чем закончится. Мужики, того, что произошло, не могло быть ни при каких условиях.

- Но случилось? – Ефремов яростно затушил окурок в консервной банке.

- Случилось, – согласился Вит.

- И что? – спросил Коржаков, надеясь, что Шарыгин каким-то чудом найдёт объяснение.

- Я не знаю.

- Позвони, – указал на мобильник Фролов.

- Исчезла связь, – сказал Вит, протягивая телефон.

Фролов взял его, посмотрел на экран, убедился, что отсутствует лесенка сети и вернул.

- Дай пистолет, – нехорошим тоном попросил Ефремов.

Шарыгин, не рискнув спорить, выполнил похожую на приказ просьбу.

- Значит так, – продолжал токарь, – ты сиди здесь, а мы на минуту выйдем. Понял?

- Да, – коротко ответил Вит.

Мужики направились к выходу. Влас Агеев остался сидеть на скамье.

- Ты чего? – спросил его Ефремов.

- Идите, я здесь посижу.

- Как хочешь. Не говори потом…

- Не буду.

 

Из-за закрытой двери доносились едва слышные голоса:

- Пусть остаётся.

- Гнать…

- Что гнать?! Кончать его надо!

Агеев, прервав долгое молчание, кивнул в сторону голосов:

- Слыхал? Это Ефрем зажигает. Не серчай, он за тебя вину перед людьми чует.

Мужики вернулись с готовым решением.

- Вот тебе наш приговор, – безапелляционно заявил токарь.

Вит затаил дыхание.

- Будешь жить на правах пленного.

Вит облегчённо вздохнул. Влас Агеев решительно поднялся на ноги и угрожающе приблизился к Ефремову.

- Слышь, полевой командир в бабкиной кофте, сядь и закрой рот. Дошло или объяснить?!

Угроза подействовала, Ефремов послушно сел. Агеев строго сказал:

- Я знаю, что случилось. Обычно у нас поджигать некому, а греться все лезут. Вот это и произошло. Он не виноват. Здесь было вредительство! Примерно, как после революции враги наши трактора портили и пшеницу керосином обливали, – произнёс Влас самую длинную в своей жизни речь.

- Говоришь, враги воспользовались экспериментом? – обрадованно подхватил Коржаков, которому всё же хотелось снять вину с Шарыгина.

- Ну не друзья же, ети его мать! – поддержал их Фролов.

- Короче, Вит, ты зла не держи, сам понимаешь, не тот день… – подвёл черту Иван.

Ефремов долго думал, затем согласился с большинством:

- Хрен его знает, может и так, – сказал он и протянул Виту его пистолет.

- Теперь о главном, – деловым тоном начал Коржаков. – Что будем делать?

- Уходить в горы, слава Богу, места посадки случайно приготовили, – предложил Шарыгин.

- Случайно, говоришь? – снова одолели сомнения токаря.

- Слепой видит, что без умысла – ведь прибыльное было дело, – попытался развеять их Вит.

- Значит, впереди ущелье Андруховича и Медвежья падь? – уточнил Фролов.

- Вместе пойдём или разделимся на твои лагеря? – не унимался Ефремов.

- Не нам решать, людей спросим, – ответил Коржаков.

 

После посиделок Вит завёл внедорожник и выехал из деревни. Пропетляв ночным лесом несколько километров, он развернул автомобиль в сторону Малых Корюк, остановился, не выключая двигатель, достал телефон, приложил большой палец к экрану. Телефон немедленно ожил. Вит нажал клавишу вызова.

Выслушав невидимого абонента, он быстро заговорил в микрофон: «Несанкционированный вход, потому что пришлось передать трубку Фролову. Сволочи вы последние! Сейчас бы послушали, как мужики после всего, что с ними сделали, за пять минут нашли оправдание и мне, и вам, и бомбам на свои головы. Вы их мизинца не стоите. Значит так: через час я выложу в сеть всё, что знаю, до последнего слова. А завтра против вас всю Сибирь подниму. Попляшете у меня, стратеги, вашу мать!».

Сказав это, Вит бросил мобильник и компьютерный модем под дерево у обочины, включил передачу, выжал педаль акселератора и на предельной для лесной дороги скорости помчался в сторону деревни. Через несколько минут, услышав позади себя звуки глухих взрывов, понял, что снаряды ложатся в то место, где оставил средства связи.

«Назад пути отрезаны» – подумал он.

 

* * *

Со стороны просеки показалась вереница тяжёлой техники: переваливаясь через ямы от выкорчеванных пней, к скиту следовала колонна колёсных и гусеничных тракторов с доверху нагруженными прицепами. За тракторами ехали два новых импортных комбайна со сложенными жатками.

- Вот это да! – сказал Хорсин.

- Видать, добро хоронить везут, – предположил старец, и не ошибся.

Из кабины переднего трактора выпрыгнул Иван Коржаков.

- Молитвами святых, отшельники, – поздоровался он. – Примете на сохранение?

- Ещё та задача, – почесал затылок Хорсин, – вовнутрь по-любому не поместится.

- Трактора и бульдозер нам в горах понадобятся, останутся комбайны и оборудование цехов. Кстати, можете его для строительства использовать, там всё по дереву, да и по металлу кое-что имеется.

- А свет?

- Движки, если что, среди остального.

В разговор вмешался Банник:

- Не стоит. Электричества у нас нет и не будет, а это, конечно, выгружай. Только здесь нынче тоже покоя нет.

- Хоть какие-то шансы… – вздохнул Иван.

- Комбайны ставьте рядом с фундаментом будущего дома Сирина, остальное сложите под забором с внутренней стороны, да брезентами плотно укройте, – приказал Хорсин.

 

Коржаков собрался уходить, но Банник остановил его:

- Иван, что в деревне?

- О бомбёжке знаете?

- Знаю.

- Ещё зачем-то ночью бомбили лес, там никто не пострадал. Вот и все новости.

- Слышал, как грохотало. Упаси Господи от таких новостей. Шарыгина подозревают?

- Было дело.

- Отвертелся?

- Кажется, он действительно не виноват.

- Отвертелся. Что говорил?

- Говорил, сейчас мы потешная пятая колонна.

- Не слушай его, Ваня.

- Честно сказать, я и сам так думаю.

- Потешная?!

- Нет. Просто пятая колонна.

- Почему?

- Вон какое дело из-за нас началось…

- Считаешь себя виновником? Иван, землепашцы не могут быть даже в оппозиции, не то, что в пятой колонне.

- Почему?

- Потому что человек, который работает на земле, первичен по отношению к остальным ветвям Государства.

- Старец, здесь я немного не понял.

- Если власть дошла до зачисления крестьян в оппозицию или, хуже того, в агенты врага, значит сама власть является внутренним врагом. Вы, Иван, – основа Державы, на вас она держится. Если наступила разруха в деревнях, значит, страна стоит на коленях и за это рано или поздно придётся расплачиваться крестьянскими жизнями. Неизменная пятая колонна во всех странах – это люди, которые считают себя обделёнными в мелочах, потому что им постоянно хочется перемен. Вот только у нас все перемены – к худшему.

- Снова не понял.

- К примеру, есть у человека «Волга», а его убеждают, что без «Мерседеса» дальнейшая жизнь теряет всякий смысл. Дошло?

- Нет.

- Подводят к мысли, что он бедняк.

- А он богач?

- Что за остолоп… Вы – на земле, вас не обманешь. Думаю, ты Вита неправильно истолковал, – старец хитро улыбнулся, – Иван, лично ты к какой колонне себя причисляешь?

Коржаков посмотрел на Луку ясными глазами: ответа у него не было.

- Эх, Ваня-Ваня, рассуждаешь, даже не понимая значения слов. Раньше в таких случаях спрашивали – а Ленин в какой? Сейчас людям и спросить не о ком. Движемся от третьего интернационала к пятой колонне, одинаково не разбираясь в значениях. Смех один. Нет никаких колонн. Это просто давнее крылатое выражение, повторяют, как попки. Забудь и никогда не вспоминай. Вы уходите в горы?

- Уходим, старче. Посовещались и решили: Кривонос с Вязовым уведут своих сторонников в ущелье Андруховича на Правый Рог, мы с Витом – в Медвежью падь на Левом Рогу. Неправильно? Может не стоит?

- Нет, Иван, всё верно, оставаться нельзя.

- Надолго?

Банник задумался, посмотрел в сторону, несколько минут молчал.

- Снег точно застанете. Дальше не вижу.

- Выходит, к весне вернёмся? – с надеждой спросил Коржаков.

- Не знаю. Говорю же, дальше снега не вижу.

- Покойники будут?

Банник не ответил.

- А… старец? – с надеждой спросил Коржаков.

- Не вижу я, Ваня, – ответил Лука, затем ещё подумал и добавил: – Впрочем, можете приходить по одному, так отвечу.

Иван взволнованно наклонился к нему:

- Из моей родни кто погибнет? – с замиранием сердца спросил он.

- В твоей семье все умрут ненасильственной смертью.

- Когда?!

- Иван, не сходи с ума, умрут, когда придёт срок – ещё не скоро, с войной не связанно. Иди, расставляй свои сеялки-веялки, голова уже от тебя болит.

Обрадованный Иван ушёл к Хорсину и малокорюковцам, которые, не дождавшись его, пристраивали комбайны к частоколу скита.

 

К старцу подошёл Игорь Велесов.

- Лука, я не хочу сидеть в землянке, – без обиняков заявил он.

- Кто тебя спрашивает? – всё-таки спросил Банник. – Представить не можешь, какое великое будущее от этого затвора.

- Считаешь, все одинаковые?

- Не понял.

- Мы с тобой разные люди, мне затвор не подходит. Подумай: уходить от мира всякий человек должен по своей воле.

- Один из-за группы крови без мяса дня не проживёт, другой, вообще, вегетарианец, а пост для всех один.

Велесов сердито посмотрел на верхушку неуклюжего комбайна за частоколом.

- Прошу, избавь меня от этого. Не выношу одиночества.

В воротах скита показался приехавший из духовной семинарии Дмитрий Сирин в сопровождении Николая Хорсина, который встретил его вдали на просеке.

- Вот это посетитель! – искренне обрадовался Велесов.

Банник, поднявшись на цыпочки, неловко обнял семинариста, он едва доходил до плеч сподвижников.

- Желанный гость, но всё-таки скажи, какими судьбами?

- Война, – просто ответил Сирин.

- Воевать собрался? – с доброй ухмылкой спросил Хорсин.

- Ну… если придётся…

- Может, ответишь, – с кем?

Дмитрий после недолгих раздумий нашёл правильную формулировку:

- Уместнее сказать – за кого? За вас. За деревню с полещуками. Думаю, ещё не знаете, на вторые сутки после вашего боя в Прищепах тоже началось.

Ответил Банник:

- Знаем. Вит говорил.

Затем подозрительно прищурился и сказал, скорее, сам себе:

- Это что получается? Он меня за двадцать четыре часа до начала уведомил? Интересный парень.

- Его ещё на вилы в деревне не подняли? – спросил Велесов.

- Да нет, вон Иван, – Лука указал на расстилающего брезент Коржакова, – говорит, что мужики ему верят.

- Знать бы, что он им наплёл? – задумался Хорсин.

- Не лезь, – одёрнул его Банник, – правдой никто не владеет, куда не сунься, всё равно по уши в дерьме будешь.

В стороне от них Мухтар поднял голову в небо и принялся по-щенячьи скулить.

- Чего это он? – удивился Хорсин – На небе даже облаков нет.

- Отец Яков до девятин здесь бродит, пёс его заметил, – объяснил старец.

Это было похоже на правду: Мухтар явно что-то разглядел в синеве над головой.

- Мир полон неведомого, – задумчиво сказал Сирин.

- Вот и учись, – посоветовал Хорсин.

- Митя, расскажи всё-таки, что в городе? – попросил Велесов.

- Тридцать пять покойников. Розовые сначала жгли скаты и окна в магазинах били, потом ринулась на штурм городской администрации, полиция преградила дорогу, оружие не применялось. Засевшие на крышах снайперы в течение получаса убили двадцать три гражданских и двенадцать полицейских. Не помогло.

- Ёлки-палки, – выругался отставной капитан, – как это средь бела дня убили?! Чьи снайперы?

- Западные каналы взахлёб сообщают, что это наш спецназ.

- Спятили? – присел от удивления Хорсин. – Наш спецназ расстрелял нашу милицию?!

- Слышь, Коль, как знать, может такие технологии? – предположил Велесов.

- Какие нахер технологии? С ума сошёл?! Быть такого не может, чтобы русский милиционер русского милиционера по приказу убил! – рассердился капитан.

- Полицейский, – подсказал Сирин.

- Что меняет? – Николай свирепел на глазах, казалось, ещё миг и он решится на нечто непредсказуемое.

- Брат Василий, – строго сказал Лука, – помнишь наш разговор?

- Тот, что о…

- Значит, помнишь. Вот и не забывай.

Неожиданно, рядом со скитом в лесу раздалась песня:

Красивоглазая, а я, а я…

Как ветер гнал живой листок.   

Где ножницы её красивых ног

Кромсали дни…

 

Голос певца завораживал.

- Это кто? – зачарованно спросил Велесов.

Из-за сосен вышел Алексей Овсеньев.

- Соловей ты наш сибирский, – встретил его Хорсин.

- С этого дня организовываем певчих, раз такое дело, – сказал Банник, – вот этим и займись в свободное от строительства время. Первым делом проверь всех на предмет музыкальных способностей.

- А я им булочек монастырских испеку, а?.. – с надеждой посмотрел на старца Велесов.

- Куда тебя деть, пеки свои булочки, затвор закончен, – безнадёжно махнул рукой Банник.

Залюбовавшись певцом, Сирин на миг забыл о войне.

- Почему у нас так? – ни к кому не обращаясь, спросил он.

- Как? – поинтересовался Велесов.

- Вечно через одно место.

- От богатства, – объяснил Банник. – Знаете, зачем Моисей сорок лет водил людей по пустыне? Не от географического же кретинизма.

- Конечно, – ответил Хорсин, – для того, чтобы умер последний, родившийся в рабстве, еврей.

- Думаю, это неправильно, – не согласился Лука, – пойдёмте к бревну, а то ноги уже не держат.

Хорсин и Велесов уселись по сторонам от него, Сирин с Овсеньевым принесли табуреты и расположились напротив. Старец начал рассказ:

- Моисея не интересовала история рождения своих людей, потому что он мог за сутки любого раба сделать свободным человеком. Он вообще многое умел. К примеру, как могло произойти то, чего не может быть нигде и никогда: почему фараон на просьбу: «Отпусти мой народ» ответил согласием? – Лука посмотрел на всех по очереди. – Фараон ответил согласием, потому что его просил лично Моисей. В таком случае, что же этот гигантский человек искал в пустыне? Вот главное! Он искал нефть, полезные ископаемые и другие ценности. Моисей сорок лет ходил по Ближнему Востоку, отмечая все места, где было хоть что-нибудь. Обнаружив всё, он выбрал место, где вообще ничего не было, кроме молочных рек и кисельных берегов – там это непросто – и указал на него: – «Здесь будет моё царство!». Спрашиваю вас, будущие мудрецы русской земли, почему он это сделал?

Ответа не последовало. Банник продолжал:

- Потому что, если у народа есть что продать, он прекращает думать и обленится. Когда же ничего нет, люди вынуждены развиваться. И ведь получилось, что самое странное. До того развились, что по части накопления богатств не имеют себе равных. Но и это ещё не всё. Сразу после того, как Израиль вернул земли Сектора Газа арабам, там нашли нефть. Чудо? Конечно, чудо.

Велесов повернул голову к Баннику и подозрительно посмотрел на него.

- Лука, ты это сейчас придумал?

- Почему? – удивился тот. – Есть свидетельства.

- Будь так, я бы знал. Какие ещё свидетельства? Древние? – не унимался Игорь.

- Ну, не очень, – улыбнулся старец.

- Лет двести? – заинтересовался Велесов.

- Лет восемь, – засмеялся Банник, – ещё в бытности адвокатом, был у меня клиент по гражданскому делу.

- Еврей? – спросил Сирин.

- Еврей, – согласился Лука. Вот он и рассказал этот анекдот. Суть не в том. Главное, что это очень правильно, даже если у Моисея случайно получилось. Точно знаю одно, осядь тогда древний пророк на нефтяном источнике, мы бы сегодня и самого слова «еврей» не слышали, потому что он своему народу дал великую силу выживания в условиях бедности. Ну и Божий промысел, конечно.

- Может быть, может быть, – задумчиво проговорил Хорсин.

 

* * *

Опустели, опустели Малые Корюки. Не успел последний беженец покинуть деревню, как тут же создалось впечатление, что люди в ней никогда не жили. Испокон века на Руси вымершие сёла выглядят страшнее покойников, даже в том случае, когда печи ещё хранят остатки тепла. Страшно понимать, что не далее, как вчера, на лежанке той самой печи вполне могли зачать нового Ломоносова, и вдруг случилось что-то такое, из-за чего она утеряла свою извечную склонность к размножению.

Дальний путь от полатей до университетских зданий, но по нему ходила, ходит и всегда будет ходить уверовавшая в своё предназначение сельская молодёжь.

По причине жизненной силы хлебного каравая русская печь – самое стойкое на просторах от Бреста до Сахалина сооружение. Потому на руинах погибших деревень последними стоят именно печи, вокруг которых рано или поздно обязательно начинается очередное возрождение русского села.

Боязно заходить в заброшенный дом, даже если в нём ещё не выбиты окна, не взмокрели пыльные углы за паутиной, и не лежит рядом с забытым сапогом, вдруг ставшая зловещей, детская кукла с задравшимся платьицем. Скрипнет ставня, зашуршит осиротелая мышь, взметнётся в небо тень птицы за окном, почудятся шаги в соседней комнате, и в душу случайного человека обязательно проникнет победившая в брошенном жилье пустота.

И захочется уйти.

 

* * *

Потекли людские ручьи из Малых Корюк против течения в горы. Везли всё, что поддавалось транспортировке, от кошёлок с новогодними игрушками до старых холодильников и стиральных машин. Мотоциклы, легковые машины, грузовики, тракторы, вперемежку с запряжёнными лошадьми, быками и даже яловыми коровами повозками были нагружены доверху. Рядом медленно плёлся не задействованный в перевозках домашний скот. Дойные коровы брели чередой. Птицу везли в клетках и корзинах. Собаки бежали без привязи рядом с хозяевами. Старики печально смотрели вглубь леса из окон автомобилей. Мужики и бабы молчали, думая об одном. Только дети всё ещё противились всенародной тоске, и вокруг поднимающихся вверх верениц изредка слышались их голоса.

 

Рядом с повозкой, на которой лежал Михаил Чернов, шагали Вит Шарыгин и Иван Коржаков. Стараясь поддержать раненого старика, они создавали видимость беседы.

- А что, дед, пятистенок в горах срубишь? – спросил Иван.

- Вы туда на всю жизнь собрались? – поднял голову над деревянным бортом мастер.

- Если на месяц, то под открытым небом жить?

- Так, ещё когда построились...

- Кто думал, что всем миром переедем?

Чернов ухмыльнулся:

- Может, никто, а может и думали.

- Достали, – сердито бросил Шарыгин. – Ещё скажите, что меня снаряды не берут.

- Слышь, Вит, а какую бумагу тебе старец дал? – спросил Коржаков.

- Не знаю. Сказал, до Нового года не открывать. По старому стилю.

- Интересно бы взглянуть, – протяжно, словно подкрадываясь к цели, проговорил Иван.

- Ты капиталистами командуй, – одёрнул его мастер, – сказано после Меланки, значит, так и будет. Вит, почему у тех, кто работает, всегда меньше денег, чем у тех, которые отродясь посторонки не надевали?

Шарыгин улыбнулся.

- Человек мечтает о работе, вот к нему и идёт работа, а тому, кто её не хочет, тоже нужно как-то жить, потому к нему идут деньги. Желаешь разбогатеть, прекрати работать руками.

Мастер обдумал услышанное, затем ответил:

- Глупость какая-то. Смеёшься над стариком?

- Конечно, глупость, – немедленно согласился Вит, – но сущая правда.

- Что говорить, – влез в разговор Коржаков, – всё у нас не так, как у людей.

Вит посмотрел вверх на верхушки деревьев.

- Потому как – Рассея! Томимся мы. Томимся. Живём, словно в поезде с пунктами назначения: Правый Флигель Мариинской Больницы – Станция Астапово. Вечно не знаем, какая следующая остановка, но талантливо предупреждены, что на ней всё будет непросто. Говорят, Бога распяли?! Правильно говорят! Распяли и снова разопнут. Ибо нечего у нас богам делать. Не любим – жалеем. Национальная черта. Как это ни прискорбно, приходится признать – мы не готовы к царствию справедливости. Вон, снаряды уже рядами ложатся…

- Вит, ты точно с нами говоришь? – поинтересовался Иван.

- С собой, – коротко ответил Шарыгин.

- Слышь, а в Америке и правда простому человеку так хорошо?

- Америка, она как кока-кола, одному нравится, другому – нет, – Шарыгин задумался. – Вообще, вы начинайте потихоньку забывать названия типа – Америка, Россия, Германия, потому что из-за стремительно прогрессирующих средств передвижения и связи границы уже сегодня стали менее осязаемыми. Сейчас их исчезновение сдерживает только один фактор – отсталость неевропейского мира. Дикарю в супермаркете трудно сдерживать хватательный рефлекс. Но это вот-вот пройдёт. Очень скоро человечество утратит разделение по национальным признакам, и начнёт делиться, даже не на богатых и бедных, но на тех, для кого делают новости, и техЮ кто их делает. Две социальные группы: класс говорящих и класс слушающих.

- Во как… – неловко уселся на бричке Чернов. – Ну да это когда ещё будет… Я вам так скажу: хрен с ней, с Америкой, нам важно знать, что где-то там за лесами и полями в нашей родной стране есть Большой Человек. Такой большой, что может не задумываясь решить все наши судьбы. Он не должен быть одним из нас. Он больше всего, что мы можем даже придумать, не то что сделать. Он должен заботиться о нас. Обязательно должен назначить дату наступления счастья, чтобы было к чему идти, и мы сразу пойдём. И на этом пути будем счастливы. Нету сил дальше стоять на месте. А главное для этого Большого Человека – он должен чувствовать Бога в душе, но не думать о Царствии Небесном лично для себя, иначе ничего для нас не сделает.

- Знаешь, дед, а ведь здесь ты, пожалуй, прав, – неожиданно согласился Шарыгин. – Однажды в заграничном музее видел, как перстень Соломона лежит, словно шашка Чапаева у нас под стеклом. Людям нельзя без символов и венценосцев, а венценосцам нельзя быть подотчётными. Но кем бы они были, не будь мы тем, кто мы есть? Настоящая правда состоит в том, что этим миром правят сволочи, которым мы ставим памятники, если повезёт дожить до их кончины.

Оперевшись на повозку, Чернов дотянулся рукой до его плеча:

- Вит, из того, что ты здесь наговорил, я половины не понял, но точно знаю, что с такими мыслями на свете не заживёшься. Рано или поздно всё равно надломишься.

 

* * *

Воробьиная ночь бушевала над скитом. Банник, крестясь при каждом раскате грома, говорил с иконой.

- Что для Тебя человек, Господи?

Сорванная с дерева порывом ветра ветка ударила в окно под потолком землянки.

- Человек для меня ты, Лука.

- А обобщённо, Господи?

- Моё творение.

- Ты его ценишь, Господи?

На улице тягучее поскуливание Мухтара слилось с завыванием бури.

- Конечно.

- Настолько, Господи?

- Выше всего.

- Каждого, Господи?

- Да.

Осветив мир, молния ударила в землю перед самым порогом. Банник втянул голову в плечи.

- И увязшего в грехах, Господи?

- К чему клонишь?

- Книжка вспомнилась. Помнишь, Господи, как Тебя упрекали в малом количестве людей, которым уготовано Царствие Небесное?

Баннику почудилось, что в углу во мраке Божий Лик на иконе улыбнулся.

- Говорили всего о двенадцати тысячах от каждого колена, в итоге высчитали, что место на Небесах найдётся лишь одному из многих миллионов когда-либо живших на земле. Получалось, что остальной народ вроде мусора или серого фона для богоподобных праведников. Автор умудрился задать столь страшный вопрос и набрался наглости оставить его без ответа. Как на самом деле, Господи?

- Что сам думаешь, Лука?

- Раньше думал – глупости это всё. Просто нам не понять Твоих, замыслов, Господи.

- А сейчас?

- Сегодня вдруг пришёл ответ, который до меня почему-то никто не заметил. Скорее, не ответ, а иллюстрация. Увидел я это, Господи. Вернее, не увидел, но осознал на земном примере.

- Рассказывай.

- Начну издалека. Получается, что мы здесь домики себе и Тебе строим, стремимся вверх, надеемся, а достигает цели только один из населения средних размеров страны, и то – за несколько поколений. Сразу приходит резонная мысль – не может быть. Позже подумалось, ведь по отношению к Небу наша земная толкотня – это срок беременности, а то, что мы называем смертью – рождение куда-то дальше. Так, Господи?

- Примерно.

- Но при рождении мы видим: лишь один из миллионов сперматозоидов после всей их беготни становится человеком. Остальные бегут только для того, чтобы создать поток, выявить победителя и исчезнуть бесследно. Угнетает меня это, Господи, ох и угнетает же. Неужели, правда?

Далеко в лесу заохал филин.

- Ну как повтори, кто бежит.

- Сперматозоиды, Господи.

- Это же надо до такого договориться. Лука, если человек на протяжении жизни не истратит того, чем я его снабдил, посылая в ваш мир, ему уготовано высшее предназначение. Ну и, само собой, снова повторяю: нечего вам своими куцыми мозгами рыться в моих замыслах, дальше понятия бесконечность всё равно не пойдёте, а за ней ещё ого сколько... И это тоже мой промысел.

Филин заохал ближе.

- Прости меня, Господи, – перекрестился Банник, – но где Твой ответ?

- А ты знаешь, что для учёного математика толкование Библии – смертный грех?

- Нет, Господи.

Филин замолчал.

- Теперь знаешь. Твой пример подходит для людей, которым дано обрести святость. В этом случае, действительно, лишь один из многих миллионов пополнит иконостас. Повторяю – иконостас. С Царствием Небесным всё не столь мрачно.

- Это обнадёживает, Господи. Расскажи.

- Во-первых, я никогда не рассматриваю вас группами – только по одному. Во-вторых, праведники от двенадцати колен подразумеваются не один раз за всю историю, но в каждом поколении. В-третьих, двенадцать колен есть у каждого народа, а не только у того, что вы обычно подразумеваете: родился человек от немца и англичанки – вот те и пошло новое колено, в нём хоть капля от тех первых, да есть. Если всё это учесть, получится, что количество восходящих ко мне увеличивается по мере увеличения числа людей. Заметь, я специально не произнёс слова – арифметическая прогрессия. Запомни, как «Отче наш»: праведников неизмеримо больше, нежели грешников. Помимо прочего, вы ещё и само понятие «грех» исказили до неузнаваемости. Но главное не это. Главное, что в данном случае подходят примеры исключительно на способных творить мыслящих существах, которые наделены бессмертными душами, что во сто крат важнее тленных тел. Причём здесь твои бегающие сперматозоиды, Лука? Из миллионов их числа душа позже появится только у того, который возглавит поток. Места у меня всем хватит, а вот тебе, если подобные глупости появляются в мыслях, может и не найтись.

Голос иконы умолк. Слушая бурю, Банник не спал до самого утра.

 

* * *

Утром у Луки болела голова от недосыпа и угрызений совести. Умытый ночным дождём мир выглядел обновлённым, но заброшенным из-за принесённого бурей мусора. Возле ворот, как назло, стояло не менее двух десятков посетителей.

- Нет мне покоя. Заводи, – сказал он Хорсину.

 

Первой в комнату приёма вошла красивая баба среднего возраста в завязанном на лбу сатиновом платке.

- Что привело? – устало спросил Лука.

- Старец, горе у меня.

- Говори.

- Срамно…

- Да говори уже.

- К мужикам тянет.

- Ну и что?

- Грех ведь. Меня не к одному тянет…

- Иного спроси, так и мочиться грех.

- От людей стыдно.

- Ты этим на людях занимаешься?

- Нет. Но в деревне...

- Ну и писать ты садишься так, чтобы люди не видели. Думаешь, есть такие, что по нужде не ходят? Не волнуйся, мы так устроены.

- Как-то оно…

- Что от меня ждёшь?

- Не знаю.

- Подумай.

Баба молча смотрела на старца взглядом заплаканной овцы.

- Хочешь, чтобы желание пропало? – спросил Банник.

Баба задумалась.

- Нет.

- Может, чтобы мужики по тебе больше сохли?

- Да, кажись, и так неплохо.

- Ты меня не серди. Внятно объясни, зачем пришла.

- Не знаю я.

Банник сердито посмотрел ей в глаза.

- А я знаю. Пришла грехи с себя авансом списать. Мол, разреши-ка, старец Лука, мне по стогам валяться, пусть грех на тебе повиснет. Так?

Баба опустила взгляд.

- Нет.

- Бывают у нас такие умельцы: мясца в пост захотел, сам от жира вот-вот треснет, а перед тем новые ворота к церкви пристроил. Ну и звонит священнику, который по его кулацкому разумению вроде как за ворота должен – перед Богом себя особенным чувствует – разрешите, батюшка, мне свининки в пост отведать, а то хочу, сил нет. Священник, он человек добрый, в глубине души понимает в чём дело, но гонит догадки, о воротах старательно не вспоминает, сам себя обманывает, подводит к мысли – наверно больной человек, если по такому поводу звонит. Ну и говорит – съешь, если здоровье иного не позволяет. Тот о скоромном услышал, а о здоровье пропустил. Вот и разошлись: умелец утробу набивать, батюшка новый грех замаливать, потому что на себя его взял, а мужик, как дитя шкодливое, верит, что спросу не будет – за что отвечать, коли поп разрешил? Ты этого от меня ждёшь?

Баба молчала.

- Вот я сейчас Ваньку Игнатьева с вожжами позову, он тебе в пять минут все грехи отпустит. А ну пошла…

Баба стремглав кинулась из комнаты. Банник посмотрел ей вслед и рассмеялся – усталость бессонной ночи прошла. Бабский страх притупил угрызения собственной совести за последний разговор с иконой. «В сущности, все мы, как эта глупая баба боимся не поступков, а всего лишь мыслей, – думал он. – Интересно, что об этом мне ночью скажут? Нужно не забыть». Затем посмотрел в окно – «А ведь расту на глазах, вишь, чего нагородил».

 

Следующим вошёл приехавший из Прищеп парень в спортивном костюме.

- Говори, – с порога почти весело предложил Лука.

- Буду убивать, – глядя в доски пола, угрюмо заявил он.

- Ого, – мигом улетучилась весёлость старца.

- Что остаётся? Двух братьев снайперы положили.

- Тебя, как зовут?

- Фёдором.

- Ты бы, Федя, подумал всё-таки.

- Что думать, я сибиряк или кто?

- Если ко мне явился, значит ещё есть о чём думать. Давай, вместе попробуем. Чего ты от меня ждёшь?

- Не знаю, как высказать.

- Здесь до тебя баба была, тоже не знала.

- Убивать, в моём случае, грех?

- Толком объясни, что в голове творится.

- Смотри, отец: я своих братьев знаю, их хорошие люди точно не убьют. Значит, убили враги. Если не только их, а весь народ расстреливали, значит, не мои личные враги, а общие. Если это наши общие враги, значит они вроде фашистов. Вот я и спрашиваю – можно мне убивать фашистов или нет? Если можно, значит, ты меня благослови на битву за Отечество. За тем и пришёл.

- А коль не будет на то моего благословения?

- Значит, так убью. Только с благословением лучше.

Банник задумался. Он не знал, что ответить этому Фёдору, который, по всему видно, прав, но и дать разрешение на убийство человека не отваживался.

- Федя, а ты знаешь кого убивать?

- Что тут знать? Всё ясно.

- Подумай. Определённо никогда не вычислишь, кто именно убил братьев. Не людей же в форме кончать без разбора. Тем более, что и форма-то, говорят, без опознавательных знаков.

- Ряженные. Отец, ты меня не путай. Всё завели те идиоты, что о свободе, демократии и борьбе с взятками сейчас в городе орут. Вот их главарей и приговорю. Есть там двое – один бородатый – этот из местных, другой приезжий – худой, с городским акцентом, видать подосланный.

Банник снова задумался.

- Знаешь, Федя, поживи-ка ты у меня дней несколько.

- Этого не будет, старец. И не проси. Ты сам определись. Если за нас – благословляй, если против, просто скажи – иди, Фёдор, домой и делай, как знаешь. На твоей совести будет.

- Ох, ё… – едва не выругался Лука. – Федя, давай сделаем так: сейчас едь в город, найди тех, кого хочешь убить, постой некоторое время, присмотрись, в глаза позаглядывай. Но ничего такого не делай. После иди домой и молись до утра. Думаю, правильное решение само придёт. Почувствуешь, что прав, не убивай, ещё раз приди ко мне.

Фёдор скептически посмотрел на Банника, сказал:

- Да ну тебя, старец, – и вышел.

 

Лука позвал Хорсина.

- Знаешь, с чем последний приходил? – дождавшись Николая, спросил он.

- Последний?

- Пожалуй, первый из подобных посетителей.

- Говоришь, словно меня здесь нет.

- Просил благословения на убийство.

- Бунтарей?

- Да.

- То-то смотрю, мужик как ошпаренный выскочил.

- Ушёл?

- Только смуга легла. Ну а ты лицензию на отстрел выдал?

- Не дал, понятное дело.

- Зря. Я бы и сам с ним пошёл.

- Спятил?

- Тебе бы у Мухтара поучиться – всегда знает, кого кусать, кому о ногу тереться. И никакого благословения.

- Он меня загнал в угол своей проклятой простотой. Вот ушёл, а кошки на душе скребут.

- Выходит, понимаешь, что неправ.

- Коля, ты в своём уме? Как это – я неправ? По-твоему, нужно было сказать – иди, Федя, мочи население, и ничего не бойся?

- Ну а если он тебя послушает, и самого завтра убьют, что тогда запоёшь? Война, такое дело – или ты, или тебя. Уверен, что греха на душе не будет?

- Да понимаю я, понимаю. Может, съездишь?

- Куда?

- В город.

- К психиатру?

- Нашёл время для шуток…

- Лука, на чём я туда доберусь? Деревня перебралась в горы, транспорта у нас нет.

- Не хитри, Николай. Считай, вся очередь на машинах. Поедешь?

- Допустим, поеду. Что дальше? Мы и адреса не знаем.

- Снова ты за своё. У людей спроси, тем более, что имя известно, и ещё известно, что двух братьев у него снайперы убили. Найдёшь.

- Ну найду. Дальше что? Сказать – не убивай, так ты, как я понимаю, это уже говорил.

- Я простой старик, а ты, считай, человек военный, офицер даже, в Афгане воевал. Придумаешь что-нибудь. Поедь, Коля. А то ведь не успокоюсь.

- Я тебя, Лука, не пойму. Когда Ваньку Игнатьева на то же самое посылал – полностью управлял ситуацией, сейчас ведёшь себя, как дитя малое.

- Я предупреждал, что даром не управляю. Едешь?

- Можно хоть пистолет взять?

- Нет. В этом случае ряса надёжнее оружия. Давай, ищи кого-нибудь на машине, заводи без очереди. Я его быстро отпущу и уедете.

- Фёдора сюда везти?

- Не поедет. Знаю точно.

Хорсин задумался. Затем сказал:

- Лука, а если его в кутузку дней на несколько определить?

- Не понял.

- Делов-то. Хулиганку напишем, а по инстанции не пустим. Отойдёт, да и выпустим.

Банник посмотрел на небо.

- Знаешь, ведь это выход. Конечно, если полиция в Прищепах не разбежалась.

- Полиция? Никогда! Слышь, чего ты именно в этого Федьку уцепился? Думаю, там полно такого народа.

- Не знаю. Может, потому что пришёл, может, другая причина.

 

* * *

На въезде в Прищепы Николай Хорсин удивился, увидев блокпост повстанцев, над которым огромными кривыми буквами красовалась выполненная на старом билборте надпись: «ВОСТОЧНО-СИБИРСКАЯ СВОБОДНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ». С одной её стороны, изгибаясь звёздным кругом, трепыхался на ветру флаг Евросоюза, с другой – виляло звёздами полотнище Соединённых Штатов. Дорога была перегорожена мешками с песком. На мешках, раскинув лапы, стояли два ручных пулемёта. Люди в пятнистом камуфляже с розовыми шевронами на рукавах остановили их старенький Москвич. В салон заглянул ствол Калашникова.

- Откуда и куда едем? – равнодушно посмотрев на рясу человека в машине, спросил камуфлированный мужик без малейшей военной выправки с эмблемой «VSS» в виде символа свободы и двух молний на рукаве.

- Куда здесь ещё ехать? Сзади только Корюки и Каменка, спереди одни Прищепы, – иронично ответил Николай.

- Повторяю вопрос, – обманул автоматчик, так как ничего не повторил, но в его голосе появились металлические нотки.

- В Пекин, – отчитался Хорсин, решив проверить насколько всё серьёзно.

- С какой целью? – как ни в чём не бывало снова спросил автоматчик.

- За лампочками.

Боец блокпоста убрал оружие.

- Свободны.

Машина поехала дальше.

- Вот это да! – восхищённо сказал пожилому бородатому водителю Хорсин. – Неужели при такой постановке вопроса здесь реально убивают?

- Вээсовцы? Ещё как, – ответил водитель. – Недавно возвращались с рыбалки. В машине, кроме меня, сидел подвыпивший друг. Подъехали к блокпосту, он решил пошутить по пьяному делу, спрашивает – пару мешков песка продадите?

- Да ты что?!

- Ничего. Пришлось покупать на последние деньги.

- Зачем? – удивился Хорсин.

- Что оставалось, когда они их принесли? Вдруг стрельнут.

- Тогда зачем спрашивали?

- Говорю же – пьяный дурак. Да и кто думал, что принесут? Думаешь, здесь война? Здесь бизнес. У этих – за малые прибыля, дальше, видать, большие.

- Офигеть. Куда полиция смотрит?

Водитель удивлённо посмотрел на Хорсина.

- Какая ещё полиция?

- Как это какая полиция? Наша. Та, что из органов внутренних дел.

- Нету её. Одно ополчение осталось. Большая часть полицейских убежала за блокпосты. Некоторые к этим подались. Банки не работают. Пенсию не выдают. Отопление ещё есть, но так подняли цену на газ, что старики уже буржуйки на зиму готовят, благо, в лесу живём.

- А продукты? – спросил Николай. – Что народ ест?

- Не поверишь. Какого-то хрена трейлеры с провиантом и лекарствами идут в супермаркеты с большой земли.

Хорсин задумался.

- Может, население не хотят оставлять? – наконец спросил он.

- Может и не хотят, – согласился водитель, – знаешь, какая служба до сих пор работает?

- Какая?

- ГИБДД.

- С ума сойти.

- Да. Это вообще нельзя понять: всё закрыто, на почте бродячие собаки ночуют, городская администрация сожжена, а гаишники исправно за не пристёгнутый ремень штрафуют.

Хорсин попытался всё-таки осмыслить ситуацию.

- Хорошо. Здесь блокпост. Что с той стороны?

- Таможня и километровые очереди к ней. Их зачем-то специально создают. Недавно в Иркутск к родне ездил. Туда ещё кое-как. Назад возвращался, наши быстро пропустили, а к этим двенадцать часов стоял. Понимаешь, они ведь в основном из-за взяток начали, но на их таможне – подумай – организация создана борцами с коррупцией – без взятки вообще делать нечего. Попробуй на родной земле часами в колонне среди ночи киснуть – мы стоим, а всякая сволочь доллары суёт и прёт без очереди. Я к одному такому подошёл с вопросом, мол, совесть у тебя есть? А он молодой такой, высокий, красивый, блондинистый, за мать – та ещё профура, после взятку на таможню носила – с женой спрятался, и кричит: «Борода, ты чё, борода?! По морде, борода, хочешь?!». Но он, понятно, – человек конченный, вместе с мамой своей, – меня очередь возмутила: из сотен машин только один такой же старик, как и я, вышел. Остальные предпочли не вмешиваться. Зайцы, а не люди. Ни в жизнь не поверю, что они сами по себе вышли на площадь свергать правительство. Понял?

Николай снова задумался.

- Получается, не народ революцию затеял?

- Ну да.

- Да кто же тогда?

- Хрен его знает? Но не наши, точно говорю. Тот, который ещё нападением на ваш скит командовал, за месяц до того появился, второй командир вообще накануне заварухи приехал. Ну и пирожки, понятное дело, носят…

- Какие пирожки? Кто носит?

- Обычные пирожки. А носит их баба из Америки.

- Откуда?!

- Из Америки, говорю.

- Вы здесь нормальные: где Прищепы, а где Америка?

- Получается, рядом.

- А люди что?

- Ничего. Как-то утром проснулись уже по уши в свободе и демократии.

- Как?

- Не знаю. По телевизору передают, что мы власть свергли, а мы и думать о таком не думали.

- И что же, все против них?

Водитель через открытое окно в сердцах плюнул на улицу.

- Вот это самое удивительное. Люди не замечают того, что легко увидеть своими глазами, но, открыв рты, слушают чьи-то чужие речи, как самую что ни на есть правду, и на звёздные флаги смотрят. Когда уже загрохотало, нашлись и среди местных жителей сторонники. Понимаешь, агитаторы издалека заходят: наш край – говорят – исторически самостоятельная земля, Ермаком покорённая.

- Так русские же люди, Ермак не их, но для них победил. Да и не дошёл он до ваших мест.

- Ну и что, что русские? Примерно треть населения сейчас считает себя независимыми и свободными, не зная от чего, демократами. Сам понимаешь, телевизора насмотрелись. Правда, их ряды редеют с каждым днём, но здесь тоже загадка: создаётся впечатление, что вээсовцы специально делают всё, чтобы народу не нравиться. Вроде как раскручиваются на то, чтобы их свергли. Загадка, одним словом. Уже до того дошло, что за веру принялись.

- Ну?!

- Завёлся в наших местах новый проповедник, некий Иоанн Возвращатель.

- Кто такой?

- Говорит, из тайги вышел Сибирь спасать. Чудеса кажет. Коровы по его указу то доятся, то перестают, волк к нему из лесу на глазах у толпы выходит, словно ручная собака. Бабы, которые не могли рожать, после одного сеанса у этого Иоанна беременеют.

- Он их сам е… что ли?

- Нет. Поколдует и всё.

- Возвращатель… что возвращает-то? Вы, кажись, ничего не теряли.

- Пока не ясно. Недавно проповедь о Деде Морозе на площади читал. Говорил, Дед Мороз он подлый, внучку в студёном лесу томит, иное дело Санта Клаус, у того олени красивые…

- Бред какой-то.

- Конечно. Вот только народ на его чудеса смотрит и потихоньку от веры отваживается. Бред не бред, а церкви пустеют.

 

Банник был прав, найти Фёдора удалось быстро, потому что двух братьев на площади убили только у него. Николай Хорсин застал хозяина дома за обедом.

- Из скита? – увидев рясу, спросил Фёдор.

- Да, – коротко ответил Николай.

Хозяин пододвинул стул.

- Садись, перекуси с дороги.

Гость сел и потянулся за ломтём копчёного сала.

- Отговаривать прислали? – поинтересовался Фёдор, когда Николай утолил первый голод.

- Отродясь на посылках не состоял. Ты мне объясни, как братья на площади оказались?

- Восточных-Сибирских наслушались.

- Почему их решил жизни лишить? Получается, они с твоими братьями на одной стороне были.

- А кого ещё? Не своих же? Среди этих погибших нет, – неуверенно ответил Фёдор. – Думаешь, не понимаю, что всё запутано? Только нашим стрелять резона не было. Сам посуди.

- Кажись, правильно, – согласился Хорсин. – Но и ты задумайся. Братья с этими вышли.

- Мне что ли третьих искать? – совсем уже рассердился, без того невесёлый, Фёдор.

- Слышь, где сейчас Соколовы?

- Я откуда знаю? По ходу, богатых эта канитель не касается. Видать, уехали.

Николай вкинул в рот сразу несколько кусков сала и поднялся.

- Не знаю, что наш старец от тебя хочет, как по мне, ты прав.

- А я о чём…

- Но всё-таки взвесь.

- Уже взвесил.

- От одного покойника толку мало. Всех бы…

Фёдор запустил пятерню в русые кудри.

- Вот над этим и думаю. Всё-таки оно как-то не по-людски из-за угла.

- Если что, бегите к нам в скит. Сообща будем отбиваться. Пойду, а то словно в дерьмо у вас здесь окунулся, – сказал Хорсин и направился к выходу.

 

* * *

Из-за удалённости в Малые Корюки вовремя приходят только времена года, всё остальное появляется на кривых улицах с большим опозданием.

Когда-то, в первую ночь далёкого уже января, семнадцатый год обычно пришёл в деревню – ёлки, пляски под гармонику да балалайку, и похоронки с Первой Мировой войны. Так же обычно он и ушёл в последние сутки декабря, ничем особенным в здешних местах не отметившись.

Смута началась в восемнадцатом году, когда люди из блондинов, брюнетов и шатенов вдруг превратились в красных, белых и зелёных.

Летом в деревню залетел конный отряд с алыми лентами на папахах, и весёлый командир, крутнувшись на взмыленном коне перед народом на площади, возвестил о наступлении свободы. Малокорюковцы не поняли, но обрадовались.

В течение нескольких лет свободу объявляли часто, но – с вариантами, а доживших до неё людей становилось всё меньше. Последняя, совсем уже невероятная – бело-японская – свобода застала одни пустые избы: народ ушёл в лес, где после долгих раздумий всё-таки понял, что царя-батюшку не вернуть и узрел, что добровольно принимает советскую власть.

 Коротка народная память. В богатом на выдумку двадцатом веке в деревне успели позабыть, что свобода по цветному признаку всегда начинается длинным перечнем, идущим от слов «немедленно запретить», и конечно же не помнили, как когда-то сразу после оглашения декрета о мире заставили воевать, а после прочтения декрета о земле принялись поэтапно забирать участки.

Не могли помнить, потому что не сумели заметить этих противоречий даже в момент их свершения. Так уж повелось: люди верят не собственным глазам, но всему, что говорят на площади.

Удивительно, что в этот раз всё началось с Малых Корюк.

 

* * *

Гостевые дома у ущелья Андруховича приютили некапиталистическую часть деревни. В первый после заселения день шарыгинскую вывеску «Ресепшн» сменила табличка «Временная администрация», под которой чинно восседали Николай Кривонос и Вячеслав Вязовой.

Охотничий приют в Медвежьей пади принял людей Ивана Коржакова, но в номере с военным названием «Штаб» поселился не он, а с лёгкой руки телевизионного диктора наречённый полевым командиром Олег Ефремов. Вит Шарыгин занял соседнюю со штабом комнату и делил её с неженатым Фроловым и ещё двумя вдовствующими стариками.

В обоих лагерях жилья не хватало на всех малокорюковских беженцев, и вокруг недавно возведённых строений начали расти временные сооружения от шалашей и палаток до срубленных на скорую руку балаганов, лабазов, даже небольших изб. Каждая семья сначала обустраивала скотину и только после этого строила жильё для людей.

Как выдался свободный от забот день – Рождество Пресвятой Богородицы, – нахлынула страшная в своей немой силе всенародная депрессия. Люди забились каждый в свой угол и молчали. Самым зловещим было то, что не плакали бабы. Умудрённые вековыми скорбями крестьяне знали – беду из избы можно смыть только слезами, бесслёзное же горе остаётся надолго. Утром начали тихо молиться, но не спасало и это.

 

Пётр Полещук уныло сидел возле пахнущей свежей древесиной хибарки. Мысли об оставленных в деревне новых гостевых домах и остальном хозяйстве скребли душу. Не давала покоя и мелкая мыслишка, закрыл ли он избу на навесной замок. Как Пётр не старался, этого вспомнить не мог.

- Ир, мы хоть дом-то заперли? – крикнул он в сторону хибары.

- Заперли, ключ у меня, – послышался ответ жены.

- Ну слава Богу, – обрадовался Полещук, словно это действительно могло спасти избу.

Прервав его минутное облегчение, из-за поворота лесной дороги, от тех мест, где остался не преодолевший последние километры до ущелья сельский транспорт, раздался весёлый мальчишеский голос нового каменского батюшки, который пел тропарь «Рождество Твое, Богородице Дево». Вскоре к Петру подошли отец Андрей Выжиковский, Лука Банник, Игорь Велесов и Алексей Овсеньев. Полещук вскочил и открыл рот от охватившего его чувства неброшенности.

- Закрой рот и собирай людей, – спокойно сказал старец, – будем службу править, а то, того гляди, сдуреете в глуши.

Ту первую лесную литургию всегда будут помнить и передавать грядущим поколениям малокорюковские жители. Многие говорили, что видели облик Богородицы в голубом хитоне над лесом. Бархатный голос Овсеньева, подчёркнутый слабым тенорком отца Андрея и не попадающими в такт голосами Банника и Велесова, уходил вдаль, где сливался с зацепившимися за верхушки елей Небесами.

 

Отслужив службы в Медвежьей пади и ущелье Андруховича, монахи остались ночевать в хозяйстве Коржакова. Ефремов кинулся было освобождать для них свой штаб, но Банник остановил его:

- Брось, Олег, ещё лето толком не кончилось, мы на свежем воздухе – и телу полезно, и к Богу ближе.

Вит всё-таки уговорив старца лечь на своей кровати, устроился на ночлег под чистым небом рядом с Велесовым.

Внизу под покровом деревьев вокруг двоих принявших деревенскую жизнь горожан царила непроглядная тьма. Но стоило поднять взгляд и было видно, как мерцают звёзды над соснами, как между ними извивается толстый уж Млечного Пути, по которому иногда беззвучно летают случайные ночные птицы.

- Хочется в столицу? – полушёпотом спросил Вит.

- Ни капли, – ответил Игорь, – просто не понимаешь...

- Не понимаю.

- Поймёшь.

- Не думаю.

- Вит, мужик он настоящий, возле него, как бы это… надёжно, что ли…

- Особенно под артобстрелом?

- Представь себе, и под ним. Ну проживу я на десять лет дольше, и что?

- Как это, что?

- Не знаю. Но смерти не боюсь.

Шарыгин приподнялся на локте.

- Сказки любишь?

По-бабьи подобрав рясу, Велесов сел на старом матраце в сосновых иголках.

- Решил мне на ночь сказку рассказать?

Вит тихо засмеялся.

- Нет. Хочу поделиться очень занимательной мыслью, которая недавно пришла в голову.

- Делись.

- В народных сказках есть что-то предсказательное.

- Кто бы спорил…

- Помнишь, как над ними в последнее время придурошные юмористы потешались?

- Конечно.

- Я тебе так скажу: наши главные герои именно те, над кем они больше всего ржали – Иванушка Дурачок да Емеля со щукой. А может, не стоит смеяться? Может, это точное отображение сути народа? Может, нам – русским – не нужно осмысливать бытие? Может, требуется просто положиться на слова «по щучьему велению»? За Емелю думает щука – почему не понять это так, что за крестьянина решают сверху, и нечего ему голову ломать? Но основная мысль не в том. На самом деле, в сказке о Емеле рассказывается о жизни народа, которому из-за обилия природных богатств – та самая щука – выпала особая участь, отягощённая полным отсутствием возможности поумнеть. Вот только, зачем ему умнеть? Не лучше ли вспомнить, что в конце концов Емеля слезает с печи и становится Ильёй Муромцем. Помнишь, как у немцев сказка Крысолов предварила приход Гитлера? Заметь, детально предсказала будущее. Так вот, у нас в сказке о Емеле предсказаны современное строение государства с учётом нефтяного вопроса, и вообще – сегодняшняя политическая и внутридержавная ситуация. А сейчас скажи: плохо или хорошо этому самому Емеле сидеть на своей печи при такой-то щуке? Учти, я намерено не говорю, что пути Израиля, Сингапура и прочих, кто развивался без каких бы то ни было запасов, лучше или хуже наших, потому что они просто разные.

Прищурившись, Велесов всмотрелся в темноту, за которой лежал Шарыгин и не ответил. Помолчав некоторое время, спросил:

- Ты давно со старцем беседовал?

- Сегодня.

- Сегодня не в счёт. Наедине.

- Давно. А что?

- Понимаешь, примерно то же самое он говорил совсем недавно. Правда, по другому поводу, но суть та же.

- Значит, я точно прав.

Велесов удобнее устроился.

- Говоришь, пришло время Емели? Если учитывать «Крысолова», это очень похоже на правду. А я, пока вы там воевали, сидел в землянке и всё больше к своему Канту возвращался. Смотри, что получается. Советская власть вроде бы доказала, что по части категорических императивов он не ушёл от истины: человек вполне может обходиться без церкви, используя то, с чем явился в этот мир. Оказалось, что люди могут жертвовать жизнью ради высоких идеалов, без небесной конфеты. За семьдесят лет примеров тому не счесть. Только херня всё это. Знаешь, какие слова я первыми услыхал в скиту?

- Нет, – раздался из темноты ответ Вита.

- Когда пришёл впервые, увидел, как на поляне перед воротами старец рассказывал народу о том, почему мужики при советской власти ударились в повальное пьянство, и объяснял, от чего сейчас с каждым днём его становится всё меньше.

- Ого. И каково заключение?

- Спивались, потому что большевики разрушили церкви. От безверия. Вроде как порчу на народ напустили, а при ней первым делом – пьянство да супружеские измены. Сейчас начали храмы отстраивать и прекращают пить, выходит, снимается всенародная порча.

- Знаешь, Игорь, а ведь он прав. Получается, не соверши коммунисты эту главную свою ошибку, глядишь, и сейчас бы правили?

- Думаю – нет. Скорее всего, здесь присутствовал божий промысел обновления православной церкви. Впрочем, как и всей страны.

- Глубоко копаешь.

- Да. Но сейчас я – о Канте, суждения которого раньше принимал неоспоримой истиной. Если наблюдать отдельную социальную группу недолго – лет эдак тридцать-сорок, – он безусловно прав. А в исторической перспективе – уже нет. Поскольку история доказала, что нет державы без храмов. Увидишь, как народ аплодирует голым девкам, которые безнаказанно пляшут на амвоне – собирай вещи и беги из столицы, потому что скоро в стране начнётся смута.

Шарыгин засмеялся.

- Получается, Иван Дурак умнее Эммануила Канта?

- Мудрее. Умные речи он, конечно, не заведёт, зато знает, как жить правильно, – ответил Велесов.

 

 

Глава вторая

Птицы над Медвежьей падью

 

Ранняя осень позолотила окрестности скита.

 – «А теперь одна вот в золоте – дорога, пять минут ходьбы, пять минут ходьбы…», – сидя за воротами рядом с Банником, тихо пропел Овсеньев.

Лука ухмыльнулся:

- Это, как сказать. У слова «золото» в русском языке несколько смыслов. Сегодня наша дорога укрыта тем золотом, от которого произошла профессия – золотарь.

- Дерьмом, что ли? – весело спросил Алексей: за неспокойную нищенскую жизнь он привык ко всякого рода неурядицам и научился правильно пользоваться тем, что Небеса посылают в данную минуту.

 

Осень радовала глаз, но не веселила душу старца. Из города приходили вести одна страшнее другой и он, может быть впервые за шестьдесят семь прожитых лет, ждал скорейшего прихода затяжных дождей, надеясь, что распутица затруднит неприятелю доступ к скиту. Ежедневное предчувствие беды отравляло не столь повседневность, сколько сам уклад размеренной монашеской жизни. В первое после начала войны время Николай Хорсин по указке Луки выставлял круглосуточные дозоры на подступах к скиту, но это наносило ущерб строительству Спаса На Дворах, а враг всё не шёл. Посовещавшись, они решили отменить дежурство. А после привыкли и к предчувствию. Освоились.

 

Вдали на просеке показалось начало двигающейся к скиту вереницы людей.

- Ох, ё… – вскочил с лавочки Овсеньев.

Банник посмотрел на просеку.

- Успокойся, Сеня, тьфу ты, – Алексей. Это беженцы. Зови брата Василия.

Алексей убежал за ворота. Вскоре из них вышли Хорсин и Велесов.

- Лука, – сказал отставной капитан, – присмотрись, это не Берислава впереди идёт?

- Точно – она, – приложив руку ко лбу, подтвердил не старец, но Игорь.

Подойдя к монахам, Берислава виновато улыбнулась:

- Здрасте.

Монахи поздоровались в ответ.

- Дедушка, вы меня за людей ругать не будете?

- Успокойся, дочка. Ты почему без Мити? – погладил её по голове старец и осмотрел беженцев, которых было не менее сорока человек.

- Осенью у него занятия, говорит, вы приказали учиться, во что бы то ни стало. Да и с большой земли сейчас из-за таможни ой как не просто добираться.

Среди беженцев были самые разные люди. Последним стоял невысокий изогнутый старик в одетой не по сезону солдатской шапке-ушанке. Держа в руке небольшой плоский чемоданчик, он отрешённо глядел себе под ноги и тихо плакал.

- Кто это? – спросил Банник Бериславу.

- Михаил Борисович Сливкин, зубной врач из Прищеп, – шёпотом ответила девушка.

Лука подошёл к нему.

- Горе у вас?

- Беллу убили, – безучастно выговорил старик и размазал слёзы по грязным веснушкам на щёках.

- О, Господи, – ужаснулся Банник, – за что?

- За то, что я – «жидовская морда», – просто сказал Михаил Борисович и, не выбирая места, опустился на листья.

Люди столпились вокруг него.

 – Вы свои лица видели? – внезапно закричал доктор. – В зеркало, ети вашу мать, смотрели?! Заговор? Зубы я вам, что ли заговариваю? У меня сотни знакомых евреев, и ни один – понимаете – ни один, не состоит ни в каких заговорах, у многих даже денег нет! А те, которые, может быть, действительно состоят, не имеют вообще никакой национальности.

Причитая, он тупо смотрел на грязную от человеческих шагов павшую листву у себя под коленями.

 – Знаете, почему у нас национальность считается не по отцу, как у всех народов, а по матери? Я это только сегодня понял: потому что из-за постоянных изнасилований в извечных ваших погромах случаются сложности с установлением точного отцовства! Авраам, за какие грехи ты родил Исаака и меня вслед за ним?! Для вот этих мучений? Белла, жена моя….

Врач зарыдал во весь голос.

 – Отец Небесный, ты тоже еврей, почему запрещаешь добровольно уйти и не видеть эту сволочь?!

Он оторвал взгляд от дороги, поднял голову, заплаканными глазами посмотрел на ни в чём не повинных попутчиков, и тихо спросил:

- Понимаете, что вы звери? Самые настоящие звери. Прищепские цыгане написали на доме культуры с пятью ошибками в трёх словах – «Убирайтесь грязные жиды!». Мои предки строили бани, когда их ещё и в реке не купались.

Банник понял руку, предупреждая готовые вот-вот сорваться ответные оскорбления:

- Михаил Борисович, деваться некуда, придётся жить дальше. Пойдёмте в скит, я вам в комнате приёма постелю.

Сливкин тяжело поднялся, посмотрел на людей и внезапно опомнился:

- Простите. Вы-то уж точно не виноваты. Что же это я… – и снова заплакал.

- Да мы понимаем, – раздались голоса беженцев со всех сторон.

К старцу подошёл коренастый человек среднего роста. От привычки втягивать плечи при посторонних он казался меньше, чем был на самом деле.

- Отец, – сказал он, – мы мусульмане, – подумал и зачем-то, словно сознаваясь в преступлении, едва слышно добавил: – таджики. Идти некуда. К вам, наверно, нельзя?

Банник окинул толпу взглядом.

- Господи, до чего мы дожили?! Все идите за мной, – затем ещё раз посмотрел на сбившихся в кучу пятерых таджиков, обнял крайних и спросил:

- Строители?

- Строители, – подтвердил тот, который заговорил первым.

- Вот и хорошо. Вот и славно. Будете строить церковь.

Хорсин непонимающе посмотрел на Велесова – мол, разве иноверцам можно? В ответ Велесов пожал плечами – какая разница? Банник заметил этот немой разговор.

- Не сходи с ума, брат Василий, они уже половину наших новых церквей выстроили.

На краю просеки показались три скачущих всадника. Скоро монахи узнали казаков, которые зимой спасли скит. Подъехав к старцу, урядник поправил выбившийся из-под козырька лихой чуб, спешился.

- Спаси Господи, старец! – поздоровался он и опустился на одно колено для благословения.

- Здравствуй, служивый, – благословляя, ответил Лука.

- Ты, отец, не думай, что без защиты остался, мы делом заняты, но за вами издали наблюдаем, в нужный момент появимся. Приехал предупредить, чтобы не боялись.

Выпалив фразу, он взлетел в седло, крикнул:

- Волос с твоей головы не упадёт! – и рысью направился в обратный путь. Спутники пристроили своих лошадей в полкрупа за его конём.

Глаза старца наполнились слезами.

Хорсин шепнул Велесову:

- Вишь, оно как: здесь точно столько народа, сколько у нас свободных мест, а мы тогда гадали, зачем такая большая общага, если все ходоки в деревне живут.

- Всё знал, – согласился Игорь.

Банник приказал Овсеньеву и Игнатьеву определить беженцев и подошёл к ним.

- Николай, через пару дней, когда народ немного оклемается, скажешь таджикам, пусть с наружной стороны пристроят к частоколу – что там у них положено? – комнату в виде мечети, что ли? Короче, пусть сами придумают – им виднее. Выдашь материалы и инструмент. Скорее всего они станут из скромности отказываться – довели буржуи людей до рабского состояния – не слушай. Заставь приказным порядком.

- А синагогу для врача? – спросил Велесов.

- Для врача отведите одну из комнат под медпункт. Если скажет, соорудите в ней уголок для молений, но, думаю, он о том не попросит: относительно веры советские евреи дольше других народов держатся. Да, брат Николай? Твоя ведь тема.

- Сто процентов, не попросит. Захочет, так сделает, что мы и не узнаем.

Хорсин сердито заметил:

- Что вы будете в ту их молебню вешать? Это я о таджиках. У нас нет ничего из других религий.

- А ничего и не нужно, – ответил старец, – главное, чтобы у человека было своё место для Бога. Я вон без способности к творчеству в своё время икону намалевал. Придумают что-нибудь. Чужую веру нужно уважать, как свою. Это запомните раз и навсегда. Сейчас важно успокоить народ, того гляди, от горя с ума сойдут.

- Как это сделать? – спросил Хорсин.

- Пусть пока пообвыкнут, вечером собери всех у часовенки.

- Говорить будешь?

- Буду. Правда, пока ещё не знаю что. Пойду думать.

- Не выйдет. Ещё не придуманы такие слова, – заметил умудрённый словоблудством Велесов.

 

Вечером Банник взобрался на три ступеньки порога часовенки. Люди терпеливо ждали его пророческое слово.

- Вот вы сейчас думаете, что вас бросили, – исподволь, словно примеривая голос, начал старец, – думаете, правительство ворует всякую там нефть, а деньги пристраивает на заграничные счета? Думаете – предали российскую деревню? Я правильно говорю?

- Правильно, старец, – за всех ответил Николай Хорсин.

- О, Господи! И ты туда же, брат Василий?

- А я не русский? – ответно спросил отставной капитан.

- Глупости! – продолжал Лука. – Скажите, если бы те, кто пишет подобную ахинею, знали, куда именно уходят народные деньги, неужели смолчали бы? Неужели не указали бы конкретную страну и конкретный банк? А ведь не говорят. Почему? Не говорят, потому что не знают. Если не знают куда, откуда им вообще знать, что переводят? Логично?

- Логично, старец, – решил поддержать Банника Игорь Велесов.

- Выходит, мы даже не подозреваем, куда девается прибыль? Так?

- Да, – крикнул кто-то из беженцев.

Банник загадочно прищурился.

- Морозили что-то о золоте партии и ничего не нашли. Вот ведь какая загадка. Скажите, кто развалил Союз?

Из толпы послышались голоса:

- Горбачёв.

- Америка.

- Капиталисты

- Достаточно, – подняв руку, остановил их Лука. – Не правильно. Советский Союз уничтожили мы – простые русские люди. Сколько здесь крестьян? Поднимите руки.

После поднятия рук оказалось, что большинство беженцев причисляет себя к крестьянству.

- Хорошо. Значит, помните до чего мы в колхозах дожили. Такого повального пьянства мир не видел. Вас уже ничто не интересовало, кроме браги. К середине восьмидесятых окончательно стало ясно, что Союзу приходит конец.

Вперёд вышел Игорь Велесов и задорно крикнул в толпу:

- Мужики, своим беспробудным пьянством вы победили Ленина и всю его кодлу! Свергли советскую власть! Герои!

- Угомонись, – тихо посоветовал Лука.

 Велесов замолчал, но остался стоять перед людьми. Старец откашлялся.

- Вы не оставляете власти выбора. Думаете, правителям хочется завешивать все столбы на шестой части света своими портретами и половину жизни посвящать парадам и речам с трибун и телевизоров? Нет. У главы государства и так всё есть, он бы может рыбку ловил или спортом занимался. Царю легко обойтись без своей фотографии перед вашими глазами. А вот вам – русским людям – нельзя жить без его портрета на стенке, потому что не будь там его портрета, вас под неё же и поставят рано или поздно. Убери портрет царя, и всё – начнутся томления умов, а от них – разруха. Не будь портретов Сталина после войны, мы бы по сей день страну отстраивали. Вот и получается, что наш правитель весь в долгах, как в шелках. Болеешь за страну – хош не хош, политическую икону повесишь, и сопливого пацана на руки для фотографии возьмёшь. Умный правитель всегда при себе держит злого шута и советника умнее себя, которые корректируют его поступки. Горе стране, где глупые правители перестреляли шутов, а вместо умных советников набрали лизоблюдов.

Велесов резко выбросил правую руку вверх:

- Мужики, своей безграничной тупостью вы отравили жизнь Вождя! Полностью управляете государством! Герои! – ещё более задорно выкрикнул он.

- Я тебя не в землянку, а к Мухтару в вольер посажу! Прекрати балаган, – зашипел на него Банник.

Игорь спрятался за мужицкие спины. Лука продолжал:

- Мои монахи недавно спрашивали, зачем мы в восемьсот двенадцатом году сожгли Москву. Сейчас отвечаю для вас. В тот далёкий год Москва сгорела по высшему замыслу. Сгорела, чтобы обновиться. Сами мы бы ещё лет двести её перестраивали, а так – один раз полыхнуло – и всё, хотели не хотели, но изменились. Так и с Советским Союзом. Пили, делали вид, что работаем, веру, не только в Бога, но и в себя утратили. Какое от этого могло найтись средство? Только одно – развалить страну и выстроить новую, сильную, богатую. Как развалили, вы без меня видели. Теперь ответьте, почему, когда разворовывали всё, не разворовали землю? Заметьте, земельные паи сегодня вам не кажутся особой ценностью, но всё ещё остаются у вас, потому что у всех, кто возвратится, они всегда были запрещены к продаже. И это при том, что подозревать в честности подставных лиц, руководивших странами СНГ, уж точно не приходится: будь их воля, обязательно завели бы торговлю чернозёмами. Здесь и ещё примеры найдутся: в девяностых все были уверены, что полностью уничтожена армия, а сейчас вдруг оказалось, что она сильнее прежнего. Чудеса. Землю оставили для того, чтобы было с чем возродить крестьянство в том же колхозном виде, но с настоящим капиталом – собственной землёй – это уже совсем другое дело. Именно в колхозном виде, потому как отдельными хозяевами вам стать точно не суждено. Теперь вернёмся к нефти, газу и остальному. Деньги никуда не уходят, а становятся золотом и хранятся в огромных хранилищах, до того, когда наступит время возрождать Россию и её крестьянство. Эта пора вот-вот придёт, вы все застанете, даже я в своём возрасте увижу. Советский Союз не разваливался, но замаскировался до поры. Только для вас, как для тараканов в доме под снос, это показалось концом света. Это строжайшая государственная тайна. Особо не болтайте. Ещё и соседи к нам под крыло проситься будут. Вот Болгарию лет через двадцать примем. Заваруха закончится и заживём! Хотели бы нас захватить, сделали это в девяностых, сейчас мы уже окрепли. Без заграничной помощи это нам не удалось бы. В тайне держался договор о ненападении до конца перестройки. Они ведь тоже понимали, что мы допились до зелёных соплей и случайно можем нажать красную кнопку. Всё. Расходитесь.

- Старец, ты бы подробнее о новых колхозах рассказал, – попросил один из беженцев.

- Хочется колхозов-то?

- Как не хотеть?

- Это лучше обскажет Вит Шарыгин, но он сейчас не здесь. Дорога не может состоять из одних перекрёстков. У нас всякая большая разруха неизбежно родит великое возрождение. Все страшные беды русской земли: и монголо-татары, и смутное время, и большевики, и развал Союза – ниспосланы с Небес. Оттуда и великие периоды возрождения.

 

Люди разошлись по скиту. К Баннику подошли Велесов и Хорсин.

- Лука, ты действительно в это веришь? – иронично поинтересовался Хорсин.

- Не знаю, – признался Банник. – Такой мой пророческий удел: говоря с людьми, никогда не понимаю, где сбрехал, а где сказал самую что ни на есть чистую правду. Может, впрямь так властью задумано, может, Божий промысел, а может, ничего такого и нет, но людям нужно дать веру. Иначе в неспокойное время будет совсем плохо.

- На мои лхасские пророчества похоже, – улыбнулся Велесов.

Банник посмотрел на него без злости:

- Шут ты гороховый. Раз и навсегда запомни: обличённому пророческим словом человеку ни за что нельзя подрывать народную веру в Бога и Государя. В том разницы нет. Хоть лхасские, хоть ещё какие. Несчастья идут не от народов. Все беды от выкрестов и перебежчиков. Предав свою религию или свою страну, человек выказывает готовность пойти на любую подлость.

- Лука, скоро к тебе ходоки не за чудесами, но за истиной и утешением потянутся. Не боишься? – спросил Хорсин.

- Идёшь к людям – бери Тайну и Слово, – улыбнулся в ответ Лука. – Вам я скажу так: правды здесь процентов семьдесят. Пусть идут, наверное, для того я сюда и поставлен. Напоследок уверю: впереди счастье, потому как мы его заслужили всеми мытарствами в двадцатом веке и сразу после него.

 

* * *

Нижнюю часть леса укрыло молочным киселём предутреннего тумана. Туман поднимался до середины деревьев и там заканчивался, не смея оторваться от не ушедшей ещё из низин темноты. Вверху над киселём постепенно начинало сереть.

Далеко в небесах показалась освещённая верхним рассветом огромная серая птица. Не взмахивая крыльями, она беззвучно парила над тайгой. Достигнув неба над Медвежьей падью, птица, не снижая скорости, принялась нести небольшие рябые яйца, которые, оторвавшись от матери, стремительно падали вниз, но до земли не долетали: где-то на середине стали вылупляться птенцы.

 

Внизу этого никто не заметил.

Влас Агеев услышал шум в коридоре общежития, открыл дверь, выглянул из своей комнаты и тут же был наказан за любопытство: получил сильный удар десантным ботинком в лоб и закатился обратно к проснувшейся от шума семье. Дверь впустила бойца спецназа вовнутрь и закрылась.

- Не вставать, не говорить, не двигаться, – тихим спокойным голосом приказал тот и замер над лежащими Агеевыми.

Десантников хватило на всех. Возле каждой малокорюковской семьи встал человек с коротким автоматом.

Виту Шарыгину была оказана особая почесть: в его комнату ворвались сразу два бойца. Быстро выгнав Фролова и вдовых стариков, один из десантников ударил в шарыгинское ухо, от чего Вита унесло в сторону, но до свежеокрашенного пола он не долетел: удар второго бойца изменил направление полёта. Били недолго, но грамотно – следов на лице не осталось. Закончив вразумительную процедуру, десантники усадили Вита за стол, сказали: «Сидеть!», и исчезли из комнаты.

В комнату вошла женщина в камуфляже.

- Здравствуй, товарищ! – чеканя слова, сказала она и уселась на стул.

Ошарашенный Вит не ответил.

- Товарищ, мы доставили средства связи и инструкции! – отчеканила женщина и торжественно, точно награду, положила на стол телефон, модем и небольшую красную папку с накриво положенным штампом – «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Вит продолжал молчать.

- Победы тебе, товарищ!

Женщина вышла и сразу зазвонил телефон. Вит взял трубку.

 

Снаружи охотничьего приюта бойцы исчезли так же внезапно, как и появились.

 

Шарыгин до обеда не выходил. Наконец вышел и увидел Ивана Коржакова. Иван накануне ездил в скит, где успокоился от выступления Луки Банника.

Выслушав рассказ директора «Сибирь-Развития», Вит сказал: «Ага», и вернулся в свою комнату.

 

Утром Вит нашёл Олега Ефремова сидящим на пне под деревом.

- Знаю, что ты на меня сердишься, но сейчас не время кукиши казать.

- Ну так давай поцелуемся, – сердито ответил токарь.

- Жить хочешь? – просто спросил Шарыгин.

- От тебя, что ли, зависит?

- Поверь, и от меня тоже.

- А не многовато вас на житие одного сельского токаря?

- Не иронизируй. Всё серьёзно.

- Ладно. Рассказывай.

- Перед тобой поставлена задача стать полевым командиром.

- И пасть в неравном бою?

- Нет, останешься не только жить, но и – на свободе.

- Покойному попу расскажи, может, поверит.

- Думаешь, к чему вчерашние гости прибыли?

- Тебе лучше знать.

- Олег, неужели не понимаешь, что при современных системах слежения и уничтожения у нас только один выход – делать, что говорят?

- Понимаю. Но…

- Никаких «но». Десантники прилетали ко мне. Так что слушай. Никто тебя не просил под вывеской «штаб» селиться. Знаешь, что это означает?

- Что?

- Только то, что и раньше – ты полевой командир. Без вариантов.

Ефремов сердито сломал подвернувшуюся ветку.

- Убьют! Как пить дать, убьют.

Вит улыбнулся.

- Не убьют. К окончанию операций уничтожают тех, кому доверили разного рода тайны, а ты, к счастью, вообще ничего не знаешь. Делай, что говорю, и особо не волнуйся.

- Что делать-то?

- Собери народ и объяви, что с этого дня к ущелью Андруховича хода нет. До особых распоряжений прекратить всяческую с ними связь, вплоть до голубиной почты.

- Не сходи с ума, стратег хренов, – голуби, если что, в деревню вернутся. Чё им сюда лететь?

- Это к слову.

- Почему бы Коржакову не покомандовать? Директор, и всё такое…

- У Ивана другое предназначение.

- Какое?

- Герои завтрашнего дня сейчас должны не высовываться. У них свои роли, но играть их они будут позже. Собирай народ и не выдрючивайся. Как дед?

- Михал Иваныч? Плохо. В дороге сильно растрясло.

 

Деревянных дел мастер лежал в комнате с вывеской – «ЛАЗАРЕТ». На небритом его лице проступила желтизна, правая рука мелко тряслась, левая – плетью свисала с кровати и не шевелилась.

- Здравствуйте, Михаил Иванович! – как можно веселее поздоровался Вит.

- Здорово, Витёк! – постарался бодро ответить Чернов.

- Так меня называл только покойный дед Сидор, – сказав слово «покойный», Вит осёкся, но закончил фразу.

- Называл, да не называет… – вздохнул мастер.

- Иваныч…

- Ладно, все там будем. Помнишь, возле телеги говорили?

- Это, когда ты о большом человеке разглагольствовал?

- Я тут лежу, думаю… А ведь нам одного Христа мало.

За прожитое в Малых Корюках время Вит успел оценить мудрость деревенских стариков.

- Говори.

- Понимаешь, Христос пришёл, все грехи собрал, а люди тут же новые наделали. Как быть с этим?

- Ну-ну… – подзадорил его Вит.

- Не посылать же к нам нового Бога всякий раз? Должны как-то сами научиться.

- Дед, чему научиться? Чужие грехи на себя брать?

- Ты меня не путай. Если, к примеру, ты убил человека – чей грех?

- Мой.

- Хорошо. А если тебе дали амуницию, винтовку, посадили в окоп, и приказали – огонь по врагу!? Чей?

- Здесь много вариантов. Точно – не мои прегрешения.

- Вот. А если – я к примеру говорю – ты в это время состоишь в звании лейтенанта и сам не убил, а приказ отдал? Чей грех?

- Кажется, снова не мой.

- Видишь, уже – кажется. Я так скажу: коль богов на нас не настачишься, России нужен царь.

Вит открыл было рот, но Чернов не оставил ему времени для ответа и продолжил:

- Знаю, что ты сейчас запоёшь – будешь свою городскую ерунду городить о том, что кухаркам править страной нельзя, а каким-нибудь горлопанам можно. Кой дурень вас только учит? Россией нельзя управлять на сходках. Надо, чтобы в каждом поколении свой человек был, что возьмёт на себя грехи народа, а это он и есть – государь-самодержец. Вит, ты грамотный человек, считай, всю округу жить учишь, ответишь мне на один вопрос?

- Смотря о чём.

- Скажи, почему царей нельзя наказывать за то же самое, что их подданных?

- Слушаю я тебя, дед, и с каждым днём всё больше кажется, что ты у правительства на зарплате состоишь.

- А что? Я согласен. Так ведь не дадут. Кому глупый старик нужен…

- Тебе точно тогда на дороге в плечо попали?

- Не понял.

- Может и голову зацепило? Сильно мысли изменились, до ранения всё больше о столярке заботился.

- Вот на тот свет заглянешь, посмотрю, как запоёшь. Так ответишь?

- Кто их станет наказывать? У нас по сей день полная безнаказанность венценосцев.

- Не правильно. Понимаешь, чем выше человек в этой жизни забрался, тем больше нечистая сила его искушает. Пашет себе мужик землю и никому он не нужен ни на том свете, ни на этом. Конечно, и на него какой-нибудь мелкий бес от безнадёги может обратить внимание. Кажется, какой мужику вред от малого искушения? – ан нет, на Небесах за эту малость спросят, как за царский смертный грех. А на правителя такое нечистое ополчение выходит, такие искусы в голову лезут, что если заглянет в его мысли простой смертный, он одного их вида не вынесет. А предстанет царь перед страшным судом, глядишь, и простят его, потому как там, – подняв глаза, Чернов указал, где именно прощают царей, – силу атаки знают. Это, как милостыню подавать, только в обратном порядке: мужик за медный пятак в рай попадёт, а кто повыше, хоть сотню давай, всё равно не зачтётся.

- Ты к чему это плетёшь?

- Появится царь и тебе не нужно будет гадать. Тогда оно просто: сказали – делай. Сделаешь точно по приказу и нечего голову ломать, на кого твой грех ляжет, потому как знаешь – все прегрешения народа ложатся на государя, который помазан их принять, и на Небе за них спросят.

- А президенты?

- Куда им… Они всего лишь одни из нас, значит, просто грешить помогают. Конечно, бывают такие президенты, что круче царей. Вот сейчас на Сталина гавкают, словно с цепи сорвались, а что он для себя с того поимел, хоть и не помазанник?

Шарыгин рассердился:

- Как это что – безграничную власть. Мало?

- Ой ли? В одном сюртуке всю жизнь проходил. В телевизоре что ни день, так новый рассказ о репрессированных. А ты обойди все сёла в округе от Каменки аж до самого Красноселья, хоть одного за политику посаженного найдёшь?

- Время прошло.

- Народ помнит. Политических к нам толпами вели – это было, а чтобы наших из Сибири в Сибирь по пятьдесят восьмой отправляли – такого не бывало.

- А колоски?

Старик зашёлся сухим кашлем.

- Колоски, говоришь?! Глянь, что сейчас – когда не сажают – с деревнями случилось. Здесь уже приходится выбирать: либо под конвой за колоски, либо разворуют до последней доски. Середины нету. Недавно подумалось: а ведь развал колхозов для нашего крестьянства, пожалуй, то же самое, что отмена крепостного права при – уж не вспомню – каком царе.

- Александре Втором, – машинально ответил Вит. – Ты, дед, что-то не то говоришь. По-твоему рабство лучше свободы?

- Это всё красивые речи. А на деле мужику трудно быть бесхозным. Невыносимо просто. Думаешь, в Кубанских казаках неправда показана? Да у нас в Римском лесу под Прищепами каждую осень такие ярмарки проходили. Назывались – День колхозника. Ты, горлопан, знаешь, как люди в уборочную страду старались первое место занять? Как гордились фотографией на доске почёта перед конторой? Не можешь знать. Вы сейчас представляете колхозную жизнь, как что-то подневольное и гнусное. А ты Власа Агеева спроси, как он в четыре часа утра бежал свой старый комбайн смазывать, чтобы после схода росы от других не отстать. Вот возьми и спроси. В коллективных хозяйствах люди были счастливыми. Не стало колхозов и счастье куда-то ушло. Пойми, наконец, мы – коллектив, а не единоличники.

- Нет, не понимаю! – повысил голос Шарыгин. – Неужели работать на себя хуже, чем на барина?

Чернов неодобрительно покачал головой:

- Это сейчас на барина работают. В колхозах трудились ради себя и своей страны. Понимаешь? Работать на Родину – это и есть – на себя. И аж до самых восьмидесятых от той работы с каждым годом становилось лучше – и крестьянину и Родине.

- Я ещё как-то согласен с колхозами, но при крепостном праве точно на барина спину гнули.

- Думаю, тот помещик был не чета нынешним внезапно разбогатевшим. Запомни: на ярмарке в Кубанских казаках, на нашем дне колхозника в Римском лесу под Прищепами и на Сорочинской ярмарке люди были одинаково счастливы. Витёк, я не могу объяснить почему при хорошем хозяине селянам лучше, – не хватает слов. Но это точно. А сейчас что? Не спорю, может Сталин и перегнул палку. Но посмотри на этих выборных, и скажи, сколько из них при нём на свободе осталось бы?

- Ну…

- Ни одного. Всех бы к нам по этапу спровадили. Это, по-твоему, плохо? Яхты они покупают… На баржу, б…, да в ноябрьское море, пусть плавают.

- Михаил Иванович, именно эти как раз и не поехали бы на твоей барже. Они из тех, что при любой власти живут.

- Живут, да не так. Сталин, он почему лютовал?

- За должность боялся и убирал конкурентов.

- А я о чём говорю? Лютовал, потому что работал на работе и могли его с этой работы снять. Как думаешь, если бы знал, что на века поставлен, может и не убивал бы народ почём зря? Зачем, если опасности свержения нету? Может и детьми бы дорожил, храня их для трона? Вот и говорю – царь нужен. Царь. Нету сил дальше терпеть. Да пойми ты, Витёк, ему ведь не нужно будет про следующие выборы думать. Он может далеко вперёд заглядывать, а не на одну пятилетку, как эти. И деньги ему не нужны, всё российское и так – его. И детей будет с малолетства к трону подготавливать, а не в ваши тусовки пускать. А пробьёт час, он увидит, что вот этим нужно умереть, чтобы вон те, которых в тысячу раз больше, остались жить, и отдаст приказ, и грехи за него на душу примет.

Вит задумался.

- Дед, а если нам такой царь попадёт, что не рискнёт грехи на себя брать?

- Не дури. Говорю же, у Бога с помазанников особый спрос и особый к ним подход, царь должон это понимать, раз взялся. Да и с Неба ему подскажут. Я вот какой-нибудь чурбан возьму, ещё сам толком не знаю, что из него получится, а рука, без всякой с моей стороны мысли, вдруг как рубанёт… После смотрю, этот удар был самым правильным – с него изделие началось. Выходит, я ещё не знал, а рука моя уже знала, потому что ею руководил Бог, который меня наградил сноровкой к столярному делу. Подумай, если мною, серым, руководит Господь, так неужели он целого царя без своего участия оставит?

- Это всё верно, вот только твой Сталин был простым серийным убийцей, на котором столько народной крови, что никакими индустриальными достижениями не оправдать.

- Был или не был, не нам судить, на Небе разберутся. Только ушёл он аккурат тогда, когда у нашей страны отпала в нём надобность. Не раньше и не позже. Скажешь, случайно?

- Знаешь, дед, что было в основе его кровожадности?

- Что?

- То что он пришлый человек. Подумай. Все главные убийцы мировой истории не жалели свои народы, потому что сами не являлись их частью. Смотри: Наполеон не француз, а корсиканец, Гитлер родился в Австрии, Сталин – грузин, сегодня Грузия явно показала, настолько она чувствует себя частью нашей страны. Даже кровавый царь Ирод и тот был не полностью еврей, но сын римского наместника. Чего чужих-то жалеть?

Чернов осторожно поправил бинты.

- Ты говоришь по книжкам, а я – то, что сам видел.

- По книжкам? А как быть с тем, что Россия за последние семьдесят лет воевала исключительно с народами, которые давали ей своих уроженцев на царство? Конечно, если не считать Афганистан.

- Чего?

- Того! Немцы двести лет нами правили, и получили своё в Великой Отечественной войне. Грузин миллионы русских положил, а сама Грузия недавно отгребла по-полной. Брежнев украинцам тоже даром не прошёл…

- Во наворотил! А раньше?

- Если копнуть глубже, то и Швеция под Полтавой не иначе как за Рюриков отчиталась, а Данию только Ропша спасла.

- Я и говорю – сверху всё. Или скажешь, в кабинетах задумано?

Вит безнадёжно махнул рукой:

- Как знать, как знать… Не задумано, конечно, но случилось.

- Немцы, шведы… Главного ты, Витёк, не понимаешь.

- Чего?

- Духовную силу своей страны.

- Причём здесь?

- Взошёл на престол – и сразу становишься русским человеком. Потому что Русь всегда умела переманить чужака на свою сторону. Лишь только очередной немец занимал имперский трон, он тут же забывал свои корни и становился русским человеком со всеми последствиями. Именно в этом великая сила земли русской: побеждать чем-то таким, о чём во вражеских штабах и подумать не могли.

- Выздоравливай, Иванович.

- С ума сошёл? Чё б я умер? При такой-то мастерской? Не, Витёк, ещё годов двадцать точно попыхтю. До Болгарии намерен дожить. Предчувствую.

- Откуда про Болгарию знаешь?

- Ванька рассказал.

 

* * *

Рядом с гостевым домом ущелья Андруховича шёл большой деревенский сход. Выбрав удобное для длинной речи возвышение, Вит забрался на него и начал:

- Недавно старец поведал о многом, чего мы раньше не ведали. Кто присутствовал?

Полещук и ещё несколько мужиков и баб подняли руки.

- Значит, уже успели передать соседям смысл его слов. Сейчас я вам расскажу то, что он доверил мне – как именно будет возрождаться наша деревня. Начну не с этого. Где Кривонос с Вязовым?

- Мы здесь, – из-за крестьянских спин послышался голос председателя.

- После собрания оба подойдёте ко мне. Вам пришли новые документы с нарочным.

- Как новые документы?! – раздался дрогнувший голос участкового.

- С расширенными полномочиями. Можете не переживать, с этого дня в ущелье Андруховича вы официально представляете власть.

- Я предчувствовал, я знал! – радостно крикнул Вязовой.

- Вчера, – продолжил Вит, – ко мне прибыли посланцы с наградой за проделанную работу и депешей из центра. Артиллерия, которая устроила памятный обстрел, подавлена огнём наших «градов», но враг ещё силён. Слушайте. Деревня Малые Корюки избрана для проведения в жизнь постановления правительства о возрождении российского сельского хозяйства. Ура!

Несколько человек неслаженно крикнули в ответ, большинство промолчало – уж совсем невероятными казались эти слова после недавних событий. Вит отдышался.

- Господство инвесторов на нашей земле закончилось. В принципе, мы просто будем продолжать ранее начатое в «Сибирь-Развитии» дело. Все владельцы земли войдут в новый колхоз полноправными акционерами.

- А те, кто успел её лишиться? – крикнули из толпы.

- Торговли землёй у нас не было, значит, просто забудьте о передаче, так как она не могла быть законной. Кто отдал свои сертификаты аферистам, тому в течение одной недели привезут из района новые. Не расторгнутые договора аренды, считаются расторгнутыми. Впрочем, ваши договора в том месте, куда вступаете, вас это не касается.

- О как!.. – сказал кто-то.

- Выходит, возрождаем колхозы? Зачем тогда разрушали? – спросил Пётр Полещук.

- Вижу, что говорил с вами Банник, что не говорил… Проект «Малые Корюки» – это начало развития сельского хозяйства в России. Разовьём у нас новый колхоз, а затем встанут из мрака его близнецы по всей русской земле, потому что стране это необходимо. Возьмите хоть тот же Израиль. Евреев можно называть как угодно, но глупыми людьми их точно не назовёшь. Уж если они избрали колхозный путь, то почему бы нам не последовать их примеру, который они, в свою очередь, взяли у нас?

- А жиды нас не обманут? В рабство не обретут? – закричали из людской гущи.

- Не бойтесь, мы будем считать их опыт трофеем, добытым в политическом бою. Попрошу без реплик.

- Чего? – не понял народ.

- Не перебивайте, ети его мать!

- Так бы и сказал.

- Это следует тщательно осмыслить: под лозунгами свободы предпринимательства нашему крестьянству принесли такое капиталистическое иго, что и сравнить-то не с чем. За два десятилетия человек утратил не только заботу о себе со стороны власти, но абсолютно всё: свободу, имущество, хозяйство, даже похвалу. Человеческий облик, в конце концов! С этим пора заканчивать.

- Как закончишь? На какие деньги? – спросили из гущи народа.

- Это уже не смешно. О чём вам говорил старец? Зачем повторять? В России есть деньги на всё. В старых колхозах, считай, не было частной собственности. В том, что мы создадим, она – основополагающая сила. Каждый колхозник будет иметь долю в общей прибыли. Заметьте, не просто иметь, но реально получать её в конце каждого года, оставив часть на развитие производства. Понятно, что без финансовой помощи от власти на первых порах нам не продержаться. Говорю то, что знаю наверняка, – она будет. Во всём мире сельское хозяйство дотируется государствами, почему вы думаете, что наша страна беднее какой-нибудь Бельгии? Тем более, что уже знаете – нет никакого воровства, есть пустые разговоры о нём. Скоро закончится война и начнём строиться. Дети после окончания школы прекратят наниматься в городские батраки, пойдут учиться на агрономов, зоотехников и трактористов – кто на что горазд. Как думаете, понадобятся нам агрономы и зоотехники?

- Понадобятся, – хором закричали малокорюковцы.

- Вокруг деревни снова вырастут животноводческие фермы и тракторные бригады. Желающие пойти работать будут получать достойную зарплату у себя же, помимо положенной доли прибыли. Излишки картофеля будем перерабатывать не в эти их чипсы, а на крахмал. Гречиху не станем сдавать из-под комбайна перекупщикам, а переработаем, упакуем в красивые пакеты и продадим дорого. Слава Богу, держава у нас большая, значит, и рынок огромный. Это понимать нужно: большинство массовых кровопролитий последних столетий случилось именно из-за доступа к рынкам. Пусть малые страны заботятся о том, куда девать свою продукцию. Мяса не сдадим ни одного кило – всё пустим в колбасу, ветчину и тушёнку. Точно говорю, не пройдёт трёх лет, как в конце сезона каждый из вас будет иметь деньги на покупку дачи у моря или нового автомобиля. Ведь у собственника совсем иное отношение к своему имуществу. Скажите, что вы сделаете, увидев за рулём купленного накануне автомобиля пьяного водителя?

- Изувечу, – строго пообещал Полещук.

- И правильно сделаешь! – торжественно закончил Вит. – В той же Америке их американский мужик, если какая-нибудь сволочь решит забрать его сраный амбар, возьмёт винчестер и подохнет под тем амбаром, но не отдаст.

 

Шарыгин отвёл в сторону Кривоноса и Вязового.

- Перед наступлением светлого будущего вам предстоит сослужить своей державе службу.

- Ратную? – деловито спросил, уже готовый воевать за мелькнувшее на горизонте счастье, участковый.

- Примерно, но не совсем правильно. Скорее, информационную.

- Вит, давай по-русски, – взмолился председатель.

Шарыгин недобро улыбнулся и протянул два больших конверта:

- По-русски, так по-русски. Вскройте пакеты.

Внутри конвертов оказались два комплекта удостоверений с золотыми двуглавыми орлами на синих обложках и инструкции на гербовой бумаге. Вязовому присвоили внеочередное звание майора полиции. Кривонос снова возглавил исполнительную власть, вдобавок получив особые полномочия. Текст сопроводительных документов был краток, суть особых полномочий не разъяснял, сводился к тому, что дальнейшие указания должны быть получены у инструктора центрального аппарата Вита Шарыгина.

- Вопросы будут? – спросил Вит.

- Да… – начал было Кривонос, но продолжить мысль не успел.

- Время вопросов закончилось под огнём неприятельских батарей. Пробил час решительных действий! – перебил его Вит. – Запоминайте план.

- Может, записать? – спросил новоиспечённый майор.

- Никаких записей! Ты почему не в форме?! – перешёл на крик Шарыгин.

- Так оно же… думал… в лесу… – оправдываясь, Вязовой дважды расстегнул и застегнул гражданский пиджак.

Вит вытащил из кармана две звезды и отдал их участковому.

- Форму снимать только на ночь. Запоминайте. Немедленно прекратить всякую связь с отрядом полевого командира Олега Ефремова.

- Есть! – по-военному кратко ответил майор.

- С завтрашнего дня на середине между вами и Медвежьей падью, там где большая поляна, построить оборонительные сооружения в виде противотанковых ежей, окопов, брустверов и блиндажей. Поняли?

- Из каких материалов? – поинтересовался Кривонос.

- Земля и дерево. Позже доставят колючую проволоку.

- Против танков? – не поверил председатель.

Вит немного остудил свой командный пыл.

- Николай Васильевич, какие танки? Здесь и дорог-то нет.

- Не понял.

- Кто сказал, что вы должны что-то понимать? До ближайшего понимающего несколько тысяч вёрст. Действуйте согласно инструкциям, которые гласят, что нужно слушать меня. С завтрашнего утра на оборонительный рубеж направите сменный наряд в виде одного взвода пехоты. Уяснили?

- Так точно! – отрапортовал Вязовой.

- Организуете питание бойцов…

- Отсюда возить? – уточнил Кривонос.

- Не знаю, – сознался Вит, – наверно, будем варить на месте. Впрочем, для этого придётся разворачивать две точки. Сделаем так: полевая кухня будет одна, а готовить станем на всех по очереди – день вы, день ефремовцы.

- С ума сойти, – всплеснул руками председатель.

- Давно сошли, – не попытался успокоить его Вит, – всем миром. Ладно, скажу по-человечески. Предупредите своих людей, что с той стороны не враги, а то в горячке ещё прибьют кого, не дай Бог. Пока нет посторонних, просто сидите возле окопов. Как прилетят, начинайте палить из пушек по пустым местам. Запомните: стрелять не по противоположным окопам, а – в сторону. Да хорошо цельтесь, чтобы обошлось без жертв.

- Откуда пушки?

- Скоро будут. Ждите вертолётов. Составьте подробные требования на продукты и прочее, что может понадобиться. Пишите всё, что взбредёт в голову. Помните, как я шутя коста-риканский флаг заказал?

- Вит, это что за карнавал? – без тени иронии спросил председатель.

- Карнавал не карнавал, а есть шанс дожить до конца без двухсотых. Слыхали, сколько в городе уже зажмурилось?

- Думаешь, получится?

- Недавно меня под сельсоветом послушали, и вот вам результат – сегодня получили звания и полномочия, а если бы тогда начали Болека с Лёлеком из здания изгонять, сейчас уже числились бы в списках погибших героев. Запомните раз и навсегда: для всякого постороннего человека вы воюете с бандформированиями под предводительством Ефремова. Пока никого рядом нет, просто играете в войнушку, выполняя тем самым указ правительства. Пока играете – живёте, начнёте сдуру воевать и верить лозунгам – придётся умирать по-настоящему. Заметьте, в Прищепах именно это и произошло.

Председатель задумался.

- Кем я только ни был от учителя физики до председателя сельсовета, а войсками ещё не командовал. Знаешь, Шарыгин, я тебе верю. Иди и не сомневайся, сделаем, как сказано.

- И последнее. Через три дня к памятнику Ивана Смирнова прилетят корреспонденты. Вы могилу подготовьте, а то уже бурьяном поросла. Надеюсь, о павшем герое вопросов не будет?

- Никак нет! – торжественно отчеканил майор.

 

* * *

Вернувшись в Медвежью падь, Шарыгин нашёл Коржакова.

- Иван, у тебя водка есть? – спросил он.

- Самогон.

- Ещё деревенский?

- Какой там… Здесь под каждым деревом гонят. Нести?

- Давай, а то мозги плавятся.

Дождавшись ухода Коржакова, Вит достал телефон, нажал кнопку вызова, выслушал ответ и заговорил в микрофон:

 – Какое счастье, что изобрели спутниковую связь и я могу с вами поговорить, а то соскучился, сил нет. Докладываю. Всё, о чём мы говорили, выполнено, и будет идти по плану, но вы мне хоть устно пообещайте, что ни один из моих людей не погибнет.

Выслушал ответ.

- Кто мои? Дураку ясно – малокорюковцы. Их не трогать! Или сразу присылайте свою даму со свитой, верите, мне уже всё по барабану.

Отключив телефон, он вышел на улицу и направился к дальним кустам, за которыми ожидал Коржаков.

 

Вечерело. На развёрнутой газете красовались четверть самогона, два гранёных стакана, тонко нарезанное сало, очищенные варёные яйца, хлеб, огурцы с загнутыми хвостиками и алые помидоры в капельках влаги.

- Откуда овощи? – спросил Вит.

- Не хотел говорить, мы изредка в деревню наведываемся, – нехотя ответил Иван.

Шарыгин махнул рукой:

- Наливай!

Выпили по полному двухсотграммовому стакану. Закусили.

- Давай ещё по одной, – предложил Вит.

- Осилишь? – засомневался Иван.

- Лей уже.

Снова выпили и закусили. Коржаков посмотрел в глаза Шарыгина.

- Что ты там хочешь увидеть? Не берёт меня сегодня.

- Повторить?

- Наливай!

Выпили по третьему. Иван вытащил из кармана пачку сигарет и вопросительно посмотрел на Вита.

- Лет пять, как бросил. А, блин, давай.

Закурили. И только после этого Шарыгин начал быстро хмелеть. Коржаков сидел, как ни в чём не бывало.

- Вит, – сказал он, – не подумай, что о себе переживаю, у нас покойники ещё предвидятся?

- Вроде бы нет. А там иди-знай, что у них в головах творится.

- И старец обо всех не говорит, только лично.

Шарыгин окончательно захмелел. С хмелем пришла злость.

- Думаешь, здесь нас охмуряют? Дудки! Это дурилово для западного народа. Мы что? – мы картинка для Бибиси и Евроньюса. Плюнь ты на всё, Ваня. Плюнь! Думаешь, война у нас? Не верь. Всё ненастоящее. Мы всего лишь очередной сюжет.

- Где мы, а где это твоё Бибиси… Зачем?

- Спасаются. Боятся, суки! Боятся, и придумывают всякие спектакли с целью застращать свои народы.

Иван снова не понял.

- Не нас пугают? Да зачем же?

- Дрожит, дрожит мировой порядок. Трясутся хозяева чужих жизней. Предчувствуют скорый капец. Западные правительства поняли, что завели свои народы в тупик. Осознали, что из красивых на первый взгляд стёклышек сложилась никудышная мозаика. В данное время они всеми правдами и неправдами сдерживают всё нарастающую волну народного гнева и придумывают всякие страшилки. Мы с тобой, Ваня, – главная из них.

Вит вскочил на ноги, зашатался, и принялся кричать в сосны:

- Бойся, Ганс! Бойся, Франц! Бойся, Джон! Страшитесь русского зверя, Джузеппе и Хосе.

Он наклонился в сторону, медленно завалился набок, протянул руку, поднялся, уселся на прежнее место и продолжил пугать деревья:

- Скоро придут варвары и скормят вас своим ручным медведям. И некому их остановить, кроме нас – политиков и банкиров. Потому, давайте сейчас организуем новую армию, она заодно и вас угомонит. А пока они не пришли, возьмите кредит, получите награду в виде трёх недель отпуска, и езжайте к этим варварам, чтобы почувствовать себя на их фоне людьми.

Вит по-ленински вытянул руку.

- Ибо без их фона увидите себя тем, что вы есть на самом деле – рабами в обёртке либерти. Ванька, хоть ты-то пойми, что ничего такого в мире нет. Без этих сволочей никто не станет воевать, никакой народ сам по себе не съедется бузить на площади. Максимум, на что способен обыватель – это языки по углам чесать.

Вит откусил часть помидора и продолжил без крика:

- Понимаешь, есть человек. Он живёт в доме, растит детей, делает свою работу. Ему двадцать четыре часа в сутки крутят кино. Станок – телевизор, станок – телевизор… И делают это только для того, чтобы он считал своей важнейшей задачей вмешаться в жизнь точно такого же человека, живущего за три тысячи миль от него, которого, в свою очередь, окучивают местные производители новостей. Потому что тем, кто крутит кино, без молчаливого согласия тех, кто кино смотрит, невозможно украсть всё, что есть на планете Земля. Пойми, Ваня, они считают, что на всё это, – Вит широким жестом обвёл окрестную тайгу, – выписаны зелёные документы права собственности и оно уже не наше. Хрен им! Конечно, я не верю в бред о возрождении села, но мне почему-то кажется, что рано или поздно они сломают зубы, потому что их президенты настоящую власть получают только тогда, когда из овального кабинета перемещаются в овалы на купюрах – такая вот власть после жизни, – а деньги, как не крути, не главное. Ванька, большую яму им роем даже не мы. У варягов сейчас такое начинается, что мало не покажется. На самом деле путь из варяг в греки – это дорога от варварства к цивилизации, по которой диким, как мы, народам нужно идти, иначе ничего не будет. Вот только совсем недавно, двигаясь в нужном направлении, мы свернули куда-то в сторону, теперь придётся начинать сначала. Начало этой дороги, как мы помним, на Севере, потому очередной виток обновления цивилизации снова пойдёт оттуда. А Россия что? Россия – старый театральный актёр с огромным телом, который на всё готов ради других артистов труппы, но на сцене постоянно играет роль злодея. По-ихнему мы тупые и тёмные, вот только добрая половина мирового искусства пришла именно из нашей берлоги. Ты заметил, что в истории классической музыки до двадцатого века нет ни одного великого англоязычного композитора? Ну, – из первой двадцатки.

- Нет.

- Какие хочешь имеются – и наши, и итальянские, и немецкие, и французские, и венгерские, и фламандские, и скандинавские, и даже польские с чешскими, – а английских нет. Как думаешь, что это значит?

- Да не знаю я.

- Значит, менталитет народа – не пустой звук. Одному дано то, другому – это. Думаю, не видать нам народоуправления, как своих ушей, – непригодны.

Коржаков упорно не пьянел.

- Если здесь действительно обманывают всю мировую общественность, как это им удаётся, ведь приезжают сотни журналистов из разных стран? – спросил он.

- Деревня, знаешь, в чём секрет невероятных фокусов Копперфильда?

- В чём?

- В количестве статистов. Подобные тебе зрители даже предположить не в состоянии, что в обмане может участвовать такое количество аферистов. Ты вообще понимаешь, зачем в Америке поставили никому не известного президента без корней в отечественной истории? Значит, уже прошло или грядёт событие, под которым главные политические семьи США не желают ставить подписи. Вполне может быть, что стартовая бумага уже подписана и мы вот-вот увидим результаты правления необычного зицпредседателя.

Нетвёрдой рукой Вит поднял четвёртый стакан. Судорожно глотая, выпил, забыл закусить.

- Америка далеко, лучше скажи, что там у них начинается? – протягивая ему огурец, поинтересовался Иван.

Шарыгина возмутил вопрос.

- Где? – пьяно переспросил он, потеряв тему разговора.

- Ну, у варягов?

- У каких ещё варягов?

- Да ты же говорил – на севере.

- На севере?!

- Да.

- На каком севере?

- Ты говорил, что оттуда шли к цивилизации.

- Какой ещё цивилизации? Чукотской?

- Ты сейчас сказал. С севера Европы кто-то куда-то шёл.

- Европы?! Сдурел? Где вы, а где Европа? Демократию вспомнили?! Какая вам демократия, дебилы?! Свободы захотели?! Нет! – очередного освободителя. Ну, не идиоты?!

- Вот как тебя понять?

- Успокойся, я вспомнил. Не цивилизация там начиналась, а путь к ней. Ты, Иван, не путай.

- Так она уже была? – спросил обескураженный Иван.

Но ответа не получил: высказавшись, Вит завалился на толстый слой высохшей хвои и мгновенно уснул.

- Да тебе, дружок, чаще пить надо. Так мы хоть что-то узнаем, – сказал Иван, ложась рядом.

Засыпая, спросил у сосен:

- Интересно, куда наши смотрят?

 

* * *

Новая церковь росла на глазах. Прибытие таджикских строителей помогло делу: возводившийся храм, профессионально выровнявшись в углах, получался стройнее. Отец Андрей, найдя очередной предлог, то и дело появлялся на стройке, возвращаясь в Каменку только с заходом солнца; и едва не каждую ночь подпрыгивал на сидении разбитого Опелька, всматриваясь в извивающуюся по ночной тайге дорогу. Банник переживал за моральное состояние Каменского прихода, но всё-таки прекратил безуспешные попытки отвадить священника от скита.

- Интересно, что тебе матушка дома говорит? – как-то спросил он.

- За новый храм радуется, а мои отлучки, конечно, не одобряет, – признался отец Андрей. – Известное дело – баба, хоть и матушкой величают.

- Объясни, как это тебе удалось в захудалом селе церковь возвести?

- Знаете, старец, церкви они сами по себе растут, мы всего лишь помогаем. Главное, пережить закладку фундамента.

- Значит, я был прав.

- Когда?

- С людьми о том говорил без полной уверенности.

- В момент начала строительства церкви на человека обрушивается вся нечистая сила. Такое начинается, хоть святых выноси. Помню, когда у нас первые камни положили, я от злости едва с ума не сошёл. Да если бы только в мозгах, а то ведь и болезни приходят, и средства исчезают, и близкие отворачиваются. И здесь так было?

Банник задумался.

- Я народ о том предупредил, а сам как-то не обратил внимания.

- Старче, у вас в это время война началась.

Лука удивился ясности мысли священника:

- А ведь ты прав. Началась именно в момент закладки фундамента. Выходит, противится враг рода человеческого нашему величию?

- Конечно. Нечистый не любит, когда земля покрывается храмами.

 

Людей было много. Старец устал отвечать на один и тот же вопрос о близости смерти, который в случае реальной угрозы заводил его в тупик. Он не мог сказать человеку, что час близок, а обманывать не хотел, приходилось изворачиваться.

- Хоть бы ты помог, – укорил он Мухтара, но пёс лишь виновато лизнул ему руку – мол, извини, прогонять здесь не за что.

В конце концов старец не выдержал, прекратил приём и вышел за ворота к людям.

- Слушайте, – сказал он, – впредь на вопрос о продолжительности жизни я не отвечаю. И не спрашивайте. Сколько кому отпущено – всё ваше. Сами посудите. Для того, чтобы очутиться в раю, нужно только одно – стать хорошим человеком. Можете сколько угодно прикидываться благотворителем, можете бросить есть, пить и размножаться, можете уйти в пустыню, можете становиться хоть народным артистом, хоть народным героем, хоть трижды орденоносцем, можете разобрать по косточкам все писания мира, но если к занавесу это не удалось, не видать вам Царствия Небесного, как не вернуть потраченных лет. Сама по себе смерть ни к кому не приходит. Пришла – значит, настало её время. И то, что я вас о ней уведомлю, ничего не изменит, лишь отравит последние дни земной жизни. Чем у меня клянчить, лучше задумайтесь, что это такое – страх смерти? Почему праведники тихо уходят, а всякая сволочь дрожит перед кончиной, как осиновый лист? Задумались? Теперь правильный ответ. Страха смерти не испытывает тот, кто уходит в Свет, потому как мозг живёт на земле, а душа витает в облаках и видит во сто крат дальше меня, убогого. О Царствии Небесном нужно заботиться не перед смертью, а с самого начала жизни. А то завели здесь – умру я, старец, или не умру. Пророчествую – все умрёте. А вот когда? – это спросите у себя самих – как жил, так и умирать будешь. Да, брат Николай? – повернулся Лука к стоящему в стороне Велесову.

- А если каждый шаг от самого рождения предначертан? – не преминул задать каверзный вопрос Игорь.

- Ты это брось. Господь указывает направление, дорогу выбираешь сам. Правда, выбираешь ты её с подсказками, на которые нужно обратить внимание и выбрать правильные.

- Как их различить? – хитро прищурился Велесов.

- Вот это оно и есть – главное. Наш батюшка молодой, да умный. Он мне сейчас сказал, что в решающие моменты в мозгу кто только не толкается, начнёшь всех слушать, не то что церковь построить, ложку ко рту не донесёшь. Может и донесёшь, но отравишься. Так, брат Николай?

Вспомнив свои пророчества, Велесов предусмотрительно промолчал. Банник вздохнул и продолжил:

- Кто скажет, почему душа зверски убиенного человека испытывает вечные муки?

Ответа не последовало.

- Мир устроен так, что кроме смертного греха убийства, есть – уж не знаю, какой величины – прегрешение сохранности своей жизни. Важно не только не убить, но и сохранить себя до конца пути в целости и сохранности. Потому что, если не сохранил, мытаришься по руинам и буеракам, ибо полностью пути не прошёл.

- Будто человек виноват, что его молнией ударило, – не согласился отец Андрей.

- А не иди на грозу. Ещё в городе по телевизору видел, как молодёжь, потехи ради, на резинке с моста прыгает – вот это он и есть – грех неосмотрительности. Разобьётся, и будет потом душа вокруг того моста рыскать, людей пугать, доказывать правоту моих слов. Ведь к резинке прицепился, а на земле ничего после себя не оставил. Вот говорят – что ты копишь? – на тот свет не унесёшь. Неправильно. Унести конечно не унесёшь, но детям после себя оставишь, и помнить тебя за это будут. Единственное земное, в чём душа нуждается в Царствии Небесном, – это память потомков, а ещё лучше и посторонних людей. Богатство ушедшего в иной мир человека измеряется количеством воспоминаний о нём. Но не только это. Ещё нужно помнить, что мы не столько отдельные личности, сколько звено в цепочке фамилии, и укреплять эту цепь. Ну да, в деревнях это и без меня знают, тебе говорю, брат Николай. Надеюсь, вскорости поумнеешь. Сейчас советую – это уже всем – хорошо обдумать каждое слово основных молитв отдельно от текста, многое от того в мозгах прояснится, а то повторяете, как попки вслед за отцом Андреем и всё.

 

* * *

Дымчатое осеннее утро оживило тайгу.

Закинув лопаты, топоры и грабли на плечи, сторожко всматриваясь в каждый поворот извилистой лесной дороги, к Малым Корюкам шли: Вит Шарыгин, Пётр Полещук с братьями, Николай Кривонос, Вячеслав Вязовой и ещё несколько мужиков. В целях безопасности грузовик они оставили на дальних подступах к деревне, последние несколько вёрст двигались пешим ходом.

- Жлобьё мы всё-таки, – сказал Полещук, – зачем весь инструмент из деревни выгребли? Неси его теперь на горбу.

Увидев первые избы, они не пошли в деревню, но свернули в сторону минного поля, за которым стоял монумент.

Дойдя до таблички «МИНЫ», мужики нерешительно остановились. Вит, не задумываясь, пошёл вперёд. Полещук посмотрел ему вслед, на миг остановился, затем решительно пошёл следом, но под ноги нет-нет да и посматривал.

 

Памятник Ивану Смирнову всё так же стоял под одинокой берёзой, вот только успел зарасти бурьяном и молодыми побегами. Подойдя к нему, малокорюковцы небрежно бросили лопаты.

- Вы что?! – возмутился председатель.

- Что? – не поняли мужики.

- Инструмент аккуратно кладите, место обязывает. Предлагаю почтить память павшего героя минутой молчания.

Вит незаметно ухмыльнулся, но кепку снял и голову опустил. Помолчали.

- Спи спокойно, дорогой товарищ! – в завершение строго сказал председатель.

- Слышь, может, хватит дурака валять? – неожиданно спросил Полещук.

- Ты как с председателем говоришь?! – повысил голос участковый.

- А ты мне не тычь, молоко ещё на губах не обсохло, – спокойно посоветовал ему Пётр.

Вязовой потянулся за пистолетом.

- Сейчас мы его тебе в задницу засунем, – пообещал участковому младший брат Полещука.

Председатель поспешил стать между ними.

- Не бузить! – крикнул он, расставив руки в стороны. – А ты, Славик, за ствол здесь не хватайся, знаешь, чем закончится. Мужики, как вам не совестно в таком месте собачиться?

- Нету там никакого героя, – уверенно заявил Пётр.

- Есть, – твёрдо ответил председатель.

- Нету!

- Есть!

- Ты его видел?!

- Есть, говорю!

Пётр взял в руку лопату. Увидев это, участковый отступил на несколько метров и всё-таки вытащил пистолет:

- Предупреждаю об уголовной ответственности за осквернение могил и сопротивление властям!

- Да пошёл ты… – уже без злости сказал Полещук, и обратился к мужикам: – Откапывайте, сейчас посмотрим.

Кривонос грудью загородил гранитного Смирнова меж двух каменных берёз.

- Не дам.

Вдоволь насмотревшись на перепалку, Шарыгин подошёл к председателю.

- Думаю, мужики правильно говорят, – почти весело сказал он, – Смирнова в спешке хоронили, может быть, останки поправить нужно, а то как-то оно у нас не по-людски. Отойди, Николай Васильевич, пусть копают.

- Нет! – не согласился Кривонос. – Этого я точно никогда не сделаю.

Вит дважды кивнул головой в сторону и незаметно подмигнул председателю:

- Отойди, не мешай людям, святое дело делают.

Председатель нехотя отошёл. Участковый облегчённо вздохнул. Мужики принялись рыть у подножья памятника, после слов Шарыгина они делали это с должным почтением.

Копали долго. На глубине полутора метров, продолжая работать лопатой, Полещук ухмыльнулся:

- Да хоть до Америки ройте, нету там никого.

И ошибся. Через несколько минут его лопата первой наткнулась на что-то твёрдое. Раздался звук удара железа о дерево.

- О, Господи, – присел над могилой изумлённый Пётр.

- Мужики, прошу вас, работайте очень осторожно, не тревожьте захоронение, – обрадованно забегал вокруг них председатель.

Участковый осмелел, спрятал пистолет и подошёл к вытащенной из могилы домовине.

Сложенный из двух, образовавшихся после разрыва берёзами, неравных частей, в красном гробу лежал труп мужика с повреждённым до неузнаваемости лицом. На месте разрывов плоти была видна ещё не полностью сгнившая запёкшаяся кровь. Чистый утренний воздух наполнился тлетворным смрадом.

Малокорюковцы молча выстроились вокруг покойника.

- Дай пистолет, – тихо попросил Вязового Кривонос.

Тот молча протянул оружие. Шарыгин тоже достал свой пистолет. Над лесом раздались сухие звуки троекратного салюта.

Наступившую после салюта тишину взорвал шум винтов, скоро над поляной завис боевой вертолёт.

 

Десантники строем подошли к памятнику. Командир вопросительно посмотрел на открытый гроб, затем – на Шарыгина.

- Укладываем по народному погребальному ритуалу, – объяснил Вит.

- Продолжайте, – одобрил офицер.

Держа в руках головные шлемы, бойцы смотрели, как мужики возвращают Ивана Смирнова на прежнее место. Когда вокруг памятника навели порядок, командир взял слово:

- Товарищи! Сейчас, когда у нас снова зашевелились враги, важно помнить о павших героях. Кто был Иван Смирнов? Иван Смирнов всей своей жизнью доказал, что нет ничего важнее защиты Отечества. Потому он лежит в могиле, а мы обязаны хранить о нём память. Что такое народная память…

Не дав закончить речь, далеко в стороне от памятника и вертолёта разорвалась первая мина.

- Мужики, ложись! – закричал командир. – Бойцы, рассредоточиться и занять оборону!

Попадав на землю, малокорюковцы принялись расползаться подальше от памятника. Десантники рассыпались полукольцом в направлении откуда прилетела мина. Снаряды рвались повсюду.

На ходу разворачиваясь в цепь, со стороны леса показался отряд стреляющих из автоматов короткими очередями вражеских солдат. Миновав последние кусты, петляя по поляне, они устремились к памятнику.

- План четыре! Перебежками, в атаку! – оценив ситуацию, диким голосом закричал офицер и первым бросился навстречу атакующим.

За ним последовали не все: треть бойцов, используя вертолёт как прикрытие, мгновенно переместились в лес и по-кошачьи заскользили между соснами в направлении левого фланга противника.

Остальные десантники, падая при взрывах, устремились за командиром.

- Лихой, однако, парень, – выбрав удобную минуту, шепнул Полещук лежащему рядом Виту.

- Российский спецназ! – согласился тот.

Несколько бойцов, упав, так и не поднялись. Две мины угодили в вертолёт. Окровавленные осколки стекла кабины вывалились на траву.

 – Чё разлеглись, чалдонские морды?! – закричал Пётр и побежал к вертолёту, надеясь спасти пилотов.

Мужики побежали за ним.

- Идиоты, к солдатам бегите, может, живые ещё, – на ходу крикнул Полещук.

Среди вертолётчиков живых не оказалось. Два трупа в комбинезонах полещуковские братья принесли к памятнику. Вражеский командир, всё-таки заметив обходной манёвр противника, дал команду к отступлению. Бой переместился в лес и перестал быть виден малокорюковцам. Из-за кустов и деревьев доносились его всё отдаляющиеся звуки.

Кривонос с Вязовым принесли раненого русого паренька и перевязывали ему рану на ноге.

- Эх, сынок, сынок… Остальные готовы, – как бы оправдываясь, тихо сообщил он.

К участковому подошёл зелёный от злости Пётр.

- Ты почему не в бою? Офицер херов!

Вязовой вытащил табельное оружие и без слов побежал на звук стрельбы. Он держал пистолет высоко над головой, издали был похож на поднимающего в бой солдат командира времён Великой Отечественной войны.

- Ну и зачем? – спросил Вит Полещука.

- А чё он? – отрезал Пётр.

- Сам бы и бежал.

- С лопатой?

- Пистолет дать?

- Не надо.

Добежавшие к лесу десантники остались живы и скоро вернулись. Офицер грязно выругался, закончив словами:

- Успели своих двухсотых унести, суки!

Посмотрел на шестерых погибших солдат.

- Вот, что мне делать? Вертолёта нет.

- Хоронить, – просто сказал Кривонос, и ушёл под берёзу к раненому десантнику.

- Братскую могилу? – взяв лопату, спросил брат Полещука.

- Нет, – повернув к нему голову, ответил председатель, – у павших солдат есть родители, может быть, дети. Хоронить в отдельных ямах. Правда придётся без гробов, но тут уже ничего не сделаешь.

- Стойте, – остановил их Шарыгин и обратился к офицеру: – Командир, у нас здесь невдалеке машина…

- Давай, – устало согласился тот.

Водитель убежал в сторону, где за перелеском остался автомобиль. Достигнув минного поля, он остановился, секунду постоял, затем направился в обход.

 Кривонос перевязал раненого, для чего воспользовался медицинским подсумком десантников. Затем принялся застёгивать воротнички убитых и вытирать от засохшего пополам с грязью пота их лица и руки. Из его глаз текли слёзы. Председатель причитал по-бабьи:

- Вы понимаете, что это напасть? Напасть на нашу страну и на наши головы. Кто допустил? Как до такого дожили? Где ты, родная власть? Погибаем уже, а тебя всё нет. Господи!

Вит подошёл к офицеру.

- Отойдём?

Они отошли в сторону.

- Командир, вы где нашли покойника под наш памятник?

- Ты о чём?

- Дело в том, что синяки и запёкшаяся кровь могут остаться исключительно, если увечья наносили в момент, когда кровь ещё циркулировала.

- Сбрендил? – не понял вопроса офицер, – я откуда знаю? Это что, не Смирнов?

Вит осознал беспочвенность своих притязаний.

- Прости. Веришь, голова кругом идёт.

- Это не Смирнов? – строго повторил вопрос офицер.

- Ну а кто? Конечно, Иван Смирнов.

- Ты одно запомни – не успей мы, сейчас под деревом не мои бы бойцы лежали, а твои мужики и ты вместе с ними.

- Да я понимаю. Здесь одна дорога, на засаду не нарвётесь? Может, лучше к нам?

- Кому одна, а кому нет, – загадочно ответил офицер.

Скоро машина с десантниками через минное поле уехала в сторону Малых Корюк. Из леса вернулся запыхавшийся участковый.

- Знаешь, Петя, что подозрительно? – собираясь в обратный путь, спросил Шарыгин Полещука.

- Что?

- То, что журналистов с ними не было. Значит, шутки закончились.

 

В Медвежьей пади, Шарыгин собрал мужиков.

- Хреновое дело, ребята, – сказал он. – Сейчас возле деревни убили несколько военных.

- А наших? – спросил Коржаков.

- Мы случайно уцелели. Кажется, спектакль закончился, началась самая настоящая война. Придётся выставить дозоры, того гляди, однажды ночью перережут, как ягнят в загоне.

- Будем строить на поляне или уже не нужно? – спросил Ефремов.

Вит задумался.

- Пожалуй, нет, – через время ответил он, – этого война не отменяет. По крайней мере, до особых распоряжений. Противотанковые ежи соорудили?

Токарь ухмыльнулся:

- Вон лежат, – и указал на гору деревянных щитов полевого снегозадержания.

Шарыгин подошёл к щитам, внимательно осмотрел их.

- А что? Очень даже похоже. Правда, эта фигня и велосипед не остановит, но для кино вполне сойдёт. Рвы вырыли?

- Выкопали, – отчитался Ефремов, – хорошие канавки получились, длиной метров по двадцать, глубиной почти в человеческий рост.

- Значит, завтра отвезём туда щиты и, можно сказать, мы готовы. Расходитесь.

 

Вит подошёл к Коржакову.

- Иван, помнится, у нас был движок для электричества?

- Почему был? В скиту на сохранении стоит.

- Они им пользуются?

- Нет. У старца электрика под запретом.

- Моя радиоточка тоже там?

- Конечно.

- Завтра поедем забирать. Телефон уже три батареи посадил, да и людей без утешительного слова нельзя оставлять. С утра пошлёшь Фролова в Каменку, пусть проверит ретранслятор.

- Столбы к ним не повалило?

- Заодно и это проверят. Как в ущелье настроить приём?

- Тоже движок выдать. Делов-то…

- У нас их два?

- Три. Вспомни.

- Помню. Один выдашь в ущелье. Только сделай так, чтобы мужики, не дай Бог, телевизор не включили.

- Вит, ты с ума сошёл? В горах нет приёма, а спутниковую антенну там никто не настроит.

- А у нас?

- Если повозиться, пожалуй, я смогу. Установить?

- Ни в коем случае. Сначала по ноутбуку посмотрю, что там сейчас показывают. В такое время у мужиков от телевизора может окончательно крыша съехать. И так уже некрепкая.

Вит, подняв голову, осмотрел окрестности.

- Может, хоть местность спасёт? – не опуская взгляда, спросил он.

- Авиация у них есть? – поинтересовался Иван.

- Такое спросишь… откуда мне знать? Если подумать, мы розовым и даром не нужны. С другой стороны, в деревню они зачем-то припёрлись? Может быть, потому что оттуда началось? Оно такое, блин, необычное… – ответил Вит

Коржаков посмотрел на него.

- Что было в бумагах парашютистов?

- Никаких объяснений. Инструкция по оборонительным рубежам для кино и всё.

- Связь привезли?

- Привезли. Но это не та организация, что станет на наши вопросы отвечать.

- Пошлют?

- Как пить дать.

 

* * *

Скит заметало павшей листвой. Монахи и беженцы усердно выносили листья далеко в лес, но меньше их от того не становилось – очередной порыв ветра приносил новые.

- Самое идиотское занятие: осенью убирать листья, а зимой – снег, – недовольно пробубнил себе под нос Иван Игнатьев.

- Так ты и всю жизнь человеческую идиотизмом назовёшь, – заметил, державший вторую половину марселевого покрывала с листвой, Алексей Овсеньев.

- А то нет?

- Конечно, из-за решётки может и так показаться. Только листья умирают для того, чтобы ты меньше о смерти думал.

- Это как?

- Носишь, делом занимаешься, некогда дурью маяться.

- И ты – туда же…

 

В ворота вошли Коржаков, Шарыгин и ещё несколько мужиков.

- Мир вашему дому, отшельники, – громко поздоровался Иван.

- С миром принимаем, – ответил Алексей.

- Нам бы брата Василия и старца…

- В приёмной.

Мужики побрели к Баннику и Хорсину. Вит разыскал Велесова, который, сидя наверху, проверял уклоны Спаса На Дворах.

- Работаем? – снизу крикнул Шарыгин.

- Не вам пустобрёхам чета, – помахал рукой Игорь.

- Слезай.

Игорь спустился наземь. Они отошли ближе к частоколу, где никого не было, и уселись на подвернувшееся строительное бревно.

- Сейчас кроил бы своего Софонию в Москве для народного пользования и горя не знал, – усмехнулся Шарыгин.

- Кроил бы, да в мозгах прояснение случилось, – так же шуткой ответил Велесов, – а ты всё демократией людей одариваешь?

- Да…

- Не надорвёшься?

- Демократия, она лёгкая. Сама идёт.

Игорь стал серьёзным.

- Лёгкая, конечно, лёгкая… – задумчиво сказал он, – куда уж легче… Всё бы хорошо в этой вашей демократии, если бы не её склонность к размножению. Вит, думаю, ты станешь возражать, но народовластие – самый агрессивный общественный строй. По части захвата территорий ему нет равных, потому что ещё до порабощения земель оно порабощает умы – страшная сила. Заведёте свою волынку о свободах, и наш доверчивый Вася, которому по счастливому стечению обстоятельств досталось несколько сытых лет, похерит их, погнавшись за химерой. И пропадёт. А от сытых времён у него останется одна фраза – эх, дурак я дурак, остолоп доверчивый!

- Узнаю русского интеллигента, – сгребая листья в небольшую багряную кучу у ног, сказал Шарыгин, – при первом раскате грома начинает креститься, невзирая на атеизм. Демократия – это торжество равных возможностей. И в Малых Корюках я это ещё докажу.

- Вот когда в роддомах станут рождаться дети с одинаковыми весом и ростом, когда все люди начнут одинаково усваивать информацию, когда всем будет дан настоящий равный старт, тогда и возникнут твои равные возможности. А вслед за ними появится историческая книга о нашей разудалой современности под названием Ветхий Новый Завет, и укажут в ней какого-нибудь нового Саула первым президентом.

- Старый Новый год, пожилые мальчики, чернеющая белизна, сладкая горечь…

- Как тебе объяснить, что название «Старый Новый год» – день Василия по-нашему – обозначает, что новых «Новых годов» не бывает? Всё, что могло случиться под Небесами, уже случилось, и ваша пресловутая толерантность тоже была. Была, да сплыла, уничтожив своих поборников в двух известных библейских райцентрах за какие-нибудь сутки. Содом и Гоморра, вот что такое твоя демократия.

- Странный взгляд.

- Помнишь миф о пещере?

- Помню.

- Он изменился. Сейчас местные умельцы умудрились создать его таким, где отражены не отношения узников на Земле к Небу, но их отношение к собственному отображению в чужих рассказах. К преломлённой действительности.

- Хорошо. В таком случае, где занавес?

- Занавес находится между реальной жизнью и рассказами о ней со стороны. Он как и раньше виртуален. Понял?

- Сам понимаешь?

- Только узники по обе стороны и никакого Неба. Небо стырили.

- Игорь…

- Блин!.. Ну, это вроде как те знаменитые слепцы ощупывают не слона, а онемевшие части своего тела, а зрячие по сто раз на дню подсказывают, как правильно описать его.

- И слепцы не могут осмыслить собственное тело?

- Правильно, – рассердился Игорь, – не могут, потому что им подсовывают лживое описание одинаковых частей самих себя как бы со стороны, твердя о небывалых возможностях. Продавщицу фастфуда убеждают, что она может стать королевой Великобритании, потому что, видите ли, на горшок они с ней одинаково ходят. Демократический мир не вышел из истории – историю подделали под него постфактум. Взяли римлян и греков, и лживо назвали их не частью мира, но миром полностью, отбросив остальное, как несущественное. Заметь, уже тогда твоя демократия, постоянно срываясь в тоталитаризм, на остриях гладиусов и ксифосов приносилась соседям. Рим спасли не гуси, но голоса гусей. Веками на одном трындёже держитесь.

- Альтернатива у тебя, надеюсь, есть? – хитро посмотрел на него Вит.

- Может есть, может нету. Даже хреновый социализм нашего разлива и тот честнее твоей долбаной демократии, потому что при нём законодательно, почти честно, забирали у народа все ценности, оставляя крохи, а при ней делают то же самое, но по-воровски, исподволь.

- Глупости какие-то. Ещё скажи – всё зло от денег. А счастье, выходит, не от них? Может ли человек, который не в состоянии рассчитаться с долгами, быть счастливым, хотя бы теоретически? Если может, то его нельзя назвать честным, потому что, безвозвратно взяв в долг, он у кого-то просто напросто украл наличность. Зачем потворствовать воровству?

- Ну, а я о чём?

- Ты о том, что кто-то взял деньги, истратил их, а виновато в этом его разгильдяйстве политическое устройство.

- Конечно! Как же иначе?! Подсунули бабло, загнали в долги, утвердили постоянное чувство вины должника перед кредитором, и правят. Ещё куда ни шло, если бы один взял, но все… Демократ хренов, весь народ по-твоему проворовался, а время по ворованному руслу течёт? Ты с ног на голову не переворачивай, при социализме вообще в системные долги не залезали.

- Это проблемы отдельного общества, ты понятия не путай.

- Общества бывают разные. Есть такие, что состоят из умных и хороших людей, есть – из глупых и хороших, а бывают страны, которые населяют злые дураки. Эти самые страшные. Но и хорошие глупцы недалеко ушли. Добрые дебилы способны на такое, что оторопь берёт, потому что они добросовестно внедряют в жизнь идеи злых гениев. Свободу даёт вовсе не общественный строй. Свобода рождается в отношениях людей друг с другом. Само собой разумеется, неволя тоже. Если подлец укажет дураку цель, да красиво обоснует, тот ради её достижения уже никого и ничего не пожалеет. Конечно, и себя в том числе. Хоть твою Америку взять…

- А что Америка?

- Если перечислить все законодательные – «нельзя», «запрещено», «обязан» «должен» и «за буйки не заплывать» для простого серого человека, окажется, что даже современная Россия свободнее Соединённых Штатов со всей их хвалёной демократичностью, которой они пытаются заразить нас, как триппером. Не понимаю, как при такой постановке вопроса можно умудриться считать себя офигенно свободными. Империя на то и империя, чтобы подавлять неимперские настроения. Штаты, как не крути, – империя. Чтобы стать их частью, не обязательно туда ехать, можно просто разучиться мыслить своими мозгами. Вот отупеешь до такой степени, что начнёшь верить, будто пришёл в этот мир с единственной целью хорошо поработать – и всё, можешь считать себя американцем. А всё в самом деле просто: чем меньше в стране народа, тем большая вероятность возникновения настоящего народовластия в ней.

- Подожди с малыми странами. Давай вернёмся к Штатам. Это ты откуда взял?

- О свободах?

- О них. Сам-то бывал в Америке?

- Нет.

- Какого же хрена берёшься судить о том, чего не видел?!

- Я другое видел. Давай возьмём современную российскую деревню.

- Ну…

- Колхозы из неё ушли. Никто к крестьянину не лезет, он предоставлен самому себе. Может пахать, может не пахать. Может заводить скотину, может не заводить. Может писать книги, музыку или живопись, может бухать напропалую – никто слова не скажет. Хочешь гнать самогон – гони. Хочешь строить трёхэтажный дом – строй, даже не регистрируя, коль дачникам продавать не намерен. Человек стопроцентно волен в поступках и в самой жизни. Если это неволя, то вообще, что такое свобода? Возьми развитые страны – не обработает тамошний мужик свой надел и что?

- Что?

- Приедут, предупредят, а через год заберут землю за то, что не возделывает. Да ещё и пробы грунта возьмут, скажут, мол, гумуса мало, бери кредит и повышай, иначе отнимем. Это по-твоему воля? Заметь, при народовластии.

- Игорь, делать нам больше нечего, чем о народовластии рассуждать. Вспомни, я сам ещё недавно о Емеле говорил и его бытие оправдывал. Лучше скажи, как ваши беженцы? Помещаются?

- Впритык.

- Могу какую-то часть к себе забрать. У нас поселим, да Кривоносу дадим.

- Ты не пушечное мясо здесь набираешь?

- Не сходи с ума.

- А приехали зачем?

- За движками, рацией и так по хозяйству…

В кармане Шарыгина завибрировал спутниковый телефон. Он достал его, выслушал сообщение, сказал: – «Всё понял, еду», засунул телефон обратно и сказал Игорю:

- Не поговорили.

- Что случилось?

- Меня на позиции вызывают, туда съёмочная группа летит.

- На какие ещё позиции? – не понял Велесов.

- Да есть у нас необычный театр военных действий…

 

* * *

Через два часа Шарыгин в сопровождении Коржакова и мужиков прибыл к оборонительным рубежам на поляне между лагерями малокорюковцев.

Стояли последние погожие дни. По-партизански украшенные лентами двух цветов люди лениво болтали, наслаждаясь уходящим до следующего года теплом. После беседы с Велесовым Вит был сердит, потому начал без предисловий:

- Думаю, вы уже знаете, что происходит в Прищепах, скажите, вы за кого? – громко спросил он.

- Как это, за кого? За наших. Смирнова вон перезахоронили… – ответил кто-то из кривоносовцев.

Сам Николай Васильевич, предпочтя держаться поодаль от шарыгинских речей, утащил майора Вязового за деревья.

- То есть против тех, кто причисляет себя к стану борцов за свободу и демократию?

- Нужна нам твоя свобода, как корове хомут.

- Как относитесь к простым прищепским мужикам, которые с ними?

- Убить гадов всех до единого! – не сговариваясь, закричали мужики.

- Ага… – понимающе протянул Вит.

- На кол волков!

- А если я вам сейчас скажу, что в принципе вы от них ничем не отличаетесь?

- От кого?

- От тех, кого сейчас называете фашистами.

- Скажи! – недобрым голосом посоветовал кто-то из ефремовцев.

- И что?

- Увидишь!

- Мужики, вы и они абсолютно одни и те же люди. Вспомните, как немцы слушали Гитлера. Заметьте, из многомиллионной нации лишь единицы не поддались его влиянию, все остальные дружно последовали за нацистскими идеями.

- Мы причём?

- Придёт и ваша очередь. Сейчас скажите, кто верит, что, будь он немцем и окажись в то время под трибуной Гитлера, не поддался бы его речам и драпанул бы через границы к нашим, «За Родину, за Сталина» кричать?

Несколько особо простецких голосов из-за спин ответили: «Я».

- Хорошо, – постарался не рассердиться Вит. – Как быть с тем, что среди немцев, которые сбежали от гитлеровцев, практически не было ни одного рабочего или крестьянина.

- А кто был?

- Интеллигенция. Уверяю, окажись вы там, – а вы люди незамутнённые, – все как один были бы за Гитлера. О чём это говорит?

- О чём?

- О том, что овцы не отвечают за пастухов.

- Кто, кто?! – угрожающе прозвучал чей-то голос.

- По-библейски говорю, – мгновенно соорудил отговорку Вит.

- А…

- На Земле не бывает коммунистов или фашистов от рождения. Вот сейчас твердят, что Сталин убил миллионы людей. Сам он их убивал, что ли? У нас многие погибли в час репрессий, но многие в ту годину добровольно, даже с энтузиазмом, приняли на себя роль палачей ни в чём не повинного народа. Эти палачи не заграницей, они до сих пор здесь, думаю, и в нашей деревне хоть один да есть. Поймите, простые люди не виновны за действия политиков.

- Вит, ты к чему это говоришь? – спросил Коржаков.

- Стараюсь уберечь вас от того, что здесь будет.

- А оно точно будет?

- Не знаю. Не убивайте людей почём зря, запросто можете попасть в такого же дурака, как и сами.

- Что делать, коли нападут?

- Если нападут, конечно, будем обороняться, но в самочинные атаки советую не ходить и энтузиазма поубавить.

Ефремов, сорвав с кепки бутафорскую розовую ленту, сердито бросил её оземь.

- Сплошная болтовня, что бы такого сделать, чтобы её не слышать? Себе уши заложить или вам рты?

- Прицепи ленту, – строго сказал Шарыгин.

- А то что?

- Помнишь наш разговор?

Токарь застыл в нерешительности, затем поднял розовую ленточку:

- Хрен с тобой… – вздохнул он и зашагал к своему окопу.

Но не дошёл. За лесом раздался звук подлетающих вертолётов.

- Мужики, не бойтесь, это наши. Занять позиции и начать потешный бой! – закричал Шарыгин и побежал вслед за Олегом.

Малокорюковцы кинулись к боевым местам, несколько человек решили не рисковать до полного осмысления шарыгинских речей, убежали в лес и через взгорья и буераки направились к своим лагерям. Коржаков, спешно поправив привезённые из скита вещи на кузове, отослал автомобиль обратно в лагерь.

Вертолёты подлетали всё ближе, под задним просматривались очертания прицепленного на тросах грузовика. Вит дождался, когда люди запрыгнут в окопы, дал команду:

- Огонь!

Встревоженный вертолётным шумом лес наполнился ещё и уханьем выстрелов. Из-за брустверов, из амбразур и просто из-под деревьев вырывались сполохи от стволов. Не обращая внимания на бой, три вертолёта искали место посадки.

- Что делать? – стараясь пересилить шум, закричал Ефремов.

Этого Вит не знал. Внимательно осмотрел иллюминаторы, не заметил кинокамер, и наконец дал условный знак. Мужики прекратили стрелять. Геликоптеры приземлились, один из них предварительно отстегнул поставленную на грунт машину. Из открывшегося люка на пожухлую траву выпрыгнул пожилой человек в пятнистой форме без погон. Оказавшись на земле, он пригнулся под вращающимся винтом, придержал пятнистую кепку и направился к Шарыгину.

- Полковник Елизаров.

- Вит Шарыгин.

- Знаю. Всё подготовили? – спросил полковник и осмотрелся по сторонам.

- Кажется, всё, – неуверенно ответил Вит.

- Собери народ.

- Окей.

- Это что такое?!

- Есть.

Дождавшись общего сбора, Елизаров пристально посмотрел на Ефремова, спросил:

- Ефремов?

- Ефремов, – нехотя согласился токарь-полевой командир.

Полковник повернул голову в сторону Вязового:

- Вязовой?

- Так точно, – радостно отрапортовал новоиспечённый майор.

Пришла очередь Коржакова.

- Коржаков?

- Да.

- Кривонос?

- Я!

Следующие десять минут Елизаров узнавал в лицо и по памяти называл фамилии малокорюковцев, которых на поляне в тот день было не менее полусотни, не пропустив никого. Это произвело впечатление, даже вызвало страх. «Всех помнят», – подумал каждый из крестьян в свою очередь.

- Объяснительную часть оставим товарищу Шарыгину, – после впечатляющего знакомства сказал полковник, – сейчас идите к вертушкам, получайте боекомплект и занимайте места согласно боевого расписания.

Мужики принялись выгружать автоматы, гранаты, миномёты и даже несколько пушек малого калибра. После снятия тента грузовой автомобиль оказался установкой Град.

Оружия без репортёров Шарыгин не боялся, потому, когда из люков вышли люди с видеокамерами и штативами, обеспокоено залез в окоп к ефремовцам.

- Думаешь, есть опасность? – спросил Коржаков.

- Не исключено. Хрен его знает, что там в сценарии написано. Может моя или твоя геройская смерть. Может, не геройская.

Полковник взмахнул рукой, давая отмашку кому-то невидимому. Повинуясь его приказу, из люков стали выпрыгивать солдаты в одинаковой форме, но с разными опознавательными знаками: у одних – красные шевроны, у других – лилово-розовые. Оказавшись на земле, бойцы разделились на две группы по цветному признаку и направились к окопам, безошибочно избрав нужные стороны: лилово-розовые спрыгнули к ефремовцам, красные – к кривоносовцам. Корреспонденты, настроив свои камеры, безжалостно направили их на людей.

И грянул бой.

По противоположным позициям не стреляли. Целясь в разные стороны, вели огонь из всех видов летального оружия боевыми зарядами. Кашляли дробовики. Заливались лаем Калашниковы. Миномёты выплёвывали в небеса комки скопившейся в металлических трубах злости. Пушки харкали смертью в направлении леса, где немедленно вздымались грязные фонтаны земли и древесины. Наконец машина с установкой Град, выровняв станину под нужным углом, запела свою боевую песнь…

Окружающей тайги не хватило надолго, приняв на зелёную грудь нужную порцию металла и взрывчатых веществ, она быстро умерла, дополнив Небеса новыми духами белок и соболей.

Развеялся дым. К мужикам ещё не вернулся, утраченный во время боя, слух. Протёртые грязными кулаками глаза отказывались смотреть на дело рук: в радиусе километра не осталось ни одного живого дерева. Земля была вспахана вдоль и поперёк по несколько раз.

Иван Коржаков потряс головой, постучал ладонями себе в уши, от чего обрёл способность слышать, и сразу услышал обрывок разговора, который в трёх шагах от него вели журналисты с полковником Елизаровым:

- … человек десять, – указывая на окоп ефремовцев, договаривал полковник начатую в период Ивановой глухоты фразу.

- Не стоит, снова что-нибудь не то соорудим. Пусть живут. Лучше я дома красивые трупы в кадр вставлю, эти какие-то не динамичные. Так и так танки и сбитый самолёт придётся монтировать, – отвечал корреспондент.

- Ну смотри, если что, мы быстро.

Охваченный ужасом Иван хотел было бежать, но Елизаров заметил это.

- Стой, где стоишь, – спокойно, почти ласково, сказал он.

Коржаков замер. В голове директора фирмы «Сибирь-Развития» никак не укладывалось, что можно вот так запросто решать вопрос его жизни и смерти всего лишь для того, чтобы улучшить неведомый «кадр».

- Есть такие слова – «стратегическая необходимость». Понял, о чём говорю? – строго спросил Елизаров.

- Да, – кивнул головой Иван.

Корреспондент вывел из вертолёта двух мужиков в штатском с переносным зенитно-ракетным комплексом Игла.

- Целься в небо и стреляй, – приказал он тому, который с Иглой. – А ты радуйся, – объяснил задачу его спутнику.

Мужик направил ПЗРК в чистое небо, некоторое время делал вид, что целится, затем запустил ракету. Ракета улетела далеко в небо. Его товарищ тут же радостно запрыгал.

- Попал! Попал! – закричал он в камеру. – Горишь, сволочь!

Оператор сказал:

- Снято.

- Общий сбор! – скомандовал Елизаров.

К окопам ефремовцев подошли кривоносовцы и бойцы с красными шевронами. Полковник взмахнул рукой в обратном направлении, солдаты отправились к вертолётам.

- Мужики, – указав на угробленный лес, громко сказал Елизаров, – сейчас вы участвовали в самом настоящем бою! Благодаря умелому командованию, слаженным действиям личного состава и рекомендациям военных корреспондентов обошлось без жертв!

Малокорюковцы радостно посмотрели на разруху по сторонам.

- Всем будут выданы удостоверения участников боевых действий и нагрудные знаки. Иван Коржаков награждается медалью «За отвагу». Ура, товарищи!

Над останками леса пронеслось троекратное «Ура». Вязовой с завистливым непониманием посмотрел на Коржакова, который не кричал вместе со всеми и вообще не выказывал признаков радости по поводу награждения. Дождавшись, когда полковник отвернулся в сторону вертолётов, Вит ударил Ивана в бок:

- Радуйся, придурок, убьют, – зашипел он.

Иван встрепенулся и ожил.

- Ур-р-ра, – протяжно затянул он.

- Молодец, так держать! – повернулся к нему Елизаров. – Мы улетаем. Оружие и боекомплект оставляем вам. Тщательно храните установку Град, она ещё понадобится. Миномётам и пушкам провести регламентное обслуживание. Автоматы почистить. Победы вам, товарищи!

 

Вертолёты тяжело оторвались от земли, пролетели над пепелищем и скрылись за верхушками дальних деревьев. Над позицией повисла тишина после боя.

- Чем это ты так отличился? – спросил Ефремов Коржакова.

Иван тупо молчал.

- Спас командира в бою, – ответил за него Шарыгин.

- А… – принял ответ токарь, и спросил: – Что нам делать?

- Ты меня спрашиваешь? – рассердился Вит.

- Ну а кого?

- Полевого, блин, командира, идиот, спроси – себя! Расходитесь по домам, сегодня уже ничего не будет.

- По домам? По хибарам! Домов может и на свете уже нет.

Люди принялись собирать оружие, несколько мужиков обступили установку «Град». Кто-то забрался в кабину, завёл двигатель.

- Смотри, не стрельни, – посоветовали ему.

- Снарядов здесь нет.

- Что с пушками и машиной делать? – крикнули от Града в направлении Шарыгина.

- Там есть горючее? – спросил Вит.

- Полный бак, – ответил мужик из кабины.

- Грузите тяжёлое вооружение на «Град» и наш автомобиль. Которое можно нести, берите в руки и отправляйтесь в лагеря.

- В чей лагерь везти?

- Без разницы. Впрочем, «Град» – к Кривоносу, остальное разделите поровну.

Ефремов оглянулся на окружающие малокорюковцев воронки.

- Это если «Град» отсюда сможет выбраться…

- Выгребем как-нибудь, – ответил председатель.

 

Мужики принялись выполнять приказ. Коржаков всё так же стоял внизу окопа.

- Что с тобой произошло? – спросил его Вит.

- Произошло… – с трудом выговорил Иван, помолчал некоторое время, после всё-таки объяснил: – Случайно услышал, как они решали, скольких из нас следует убить для правдоподобности. И убили бы. Журналист спас.

- Журналист?! Обычно они ради репортажа мать родную не пожалеют. Как спас?

- Сказал, что нахер мы ему в кадре не нужны со своими кислыми мордами. Если бы не старец, я бы точно сегодня кони двинул.

- О! А Банник здесь с какого боку?

- Он меня недавно предупредил, что не погибну.

- Выходит, вечный ты у нас?

- Умереть и погибнуть – разные вещи.

Вит безнадёжно махнул рукой:

- Забудь. Пойдём, забухаем?

Иван встрепенулся во второй раз.

- Бывают же умные люди! – обрадовано согласился он, но с места не сошёл: ноги прикипели к земле и упорно отказывались повиноваться.

Вот понимающе посмотрел на его разлезшиеся кроссовки, выждал, и снова спросил:

- Ну так будем идти?

- Идти?!

- Идти.

- Бежать! – теперь уже шутливо прикрикнул Иван, выказывая непреодолимое желание выпить необходимого в такой момент самогона.

Быстро, словно играючи уходят от ненастоящей погони, они направились к Медвежьей пади, скоро обогнали тяжело нагруженных мужиков. Когда осталось несколько метров до первых лачуг, Шарыгин задумчиво сказал:

- Ваня, может тебе действительно куда-нибудь слинять на время?

- Зачем?

- Слышал всё-таки. Кто знает, что у них на уме?

Иван решительно отверг предложение:

- Старец сказал, буду жить.

 

Первый стакан Иван выпил без закуски, даже не понюхал рукав. После второго отгрыз угол хлебной корки, хотя на расстеленной газете нашлось бы и кое-что более для того подходящее.

- Забудь, – осушив свою долю, посоветовал Вит и смачно откусил от кольца домашней колбасы.

- Выходит, моя жизнь случилась только для секундной картинки в телевизоре? Получается, за этим приходил?

- Ну почему? А дети, дом, скит, наша фирма?..

- Наша фирма не моя заслуга, а всего лишь часть их долбанного сценария.

- Политика – странная вещь. Лишь только подумаешь, что что-нибудь в ней понял, сразу оказывается, что тебя в очередной раз надули. Не только у нас, везде так.

- Зачем?

- Так развивается человечество.

- А без меня оно бы не развилось?

- Нет, Ваня, без тебя – никак.

 

* * *

В скиту жизнь шла своим чередом. Таджики работали среди прочих беженцев вокруг строящейся церкви, они уже не стеснялись говорить при посторонних на родном языке. Старец в комнате приёма говорил с посетителями. Сидя на корточках возле вольера, Николай Хорсин вычёсывал Мухтара. Доктор Сливкин соорудил в своей комнатушке зубоврачебный кабинет без специализированного кресла, но с полным набором страшных инструментов, которые принёс из Прищеп в своём чемоданчике. Как следовало ожидать, на новом месте ему случалось работать и не по профилю: вместо зубов приловчился лечить всякую приключившуюся с монахами и беженцами хворь.

 Овсеньев подошёл к Велесову, указал на сидящего в дальнем углу под частоколом Ивана Игнатьева и спросил:

- Знаешь, сколько уже он так сидит?

- Сколько?

- С самого утра – часа четыре.

Велесов посмотрел в указанную сторону, где, не предпринимая действий, Игнатьев задумчиво смотрел на два длинных и толстых деревянных бруса.

- Тебе какое дело? – спросил Велесов.

- Да интересно.

- Сеня…

Овсеньев не стал дожидаться конца велесовского нравоучения, ушёл к беженцам у церкви.

Игнатьев поднялся. Ещё раз посмотрел на брусы, подумал о чём-то и направился к Хорсину. Подойдя, потрепал за ухом Мухтара.

- Слышь, брат Василий, как бы мне столярным инструментом воспользоваться?

- Малокорюковским?

- Да.

- Что удумал?

- Пока сам не знаю.

- Испортишь – Чернов тебя прибьёт.

- Не испорчу.

- Бери.

 

Первый штрих дался Ивану нелегко. Он долго выцеливал, то и дело менял направление занесённого топора, переворачивал брус, отходил и смотрел издали, возвратившись, снова принимался искать место начала. Наконец, широко размахнувшись, притормозил топор у самой древесины и легонько тюкнул в избранном месте. Снова задумался. Отложил инструмент в сторону, ушёл в свою комнату, вынес оттуда четыре одеяла, оставив соседей без постели, и соорудил занавес от постороннего взгляда. Скоро из-за занавеса стали раздаваться удары тесла, шорох рубанка и прочий столярный шум.

 

* * *

Ночью Банник разговаривал с самодельной иконой. Как всегда, он говорил вслух, икона отвечала внезапно возникшей в мозгу мыслью.

- Рушится мир, Господи?

- Почувствовав ветер, всякая букашка подумает так, Лука.

- Чем же, Господи, я от неё отличаюсь?

- Верой в меня.

- Слава тебе, Господи. Мне верить просто – с тобой говорю, а вот людям...

- А не верить?

- Ещё сложнее, Господи. Зачем ты дал человечеству это наказание: верить – не верить?

- Свобода выбора – это путь к обожествлению, Лука, потому что боги имеют её.

- Нельзя было как-нибудь попроще, Господи?

- Сам подумай. Вам постоянно приходится выбирать из двух дорог: одна вверх ко мне на Небо, другая вниз в небытие. Третьей нет. Она могла бы быть, если бы у вас была возможность навсегда остаться на Земле. Зачем мне тот, кто ко мне идти не хочет?

- Почему не хочет, Господи? Он бы пошёл, да не понимает надобности. Ты хотя бы подсказки давал…

- Кому-кому, тебе грех на это жаловаться. Да и остальным тоже. Пока человек окончательно от меня не отвернётся, он обязательно получает знамения. Другой вопрос, что он постоянно умудряется не замечать знаки моего присутствия на Земле.

- Нельзя их сделать более явными, Господи? Как мне, примерно. Ты ведь можешь говорить с каждым.

- Нельзя, Лука. Исчезнет свобода.

- То есть мы наказаны этой свободой, Господи?

- Не совсем так. На Земле всякий человек проходит не наказание, но искушение свободой.

- Выходит, неволя лучше свободы, Господи?

- Если неволя исходит от меня, конечно лучше, потому что исчезают сомнения в смысле бытия. Если неволя исходит от более сильного человека – это всегда хуже.

- Почему, Господи?

- Потому что этот человек должен быть идеален, Лука. Таковых среди вас не наблюдается. Заглянуть бы тебе в мысли самых заслуженных праведников…

- А вдруг найдётся такой, Господи? Неужели невозможно?

- Ну почему? Вполне может произойти. Вот только этот человек должен будет нести в себе мои черты.

- И… Господи?

- Значит, возвращаемся туда, откуда начали – неволя будет исходить не от него, но – от меня, а я вам уже дал свободу. Не могу же я вас наградить тем и тем одновременно.

- Замкнутый круг, Господи.

- Замкнутый круг, потому что свобода дана не кому-то одному, но всем вместе. Пойми, в этом смысле никто из вас не выделяется.

- Подожди, Господи. А я?

- У тебя нет свободы, так как просто должен нести моё слово. Будь у меня замысел дать тебе власть, ты бы сейчас горы двигал и покойников оживлял. А ты только и способен, что козу в кустах найти. Это не чудо. Это простой фокус для личного пользования одного конкретного человека, которому я через тебя даю минутное послабление. Благодаря вам с козой он увидит Свет, уверует на некоторое время, но рано или поздно под напором бытовых мелочей обязательно вернётся в свои привычные потёмки. Ты же имеешь награду в виде неволи от меня – радуйся и благодари молитвой. Но не обладаешь силой передать эту награду людям. Они остаются с той же свободой выбора, лишь слегка облегчённой твоим присутствием. Ты малая подсказка, Лука. Считай, помощь малокорюковцам в трудный час. За тем и послан.

- Послан-то послан, Господи, но где границы моих владений? Как далеко они простираются?

- Некоторые из твоих слов несколько раз облетят Землю по кругу и останутся в умах избранных надолго, а так ты в крохотной точке на карте Сибири.

- Надолго? Почему не навсегда, Господи?

- Навсегда у вас только сомнения. Зачем тебе границы, Лука?

- Как я понимаю, Господи, где-то рядом начинаются земли других твоих посланников?

- Земли конечно начинаются, а самих посланников может ещё и не быть. С каждым новым десятилетием вы не только пушек себе добавляете, бывает что и полезное незаметно в ваш мир просочится. Ладно, хочешь границ – будут тебе границы.

- Когда, Господи?

- Начало увидишь уже завтра. Спи.

- Завтра, Го-о-споди? Не упустить бы… – засыпая, запутался мыслями в свободе, рабстве и границах между ними Банник.

 

* * *

Утром Банник вышел из землянки, посмотрел на небо, оглядел лес за частоколом, взглянул на просыпающийся скит, ощутил радость бытия и из-за забора услышал, как поёт Овсеньев:

Там, где речка, речка Бирюса,

Ломая лёд, шумит, поёт на голоса,

Там ждёт меня таёжная, тревожная краса...

 

«Хорошо-то как…» – подумал Лука, и заметил приближающегося Ивана Игнатьева с красными от бессонницы глазами.

- Старец Лука, мы скит или монастырь? – спросил Игнатьев.

- Зачем тебе?

- Нужно.

Банник задумался.

- Ты о каком времени спрашиваешь?

Иван не понял вопрос.

- Это как?

- Сейчас или в будущем?

Пришла очередь задуматься Игнатьеву.

- Наверно, в будущем.

- Монастырь.

- Ага, – понимающе выдохнул Иван и убежал к себе за одеяла.

 

К обеду Игнатьев снова подошёл к Баннику, который всё всматривался в окружающий лес в надежде увидеть обещанное начало границ, и по-крестьянски лениво спросил:

- Показать, что ли?

Банник не стал поддерживать игру:

- Как хочешь.

Игнатьев принял торжественный вид:

- Старец, я здесь кое-что смастерил.

Лука недоверчиво посмотрел на него.

- Снова какую-нибудь глупость придумал вроде вампиров?

Монах обиделся:

- Глупости – они из головы, я руками работал.

 

За одеялами на земле лежал высокий – в три человеческих роста – очень прочный деревянный крест. Он был искусно украшен резными символами в традициях старых соловецких мастеров, которые точно не мог знать Иван Игнатьев. На поперечине креста славянской вязью была вырезана надпись – «ЗЕМЛИ МАЛОКОРЮКОВСКОГО СВЯТО-ВАСИЛЬЕВСКОГО МОНАСТЫРЯ».

 

Банник долго смотрел на крест.

- Ты, Иван, увидел дальше всех, – после долгого молчания сказал он.

- Даже дальше вас, старец? – обрадовано спросил Игнатьев.

- Даже дальше меня, – подтвердил Лука.

- Я?! – не поверил Игнатьев.

- Именно ты. Вот оно – начало. Только как узнать место, где этому кресту стоять?

- Как это где? За нашими воротами.

- На каком расстоянии от них? Метр? Два? Десять? Или в конце просеки перед выходом на поляну у ворот? Или в начале просеки, где люди оставляют машины? Или где?

Игнатьев принял эти слова за обращённый к нему вопрос:

- Я не знаю.

Мысли Луки вернулись на землю.

- Я тоже.

- Так делать ещё кресты?

- Конечно, Ваня, конечно! Ты сам не знаешь, какой ты у меня молодец! Мастери, пока будут получаться.

- С чего бы? Если один сделал, оно и дальше пойдёт.

- Не всегда, Иван, далеко не всегда. Мастер, рукой которого движут Небеса, никогда не знает, где закончится мастерство.

 

 

Глава третья

Пьяный Вит и партизанский отряд имени Димитрова

 

На взгорье в пятистах метрах от лагеря малокорюковцев у Медвежьей пади шёл рукопашный бой. Превосходящие силы противника стремительной лавиной налетали на расположившийся полукругом укрепрайон. Налетев, они в который уже раз откатывались назад, так и не сумев сломить оборону его защитников. Наряду с привычным «Ура!» раздавался новый наступательный клич «Бей вээсовцев!». Но бить пока не получалось. Очередной воин, получив оплеуху из-за естественного укрытия, кубарем катился вниз к своим, ранее побитым товарищам, где медицинские сёстры хлопотали над ранеными, и, потирая ушибленные места, сходу примыкал к разрабатывающей план следующей атаки группе.

Нарушая тактические замыслы, со стороны лагеря раздался голос Ивана Коржакова:

- А ну быстро по домам! Нашли затею, прости Господи. Нет, чтобы в Чапая играть. Шпана!

Дети кинулись врассыпную.

- Видал – уже в вээсовцев играют, – повернулся Иван к опирающемуся на палку Чернову.

- Что им остаётся? – ответил Михаил Иванович. – Какие мы игрища затеяли, в то они и играют. Книжек бы им что ли…

Трое подростков опасливо выглянули из-за сосен.

- Дядь Вань, вай-фай скоро будет? – спросил самый смелый.

- Что?!

- Интернет, говорю.

- Я те дам интернет, беги к мамке, пусть сопли утрёт.

- Мы видели модем у дяди Вита, скажи, пусть по лагерю раздаёт.

- Сейчас я раздавать начну. Кому первому?

Дети убежали в лес.

- Скучают наши пацаны, – вздохнул старый мастер.

- Не выдумывай, Михал Иваныч, меня в их годы из чащи, бывало, не выгонишь. А этим и лес не лес, интернет подавай.

- А оно бы и неплохо, пусть учатся.

- Что старо, что мало…

 

Портативный двигатель заводили исключительно по требованию Шарыгина. Сразу после включения электричества к розеткам прикипала ребятня со всякого рода гаджетами.

 Выполнив необходимые манипуляции возле рации, Вит прокашлялся, постучал по микрофону и сказал слова, которые слышали все микрофоны всех радиостанций мира на разных языках – раз, раз, раз… Громкоговорители Медвежьей пади, ущелья Андруховича и деревни Каменка повторили проверочный отсчёт.

Оставив дела, жители Междурожья повернули к ним головы. Вит включил марш «Прощание славянки» – тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та! Мужики гордо подняли головы, бабы всплакнули. Казалось, сейчас отзвучит вечная «Славянка» и из трещащего эфира в измученную тайгу через тысячи небесных километров пробьётся металлический голос Левитана: «Сообщение Совинформбюро. Сегодня, девятнадцатого ноября одна тысяча девятьсот сорок первого года…». Левитан не пробился. Вместо него из громкоговорителей заговорил Шарыгин:

«Дорогие радиослушатели! Мы не знаем, чем в данное время живёт мир, от которого отрезаны прищепским бунтом, но я осмелюсь продолжить цикл передач под общим названием «Благополучие малых стран». Надеюсь, вы помните пословицу об овце, с которой хоть шерсти клок. Сегодня пойдёт речь о государстве, у которого действительно ничего, кроме овечьей шерсти, нет. Итак, Исландия! Страна, которая отличается от всего мира тем, что там уже двадцать лет не могут сменить президента из-за отсутствия кандидатов на эту должность. Земляки, я понимаю настолько странно вам слышать подобные новости».

Из громкоговорителей полились звуки Викиваки в сопровождении едва слышной скрипки. Затем они снова заговорили чуть изменившимся голосом Вита:

«Начну с главного. В этой Исландии нет вообще ничего. Никаких полезных ископаемых, климат как в Норильске, кроме шерсти и селёдки ничего не экспортируется, выращивать, кроме как в теплицах, ничего невозможно, при этом недвижимость стоит, как в Канаде, а средний уровень дохода даже выше. За счёт чего – вообще невозможно понять, но это правда. Причём это всё учитывая, что в прошлый кризис у них фактически обанкротилась биржа и была жутко девальвирована крона. Аргентина после более слабого падения биржи и валюты в девяносто восьмом году была несколько лет на грани хаоса и до сих пор в глубокой, извините, заднице. В общем, принимали бы они иммигрантов, я бы, может, тряхнул стариной, послал куда подальше все наши неурядицы, и даже выучил бы исландский язык. Чтобы понять, что он из себя представляет, вспомните название знаменитого вулкана, которое я сейчас попытаюсь прочитать с бумаги и выговорить по слогам – Эйяфьядлайёкюдль».

Неслыханной сложности слово замутило головы мужиков, но диктор не останавливался:

«Вот что произошло после банковского и биржевого коллапса. Там собрался народ, благо всё население составляет каких-нибудь несчастных триста тысяч, а несколько главных банкирских семей накануне сбежали и мутить воду стало некому. На сходе решили – пусть по долгам отвечают те банкиры, которые их наделали, и послали лесом Международный Валютный Фонд, Евросоюз и Англию. Сказали – ни копейки по банкирским долгам платить не будем, ловите банкиров и разбирайтесь с ними, как хотите».

В рупорах послышался звук переливающейся жидкости. Они минуту молчали, затем заговорили. Голос Шарыгина ещё немного изменился.

«Англия недолго побухтела, даже поугрожала военными кораблями, но смирилась, поняв, что ничего с этих исландских мужиков не получить, разве что пускать морскую пехоту по домам карманы выворачивать. МВФ и Евросоюз сделали хорошую мину при плохой игре и притворились, что ничего особенного не произошло. Но Исландия резко исчезла как тема из западной прессы. Дальше они по жребию выбрали человек тридцать и посадили писать изменения к конституции и банковским законам, призвав в помощь консультантов. Полученный документ вывесили в интернете, затем всем населением обсуждали и правили, пока большинство его не одобрило. И, что самое странное, победили! Ваше здоровье!».

В громкоговорителях зазвенело стекло, забулькала жидкость и запела Олоф Арналдс. После неё вернулся размягчающийся с каждым словом голос Шарыгина:

«Сейчас, дорогие радиослушатели, вы скажете – а нам какое дело? И будете правы, так как у варягов это получилось исключительно из-за того, что они отбросили весь мировой экономический и политический опыт. Но почему у нас не может случиться того, что у кого-то уже произошло? Прошу обратить внимание на главное: первое делом эти исландцы выгнали своих гавномутов вместе со всеми их идеями и проектами. Не поверите, но мэром Рейкьявика они избрали комика с местного телевидения, который научился читать в четырнадцать лет, а порядок месяцев в году освоил только к шестнадцатилетию, – слово «шестнадцатилетию» у Вита правильно выговорилось лишь с третьей попытки: – Следует вывод, что этим миром может править кто угодно. Хуже того, что имеем, всё равно не будет!».

Диктор взял передышку. В рупорах взвыла Бьорк. Отдышавшись, Вит продолжил:

«Получается, смело можно всех послать и ничего не бояться. Власть не должна планировать войны, особенно, если у неё один штаб на два противоборствующих государства. Её задача – новые карусели в парках ставить. Господа президенты, цари, короли и прочие шейхи, мы устали от подвигов и великих свершений, дайте пожить по-человечески. Соберите всех героев планеты и отправьте их в специально отведённое место, к едрёной фене, от нас подальше. Не нужно пушками помогать заграничным братьям, выслушав по телевизору просьбу о помощи собственного сочинения, потому что трудно представить хоть одного мирного человека, который нуждается в артиллерийской помощи в виде снарядов на свою голову. Как бы вы сейчас ни тужились, ваше время на исходе. Доворовывайте последнее и ищите место, где можно будет успокоиться на мешках с золотом. Хрен с вами, берите сколько унесёте, и оставьте нас в покое. Недра не стырите, так что мы себе ещё нароем. Мы намерены жить!» – последнее слово вылетело из громкоговорителей и повисло в воздухе.

 

- Во Вит жжёт! – сказал Пётр Полещук мужикам в ущелье Андруховича.

- Миропомазанникам многая лета и пу-ути счастлива-аго… – стоя возле церкви в деревне Каменка, пропел отец Андрей Выжиковский прихожанам. Затем добавил тем же песенно-молитвенным тоном: – И старым, и новым, и нашим, и не нашим, и Великая, и Малая, и Белая, и Соединенная, и Остро-овна-ая.

- Опять гавкалку включил, значит, пора войска выглядывать, – недобро предсказал Олег Ефремов в Медвежьей пади.

- Не особо умного в президенты выбрали? Спасибо, нам не надо. Такие уже были – не понравилось, – поддержал токаря Михаил Чернов.

- А по-моему, он дело говорит, уж больно наша заваруха подозрительна. Знать бы с чего начать?.. – задумался Юрий Фролов.

- Не, мужики, не получится, многовато нас на Руси, не договоримся, – вздохнул Влас Агеев.

- Но и так жить обрыдло, – поставил точку Иван Коржаков.

Мужики и бабы по всей долине отвернулись от умолкнувших рупоров, но те внезапно ожили. Голос Шарыгина в них заплетался. «Не менее трёх стаканов, и без меня…», – подумал Коржаков, подняв голову к беспорядочно вылетающим словам:

«Для этого следует научиться думать своими мозгами, чего вы категорически не умеете. Скажите, почему при распаде Союза без малейшего сопротивления отпустили полтора десятка богатейших республик, а за какую-то Чечню, где одни голые камни, уже пятнадцать лет воюем? Из-за трубы? Да эту трубу в две недели через Дагестан пустить можно. Воюем, потому что только война ещё хоть как-то может удержать вас в куче. Блин, кому я это говорю – людям, которые всё видят, и упорно не верят собственным глазам. Идиоты! Если на выезде любого из вас спросить, что здесь происходит, вы не признаетесь, что просто сидите в лесу и самогон хлещете, и не расскажете о том, как театрально всё начиналось. Нет! Вы приметесь повторять услышанное от посторонних людей об Иване Смирнове, прищепских баррикадах, вээсовцах, блокпостах и убитых под администрацией борцах за демократию, словно всё видели воочию. И сделаете это с одной единственной целью – предстать участниками событий, а не слепыми овцами, каковыми являетесь. Не понимая, что это подло по отношению к себе самим и всему человечеству. Дебилы! Нет никакого противостояния. В нашей сельской администрации сидели не отважные борцы за свободу и демократию, а Болек с Лёлеком, которых вы все знаете и можете оценить по достоинству. Есть одна шайка, которая разделилась на два отряда и мочит вас из-за углов для некой нахер не нужной цели. Видели бы вы себя со стороны… Напрягите куриные мозги, в конце концов. Напрягите! Поймите, что исландцам это удалось исключительно потому что они вдруг на удивление всей планете начали думать. Думать, ети его мать!».

 Вит умолк, из рупора раздались булькающие звуки.

- Исландцам это удалось, потому что они могли собраться и поговорить, – ответил микрофону Чернов. – А здесь…

Не дав столяру закончить мысль, громкоговорители снова заговорили:

 «Мне интересно – вы действительно верите, что где-то наверху сидит человек, который вас, убогих, любит всей своей административной душой? Поймите, на вас всем пофиг! А вам должно быть по барабану, кто там сейчас у власти, потому что она для вас всего лишь звук из радиоприёмника. Вас научили думать, что их нужно защищать ценой собственной жизни. Здесь и другое: какой-нибудь немец или француз у нас при власти всё-таки лучше родного беззастенчивого ворья, для которого вы – не просто мельче мусора, оно само – из вас, значит имеет потребность обрубить позорные в его понимании деревенско-пролетарские корни. Вот и рубит… Думаете, почему заграницей они так стараются избавиться от русского акцента? Эх вы… Поймите, человечество движется по пути добра, оставляя зло в прошлом. Средневековье – тьма, цивилизация – свет. И от этого не отвертишься, что бы вам ни говорили удельные князьки и тираны на троне. Если добро способно убивать людей, значит оно поддельное. Поддельное, ети вашу мать! А вы по своей дремучей дурости играете на его стороне, не осознавая смертный грех, и продолжаете, как ни в чём не бывало, иконам поклоны класть», – голос Вит умолк, в рупорах послышался звук выпавшего из рук микрофона.

- Вишь оно как. Ругается, а что делать не говорит, – сказал Влас Агеев.

- Не, ну ты точно – дебил! – выругался Ефремов. – Что делать ясно сказано – начинать думать.

- Он не сказал – «делать».

- Думать – оно и есть.

- Херня какая-то.

Услышав бульканье в громкоговорителе, Коржаков направился к Шарыгину. Войдя в провонявшую самогоном комнату, нашёл его лежащим на кровати без чувств. На столе стояла пустая четверть, рядом – опрокинутый стакан. Следов закуски Иван не заметил.

 

* * *

Движение автобусов через линию фронта было запрещено и направляющийся из области в скит Дмитрий Сирин, сидя на заднем сидении попутной машины, дожидался очереди на Прищепскую таможню. Продвигались медленно. Каждый раз проезжали всего несколько метров и замирали на полчаса. Рядом с очередью легковушек стояла ещё более длинная очередь из большегрузных автомобилей. Мимо очередей то и дело ездили тяжело нагруженные строительными материалами грузовики. По обе стороны дороги тянулись противотанковые рвы, на равном расстоянии утолщавшиеся грыжами зарытых по стволы танков и бронемашин.

Через несколько часов увидели первый контрольный пост на въезде. Сирин обратил внимание на невероятное действие: автомобили с Большой земли через две таможни возили стройматериалы в стан врага для строительства оборонительных сооружений против предполагаемой атаки своих же войск.

- Это что такое? – спросил он у попутчиков.

- Обычное дело, – ответил бывалый мужик из прищепских жителей, – давно уже так. У ВССФ нет своих материалов, вот и возят из области.

- Как возят из области, если они против этой области воевать собрались?! Получается, центральная власть сама против себя укрепления строит? Выходит, все заодно? – ужаснулся Сирин.

- Ты с ума сошёл? – посмотрел на него как на душевнобольного мужик. – Слыхал, что вээсовцы о правительстве в телевизоре говорят? Такое не прощается.

- Говорят-то говорят, а как быть с этим? – указал Дмитрий на движущийся в сторону противника очередной нагруженный асфальтом самосвал.

- Не знаю. В интернете читал…

Мужик пустился в длинный пересказ статей из разных источников. Из рассказа следовал вывод о полной непримиримости повстанцев с властью.

- Всё, что ты сказал, однобоко и ангажировано, – забыв с кем говорит, заметил Сирин, – авторы придерживаются той или иной стороны. Почему вот об этом там нет ни слова, – он снова указал на стройматериалы.

- Да я же сказал…

 Мужик снова заговорил, но Дмитрий остановил его:

- Лучше объясни, почему дальнобойщикам можно через новую границу ездить, а автобусам нельзя? Какая в пассажирских автобусах опасность в сравнении с длинномерами?

- Подожди, батюшка, вот я читал…

- Везде одни слушатели и читатели, – едва слышно сказал Сирин и закрыл глаза, делая вид, что засыпает.

 

После бурлящей таможни хозяйство Банника показалось оплотом мирной жизни. Снаружи к скиту, точно годовалые слонята к матери, приткнулись комбайны John Deere. Фундамент будущего дома на двух хозяев успел просесть и занять положенное на века место. «Отца Якова убили, кто теперь соседом будет?» – подумал Дмитрий и услышал голос Банника за спиной:

- Не волнуйся, был бы дом, жильцы найдутся.

- Здравствуй, старец Лука!

Обнялись.

- Вы уже и мысли читаете?

- Нет, Митя, мыслей я покамест не читаю. Просто ты думал почти вслух. Страшно через город ехать?

- Страшно.

- Убить могут?

- Конечно. Но главное даже не это. Нельзя предугадать, что им придёт в головы в следующую минуту, – вот что страшно. Страшны деяния уверовавших подлецам дураков.

- Бериславу после на кухне найдёшь, сейчас пойдём в приёмную, видишь, сколько людей собралось, – указал Лука на посетителей у ворот.

 

Войдя в комнату приёма, старец кивнул на свой стул у стола:

- Садись туда.

- Зачем?

- Садись, говорю. Будешь отвечать на вопросы и судьбы решать.

- О Господи! Старец, я не умею. Не смогу придумать, что говорить. Не обманывать же.

- Говори первое, что придёт в голову.

- За такое из семинарии выпрут.

- Не выпрут. Ещё неизвестно, где твоя главная школа – там или здесь. Семинария, она – для полномочий. Да и не узнают они.

- А исповедь, старец?…

- Исповедаются в грехах, а греха здесь нет.

- Старец…

Но Банник уже отворил окно и крикнул Овсеньеву:

- Сеня, заводи, – затем ухмыльнулся и сказал Сирину: – Веришь, наваждение какое-то, не могу его иначе как Сеней назвать.

- Какая разница, если откликается?

- Да нет. Это кличка, так не годится. Решено – присвою ему имя Сименон.

Дмитрий робко сел на стул, где никто кроме старца никогда не сидел. Банник притаился в углу за дверью.

- Скажешь, старец силу дал, – подсказал он напоследок.

В комнату вошли два старика.

- Нам бы старца Луку, – сказал безбородый щуплый дед.

- Сегодня приём веду я, – ответил Сирин.

- Молод ишшо. Старца бы… – попросил второй старик – бородатый с залысинами.

- Имею право. Старец силу дал.

Деды переглянулись.

- Садитесь и рассказывайте, – подбодрил их Дмитрий.

Устроившись на топчане, старики заговорили:

- Значит, вот какое дело, – начал безбородый, – бабка Дорка, не к ночи будь помянута, сказала, что мы оба умрём в один год с Сорочаном.

- Ещё лет двадцать назад, – добавил бородатый.

- Умрёте двадцать лет назад? – не понял Сирин.

- Двадцать лет назад сказала, – объяснил безбородый.

- Ну и что?

- Ничего. Только Сорочан в этом году на третий спас преставился.

Вдруг Дмитрий уверенно сказал:

- Соврала Дорка. Дальше жизни её сила не действует. Ваша пора ещё не пришла. Уйдёте действительно в один год, ещё не скоро.

Дмитрий обратился к безбородому деду:

- Когда его отнесут, – кивнул в сторону бородатого, – начинай собираться, через пару месяцев встретитесь. Могу сказать больше, но вы подумайте, нужно ли вам знать срок?

- Не нужно, – ответил бородатый старик, – хотели узнать, готовить ли ямы пока не замёрзло или обождать. Теперь знаем. Только и всего.

- У тебя и благословение просить? – посмотрел Дмитрию в глаза безбородый.

За спинами стариков раздался голос Банника:

- Ко мне идите.

Приняв благословение, они поблагодарили и вышли.

- Ты как? – спросил Лука.

- Не знаю, – зачарованно ответил Дмитрий, – страшновато. Старец, я им сейчас соврал?

- Нет. Оба проживут ещё по десять лет и умрут в один год. Всё, как сказано. Бородатый – первым. Через положенный срок сможешь проверить, потому как первое пророчество забыть не получится.

Сирин задумался.

- Этого не может быть, – после длительной паузы сказал он.

- Ещё как может. Мир переполнен чудесами, – улыбнулся Банник.

- Продолжать? – уже весело спросил Дмитрий.

Лука засмеялся.

- Разошёлся, старец Дмитрий… Нет, Митя, достаточно на первый раз. Мне важно было знать на что ты годен. Мечтал Велесова вместо себя… если что…

- Почему решили не его?

- Потому что тебя, – Банник стал серьёзным. – Ничего такого не думай, он сам отказался. У нашего брата Николая иное предназначение.

- Мне можно отказаться?

- Нельзя. Думаешь, зря тебя в наш скит за столько вёрст привело? Иди, зови следующего и не возвращайся. Пока я жив, твоё место не в этой комнате. Не сомневайся, ещё не одну смерть предскажешь. И отведёшь. И не ты один. После меня вас трое таких здесь будет.

 

Удивив старца, в комнату приёма вошла незнакомая городская женщина средних лет: незнакомцев издалека в этой комнате не было давно.

- Что привело? – спросил Лука.

- Кручина, старец. Свёкор умер. За ним – муж через месяц от рака. После него – старший сын на машине насмерть разбился. Что делать? – женщина опустила взгляд и не сдержалась, заплакала.

Банник встал, возложил левую руку ей на голову, долго стоял без движений.

- Их свёкор к себе забрал, такое случается. И твоя соседка слева с родинкой на щеке «помогла». Приедешь домой, под вешалкой в коридоре найди обломок старого кужеля с волосами и иголками, и выбрось.

- Ночью на перекрёстке?

- Нет. Просто из дома подальше. Затем повези батюшку из ближайшей церкви на могилу свёкра, пусть сделает, что положено, он знает. За двух младших сыновей не бойся, если выполнишь мой наказ, им ничего не грозит. Вижу почти тысячу вёрст преодолела. Как же это ты в такую-то даль отважилась? Ведь стреляют здесь.

- За детей и не на такое пойдёшь…

- Так рядом бы кого нашла.

- Нету у нас.

Банник положил ей на голову вторую руку.

- Есть один.

- Кто, старец?

- Не ведаю. Сама найдёшь.

- Да искала я. Ты рассуди, не от хорошей же жизни я столько ехала, да на таможнях стояла.

- Говорю, найдёшь, значит найдёшь. Зови следующего.

 

Вошёл Пётр Полещук.

- Здравствуй, старец Лука.

- Здоров будь, Петя.

- Старец, как бы мне какую охрану к избе пристроить? А то ведь пропадёт изба вместе со всеми новыми постройками.

- Мухтара что ли просишь?

- Вам смешно. Оберег какой или ладанку…

- И не лень тебе было из Праворожья за подобной мелочью тащиться?

- Это не мелочь.

- Мелочь, Петя, мелочь… Всё, что человеку нужно, находится внутри него. Обереги тоже. Ладанки – всего лишь образец народного творчества, не больше. Дождись конца приёма, мы с тобой пообедаем и можешь смело уезжать. Ничего плохого с твоим подворьем не случится. А то у меня поживи денёк-другой?

- Время не то, семья не отпускает.

 

За обедом Банник подробно расспрашивал Полещука о малокорюковских новостях.

- Да какие у нас новости, – усердно работая ложкой, говорил Пётр. – Десантники на парашютах прилетали, потом из «Градов» лес расстреливали, Ивана Смирнова перезахоронили…

- Перезахоронили, говоришь?

- Ну да.

- И что же, был там покойник?

- Почему был? Есть. Лежит себе в гробу, как положено.

Лука тяжело вздохнул:

- Нужно будет наведаться, посмотреть, что оно за Иван такой. Подобных грехов мир не видел.

- Мир всякое видел, – возразил Пётр.

- Ну, Малые Корюки.

- Это – да.

- А что Шарыгин?

- Плохо с Витом. Пьёт.

Старец снова вздохнул.

- Не выдерживает знания. Тяжела его ноша. Ох, тяжела…

- Словно наша легче…

- Не сравнивай, Петя. Вы своими жизнями рискуете, а он мало того что своей, так ещё и вашими.

 

* * *

Над Медвежьей падью вился дым из множества дымоходов – пришла пора хранить тепло. Шалаши, палатки и другие временные постройки исчезли из лагеря, каждая семья соорудила более приспособленное к зимовке жильё.

 Шарыгин лежал в своей комнате. После установки радиостанции Фролов и вдовые старики построили себе избёнку в одно бревно, установили буржуйку и перебрались туда.

За окном послышался звук заведённого электродвигателя. Вскоре в комнату вошли Коржаков и Ефремов.

- Трансляции сегодня не будет. Зачем завели движок? – увидев их на пороге, спросил Вит.

- Таких передач, как об Исландии, ещё три, и нас всем миром на «дурочку» отвезут, а тебя в элтэпэ, – улыбнулся Иван, присаживаясь на кровать.

- Олег, ты хоть понял, почему у Исландии получилось всех послать?

- Потому что разом собрались? – попытался угадать Иван.

- Нет. Настоящая причина в бедности. Страны без полезных ископаемых не интересны сильным мира сего. Будь там то, что на Ближнем Востоке…

- Да ну их. Давай новости посмотрим, – предложил Олег.

- Так сигнала уже третий день нет. Может, со спутником что? – соврал Шарыгин.

Токарь скоробился, словно от кислицы:

- Вит, кончай эти свои заморочки. Всё у тебя есть. Просто боишься нам новости показывать. Не боись, нас напугать уже трудно.

- Включи, – только и сказал Иван.

Вит открыл ноутбук.

- Что будем смотреть?

- Давай о Прищепах, – попросил Ефремов.

На экране перед развороченным блиндажом лежали убитые солдаты. Мужчина в окровавленном медицинском халате поверх военной формы устало указывал на них:

- Уходя, прикладами добивают раненых. Видимо получили такой приказ. Ведь что делают: повадились стрелять по мирным жителям. Специально выцеливают ещё не сгоревшие дома и бьют прямой наводкой. Вээсовцы за последние сутки девятнадцать раз нарушали перемирие.

Камера прошлась по полю, остановилась на далёкой лесополосе, показала бойцов на привале.

- Это за Прищепами в ту сторону? – спросил Коржаков.

- А я откуда знаю? – резонно ответил Шарыгин.

- А ну переключи, – попросил Ефремов.

Вит послушно сменил картинку.

В длинном кабинете у Т-образного стола сидели чиновники. Над ними нависал увешанный гранатами и тесаками толстый свирепый мужик с Калашниковым в правой руке. Левой рукой он не очень сильно стучал головой о стол ближайшего представителя власти. Мужик кричал диким голосом:

- Волки позорные! Сукой буду, если кишки на штык не намотаю, кто взятку возьмёт! – он сильнее ткнул испуганного чиновника лицом в поверхность стола: – Ты мине слободу дай! Баян не киксует, падлы!

- Это что за опереточный герой? – прыснул смехом Шарыгин.

- Баян – шесть ходок на дурочку, после того, как в драке по башке ломом съездили, – серьёзно ответил Иван, – а начальники точно не наши, наших всех знаю. Переключай.

На экране перед развороченным блиндажом снова лежали те же убитые солдаты. Но другой мужчина в окровавленном медицинском халате поверх военной формы с розовой лентой устало указывал на них:

- Сволочи, добивают раненых, видать, получили приказ. Бьют минами по домам мирного населения. Невзирая на перемирие, каратели сорок пять раз нарушили границы суверенной ВССФ боевыми вылазками. В деревне Малые Корюки не осталось ни одной целой избы.

- Переключай, – безнадёжно махнул рукой Ефремов.

В следующем сюжете добрая благообразная старушка говорила, превозмогая рыдания.

- Всех!.. Всех убили! Детей, внуков, соседей. Мужики в окопах как один полегли. И похоронить некому – я осталась, да ещё две бабы. С нас… с нас началось, вот и мстят. Пропали Малые Корюки, ох, пропали…

На экране сменилась картинка. В этот раз показывали бой между двумя линиями окопов. Камера приблизилась и выхватила из суматохи крупный план на яростно воюющих Коржакова и Ефремова. Внимание зрителей акцентировалось на розовых опознавательных знаках.

Следующий кадр поймал увлечённого боем Петра Полещука в окопе с противоположной стороны, за которым, стреляя из пушек и пулемётов, на подмогу воюющим спешили тяжёлые танки. На папахе Петра была красная лента. В стороне бравый боец, взяв ПЗРК на плечо, выстрелил в воздух, а его товарищ радостно запрыгал, указывая на небо, где, падая, оставлял дымный шлейф сбитый самолёт. Стрелявший тоже запрыгал и прокричал: «Горишь! Горишь, сволочь!». В кадре, где производился выстрел, было раннее утро, самолёт падал через несколько секунд, но – явно пополудни.

Последним дали вид на выкорчеванный после сражения лес, где посреди разбомблённой поляны там и сям валялись разорванные в клочья трупы.

- На их месте могли быть мы, – толкнул Иван Вита в бок, напоминая о подслушанном разговоре.

- Понятно, – не пожелал тот развивать тему.

- Скажите пожалуйста… вон как наловчились! – ухмыльнулся токарь-полевой командир. – Самолёты горят, танки палят, мы убитые лежим. А дураки на всё это любуются.

- Техника… – согласился директор «Сибирь-Развития».

- Интересно, а трупы из первого кино тоже ненастоящие или?.. – спросил Ефремов.

- Здесь не угадаешь, – проговорил Шарыгин, – впрочем, трупы везде настоящие. Счастье, что не наши.

- Вит, ты мужик городской, скажи, они этот сценарий на обе стороны один пишут? – спросил Коржаков.

- Выходит, что так, – согласился Шарыгин. – Знаете, а ведь оно и неплохо.

- Ты это о чём? – оторвался от экрана Ефремов.

- В данное время мы числимся погибшими. Наших Малых Корюк по-ихнему тоже нет…

- А они есть? – осенила страшная догадка Ивана.

- Ты ненормальный? – как на больного посмотрел Олег. – Будто не видел, как я три часа назад в деревню мужиков за буржуйками посылал, только вернулись – целая стоит. Конечно, если не считать тех пяти домов, что от самолётика…

- Ну да, ну да, я как-то не подумал, эти передачи кому хош голову задурят.

- Так вот, – продолжал Шарыгин, – если нас нет, то и бояться нам нечего. Не знаю, как на том свете, на этом мёртвым нечего опасаться.

- Те, что к окопам прилетали, знают, как оно на самом деле, – не согласился Коржаков.

- А то им не один хрен… – сказал начинающий умнеть Ефремов, и добавил: – А включи-ка ты нам заграницу, хоть на людей посмотрим.

На экране плескалось море. Изумрудные волны накатывали на берег и уходили, оставив на песке больших крабов, над которым кружили чайки. Прибрежные особняки тонули в тропической зелени. Красивые девушки в купальниках из шезлонгов улыбались загорелым юношам с коктейлями в руках. Затем дали вид на большой дом, где под звон хрусталя на фоне флагов Кубы и Соединённых Штатов важный худощавый негр и пожилой морщинистый креол пожимали руки над папкой подписанного меморандума.

- Даже так… – задумчиво сказал Вит.

- Как? – не понял Олег.

- Занятно. Очень занятно. Так занятно, что я и подумать не мог. Видите, чего наши Корюки в мире понаделали?

 

Ефремов закрыл ноутбук.

- Вот и началось, – сказал он.

- Что началось, – не понял Коржаков.

- Разрыв, – важно сообщил токарь.

- Это ты о чём? – не вспомнил давний разговор Вит.

Ефремов встал и принял важный вид.

- «Пробил час, когда объявят глашатаи всенародно!». На земле ничего, кроме брехни, не осталось! Значит, наступило время вернуться правде.

- Ну и как ты к ней вернёшься? – иронично поинтересовался Иван.

- Почему я? Все придём. Ложь уже лет семьсот как правит, но полностью оторваться до последнего времени не могла – правда увязывалась за ней, и они смешивались. Сейчас она исчезла полностью. Значит, пусть кривда уходит к ним, а мы здесь с истиной останемся и заживём в новом мире. В мире правды и справедливости.

- Окончательно мозгами тронулся, – заключил Коржаков.

- Да, Олег, здесь ты что-то непонятное говоришь, – вздохнул Вит.

Ефремов молчал и мечтательно улыбался. Глядя на эту его улыбку Иван предположил замысел и рассердился:

- Слышь, деятель, говори, что удумал. Мы здесь за людей, если забыл, в ответе.

Олег недоуменно посмотрел на него.

- Перед кем?

- Что – перед кем?

- Перед кем в ответе? Тебя даже из списков родной страны вычеркнули. Ответчик хренов.

- Перед Богом.

- А…

- Не юродствуй!

- И не думаю. Мужики, можете мне верить, можете не верить – дело ваше – только пройдёт время и вся эта фигня закончится в мировом масштабе, – продолжал пророчествовать токарь.

- Я говорю, он сошёл с ума, – всплеснул руками Иван.

- Нет, Ваня, – упорно гнул свою линию Олег, – сойти с того, чего отродясь не бывало, нельзя.

- Да что делать-то? – совсем уже вспылил Коржаков.

- Пока не знаю, – честно ответил Ефремов, – но предчувствую – наступает время правды.

- Идиот!

- Ещё чуть-чуть осталось. Самая малость.

- Да до чего же?

- Он меня называет идиотом… До торжества справедливости.

- Ну а делать-то что?

- Не догадываешься?

- Нет.

- А я сегодня понял: начинать жить без брехни. Просто, как божий день.

- И всё?!

- Да, всё. С сегодняшнего дня, даже на вопрос – «Как самочувствие?», я буду отвечать святую истинную правду. Только её.

- И изменишь мир?

- Обязательно.

- В одиночку?

- Ну кто-то же должен начать?

Вит молча смотрел на мужиков.

 

В коридоре послышались звуки шаркающих шагов. Вошёл Михаил Чернов.

- Дед, – обрадовался Ефремов, – ты согласен говорить только правду?

- Согласен. Могу прям щас сказать.

- Говори.

- Вот ты, к примеру, дурак и пустозвон бездетный. Потому что главное для тебя – сутками под токаркой язык о прохожих чесать, в деревне, где все люди работают от зари до зари. Это так или нет?

- Видел бы ты сейчас, что мы… – обижено кивнул токарь на ноутбук.

- Что мне смотреть? России нужна не твоя болтовня, а государь император, вот и вся правда. Нашли занятие – с взятками бороться, не подумав, что у нас всё на них держится.

Коржаков иронично посмотрел на Столяра.

- Ещё один со своей идеей пришёл…

В разговор вмешался Шарыгин.

- Мужики, а ведь дед прав: зачем бороться с мздоимством в краю, где от него имеет доход половина населения? Бедности ради?

- Вот это высказался, – удивился Ефремов.

- Нет, ты подумай: если общество разделилось пятьдесят на пятьдесят, то это не борьба с взятками, но противостояние стенка на стенку на равных условиях, – продолжал Вит.

Деревянных дел мастер не смог сменить тему правды и снова обратился к Ефремову:

- А нестоящая правда в том, что когда били инспекторов, ты громче всех орал, да над ними с палкой первым встал, и уже тогда думал, что прав на все сто процентов. Сейчас у тебя появилась новая затея, и опять ты уверен, что правда – именно то и есть, что тебе в мозги ударило. Через время тебя третья правда окрылит и снова нас за собой позовёшь, не понимая, что каждый раз твои правды рождаются от чьих-то разговоров или телепередач. Вспомни, не Вит ли тебя тогда на инспекторов натравил?

Ефремов обиделся:

- По-твоему, следовало крышу от инспекторов принять?

- Нужно было просто зарегистрировать приём старцевых прихожан за деньги и всё. А ты целую революцию устроил.

- Михаил Иванович, – сказал Шарыгин, – ты Олега не вини. В момент, когда в деревню приехали налоговые инспекторы, смуту уже нельзя было предотвратить. Они так и так на мордобитие раскрутились бы. Вас целый год изучали каждого в отдельности, учитывая особенности характеров и степень потенциального экстремизма. Начальная точка цветной революции – это примерно, как нажатие красной кнопки у главы государства – нажимают только тогда, когда полностью уверены в результате. Знаешь, с чего в Прищепах началось?

- С чего ещё? Понятное дело – с нас и началось. С нашего бунта и прочих «славных дел», вроде захвата сельсовета да побитых кержаков, – неуверенно ответил Чернов.

- Неправильно. У них началось с того, что все телеканалы и интернет-сайты принялись поднимать народ на цветную революцию, в первую очередь призывами о борьбе с коррупцией и свержению власти, конечно, отталкиваясь от нашей истории с налоговиками. Заметь, главную роль тогда сыграла пресса, которая принадлежала действующей власти.

Чернов удивился:

- Что же это они сами себя свергать звали?

- Точно! Двое суток работали над сбором народа на площадь, затем дружно возвратили себе обычные роли: власть – против бунта, оппозиция – против власти. Поразительно, что ни один из простых людей не обратил внимания на эту неожиданную смену направления на родном телевидении. По реакции на новости мы находимся на уровне стран, даже не третьего, уж не знаю какого мира. А известно тебе, что по ту сторону Прищеп в момент начала смуты сёла практически опустели?

- Как?

- Просто. Все взрослые люди кинулось лёгкую деньгу зашибать. Их на маршрутках свозили на площадь и каждому платили по пятьдесят долларов в сутки. В современном мире революции сами по себе не начинаются, и по деньгам очень дорого стоят. Вот только, сначала деньги платили, а потом убивать принялись. А сёла, где народ подзаработать решил, сейчас все до единого в руинах стоят. Не веришь, попроси Ивана, пусть тебя на ту сторону района свозит, посмотришь. Если человек сегодня на выборах бандиту за пакет гречихи свой голос продал, значит завтра он обязательно за этот пакет отдаст всё своё имущество, потому как бандиты ничего даром не дают. Продажу голосов избирателями я бы сравнил с предательством Родины. Вот так бы и сказал виновнику – «Ты, сволочь, Родину нынче продал!».

- Видишь, Михал Иваныч, что оно на самом-то деле, а ты меня винишь, – сказал Ефремов после того, как Вит умолк.

- А ты весь из себя невиноватый?! Правды он, видите ли, захотел… А ну включите мне эту тарахтелку, – Чернов указал на ноутбук.

Вит открыл его.

- Что хочешь?

- Включи, как в других странах на нас смотрят.

Вит набрал Евроньюс и повернул экран к мастеру.

На фоне пикетов у российских посольств в разных странах мира, где люди держали плакаты с призывами не вмешиваться в прищепские революционные дела, говорила красивая женщина-диктор с характерным аравийским лицом.

- А баба-то из цыган, – заметил Коржаков.

- Нет. Это арабская внешность, – возразил Вит.

- К экономическим санкциям против Российской Федерации присоединилась Австралия, – сообщила диктор. – На саммите G-7 будет рассмотрен вопрос об отключении России от системы SWIFT.

- Ё-моё, что же оно будет?! – делано испугался Чернов.

- Хана! Теперь мы здесь посреди тайги без Свифта точно пропадём! – рассмеялся Коржаков.

- Да ещё и на зиму, – изнемогал в припадке хохота Ефремов.

- Умру и Свифта этого не увижу, – частым старческим хихиканьем присоединился к ним Чернов.

Вит, понимая, что во избежание нервного срыва мужикам следует высмеяться, сам даже не улыбнулся. Выждав, сказал:

- Смейтесь, смейтесь… Думаете, почему эту розовую банду до сих пор не разогнали? Именно из-за санкций.

- Нам они, что зайцу стоп-сигнал, – сквозь смех едва выговорил Чернов.

- Ты, Вит, определись, – сказал Коржаков, – то соснам рассказываешь, что мы здесь весь мир помогаем дурить непонятной целью, то за санкции переживаешь. Неувязка.

- Трудно определиться, – вздохнул Шарыгин, – это только вы считаете, что я всё знаю. Посмеялись, и будет. Расходитесь. А ты, Иван, задержись на минуту.

Ефремов помог Чернову выйти из комнаты.

 

Вит спросил Коржакова:

- У нас всё оружие отечественного производства?

- Стрелковое, кажется, всё, но есть пара Стингеров.

- Где бы найти несколько этикеток «Made in USA»?

- Зачем тебе?

- Надо, Ваня, надо.

- Делов-то. С какой-нибудь стиральной машинки содрать, – Коржаков огляделся по сторонам в поиске подходящего изделия.

Шарыгин с сожалением посмотрел на него.

- Ну давай – сдирай.

Иван остался на месте. Вит указал на ноутбук:

- Корейский. Телевизор в ящике – тайванский. Электродвигатели – китайские. Бытовая техника – чья хочешь, но не штатовская. Из одежды хоть бы какие джинсы и нашлись, лейбл нам не подойдёт. Ваня, Америка давным-давно ничего не производит на экспорт, лишь делают вид, что работают. Видел, как они рыбу, поймав, сразу отпускают? – то же самое: делают вид что ловят, да ещё и нас учат понты колотить. Америка снова всех опережает, уходя в развитие новых технологий, бытовуха ей давно не интересна.

Иван не проникся.

- Хрен с ней, с Америкой. Этикетки тебе зачем? – снова спросил он.

- Смотри. Сейчас нас считают убитыми. Так?

- Ну да.

- Я вот что подумал: в один нехороший день приедут особо дотошные журналисты из заграницы и не станут отсиживаться, как обычно, в области, да материалы оттуда строчить, а сунутся к нам в деревню. В этом случае нашим тут же придёт в голову предъявить им доказательства. Ведь запросто убить могут.

Коржаков согласно кивнул головой.

- Нужно их опередить, – продолжал Шарыгин.

- Как? – заинтересовался Иван.

- Заявить, что мы живы и оказываем сопротивление.

- Какое сопротивление? Мы на весь мир объявлены фашистами.

- Ну и что? У них всё шито белыми нитками. Будем указывать на себя, как на противников фашизма. Понял?

- Не знаю. Мою морду даже по телеку показали.

- Не важно. Сейчас постоянно используются одинаковые сюжеты для передач противной направленности. Завтра рано утром собери Фролова, Агеева, Болека с Лёлеком и других мужиков, что в заварухе засветились.

- А Олега?

- Ефремова не стоит. И Чернов ещё не настолько здоров. Их засветим в списках.

- Что будем делать?

- Поедем в ущелье Андруховича.

- Зачем?

- Позже разберёшься. «Стингеры» где?

- У них. К нам «Иглы» попали.

- Это хорошо – поедем налегке. Но «Калаши» возьмите.

 

* * *

Чуть ниже каменистого пика Правого Рога деревья стояли голыми. Снега не было, но осень успела передать власть над Междурожьем очередной зиме.

Переминаясь с ноги на ногу, Кривонос с Вязовым встречали гостей на дальних подступах к лагерю.

- Вы и живёте тут? – весело спросил Юрий Фролов.

- Прекратить шутки! – скомандовал майор.

Коржаков осуждающе посмотрел на него:

- А смех тебе чем не угодил?

- Военное время! – отчеканил Вязовой.

Шарыгин отправил мужиков в лагерь, остался с председателем и участковым.

- Хорошие новости, товарищи руководители, – сказал он, – из ставки поступило распоряжение о создании партизанского отряда имени Георгия Димитрова.

- Почему Димитрова? – спросил Кривонос.

- Не знаю. Им виднее. Думаю, будем работать с болгарскими товарищами. Будь моя воля, назвал бы именем Гаврилы Принципа или Луция Нерона. Лошадей в лагере много?

- С полсотни точно наберётся, – ответил председатель.

- Личному составу немедленно снять нововведённые опознавательные знаки, нашить привычные алые ленты на шапки и получить оружие. Бойцов с Медвежьей пади обеспечить лошадьми. Выступаем в конном строю!

- В чужие руки наши бабы коней, пожалуй, не дадут, – засомневался председатель.

- Будем изымать на нужды армии по законам военного времени, – строго сказал участковый, – распустились на вольных хлебах!

Вит улыбнулся:

- Скажите бабам, пусть не волнуются, партизанский отряд к вечеру будет дома.

 

Через час из лагеря беженцев у ущелья Андруховича выехала колонна по четыре всадника в ряд. В небесах над конницей низкие облака поминутно меняли очертания. Бабы плакали, держались за стремена и махали платочками.

Ехали недолго. К окончанию первого километра Вит понял, что не рождён кавалеристом. Едва не упав головой вниз, он перевалился через седло и неуклюже спешился. Ощутив под ногами земную твердь, привязал коня к дереву, достал видеокамеру, крикнул Кривоносу:

- Николай Иванович, я сейчас уйду вперёд, а вы дождитесь команды и ведите строй, как ни в чём не бывало. Просто едьте, как ехали, – и забежал за поворот, где присел на одно колено, прицелившись объективом на дорогу.

Выполнив необходимые манипуляции с кнопками и рычажками видеокамеры, крикнул:

- Пошли!

 

Тот поворот партизаны преодолели не менее десяти раз.

Просто ехали. Ехали с песней. Трусили рысью. Скакали галопом. Стреляли на скаку из автоматов. Неслись лавой.

 Когда были исчерпаны все возможные варианты, Вит приказал нарочито небрежно бросить оружие в одну кучу, аккуратно положил наверх два «Стингера» и долго снимал в разных ракурсах.

- Всё! – наконец сообщил он. – Первая боевая вылазка закончена. Возвращаемся.

Партизаны посмотрели на него, ничему не удивились, и, не соблюдая строй, радостно поскакали в лагерь.

К вечеру Шарыгин с мужиками вернулись в Медвежью падь.

 

Дома Вит всю ночь монтировал видеосюжет и писал текст.

Утром достал телефон. Дождался ответа, быстро заговорил:

- Отсылаю материал. Не удивляйтесь, что занимаюсь самодеятельностью, кажется, работаю строго в соответствии с вашими указаниями, ориентируюсь на месте. Немедленно выложите в сеть.

После этого нажал «Enter». Открыл несколько вкладок, перешёл на нужные сайты, удовлетворённо откинулся и принялся ждать.

Через несколько часов в разделе «Восточно-Сибирская Свободная Федерация» появилась новая статья:

«ВРАГ НЕ ПРОЙДЁТ

Жители уничтоженной вээсовским отребьем деревни Малые Корюки изгнали остатки фашистов со своей земли, объединились в партизанский отряд имени Георгия Димитрова, и дали решительный отпор прищепским бандформированиям. В результате умело проведённой боевой операции освобождён важный стратегический пункт – село Старая Осота. В бою добыты трофеи в виде оружия иностранного производства, что ещё раз доказывает наличие регулярных поставок летального вооружения Восточно-Сибирской Федерации из стран НАТО.

Командир партизанского отряда Николай Кривонос в интервью нашему корреспонденту заявил, что будет продолжать сопротивление до полной победы. Начальник штаба отряда майор полиции Вячеслав Вязовой проявил себя тактически грамотным командиром.

В боях за Старую Осоту особо отличились: командир взвода разведки Иван Коржаков, партизаны Пётр Полещук, Влас Агеев, Юрий Фролов, ветеран-подрывник Михаил Чернов и другие».

 

Под статьёй были размещены фотографии и видеоролик. Партизаны скакали на врага стремительной конной лавиной, а после победно стояли над грудой трофейного оружия с двумя «Стингерами» наверху.

Вит долго смотрел на статью. Затем обновил страницу и увидел, что она дополнилась фотографией четырёх вооружённых мужиков в изодранном камуфляже с нашивками в виде испанского флага на рукавах. Под фотографией был размещён текст:

«Иностранцы, которые воюют на востоке Сибири в рядах партизанского отряда имени Димитрова, все чаще открывают свои лица. Список тех, кто отказался от маски, пополнили граждане Колумбии и США. И это несмотря на риск попасть под суд у себя на родине. Так, в Мадриде привлекли к ответственности пятерых испанских антифашистов. Они могут оказаться в тюрьме, получив срок до 15 лет.

"Интернациональная бригада Карлоса Паломино" такая надпись вышита на груди у каждого испанского антифашиста. Паломино их национальный герой. Это революционер, погибший в возрасте 16 лет от рук военного нациста во времена Гражданской войны в Испании. В ту же эпоху появились интернациональные бригады, воевавшие против франкистов.

По их образу и подобию современные испанские антифашисты создали боевые отряды в Сибири. Несмотря на арест пятерых бойцов, группа Паломино продолжает действовать в тайге. Один из её участников – его позывной Диего – решился открыть своё лицо. "В Испании я был участником антифашистского движения, рассказывает он. С самого начала мы следили за тем, что происходит в Сибири. Мы не могли сидеть сложа руки, пока нацисты из ВССФ бомбили мирные города и убивали гражданское население. Мы не позволим фашизму окрепнуть. Мы будем драться"».

 

«Быстро, однако, действуют, – подумал Вит. – Жаль, что фамилии Болека и Лёлека не вспомнил».

 

* * *

Добавляя тоски в души монахов и беженцев, далеко за лесом звучала канонада. Артиллерийские раскаты были чуть слышны, но казались настолько громогласными, что на щебетанье птиц, шум обледеневшего по краям ручья у тройной скалы, шёпот листвы и прочие мирные звуки люди перестали обращать внимание.

Отец Андрей, отправив вечернюю службу, собрался было ехать, но забарахлила машина и он остался ночевать в скиту. Обычно в таких случаях каменскому батюшке стелили в приёмной, но в этот раз Банник пригласил его на ночлег к себе в землянку, для чего заботливый Овсеньев приволок раскладушку и матрас.

В землянке Луки отец Андрей никогда не был. Увидев неканоническую икону, он не задумывался и сообщил:

- Георгий Победоносец.

Банник удивлённо присмотрелся к произведению собственных рук.

- Точно?

- Старец Лука…

- Я думал – Сын Божий.

- Нет, старец, это – Георгий. Фрагмент иконы «Дева Мария с Младенцем» конца шестого века в Синайском монастыре Святой Екатерины. Смотри сам – точно те же лубочные черты, да и взгляд не спутаешь.

Банник опешил.

- Андрей, я слыхом о том монастыре не слыхивал.

- Может, список иконы видел?

- Да ничего я не видел. Это вообще моё первое в жизни произведение. Пытался изобразить Иисуса Христа, а оно вишь как получилось… Ты не шутишь?

- Старец…

- Слышь, она хоть православная?

- Ну вы даёте… – шестой век. Раскол только через пятьсот лет случился.

- Не подумал.

«С кем же я тогда говорю?» – подумал Лука.

Вверху за окном землянки раздался особенно громкий артиллерийский залп.

- Ах ты, Господи! Получается я его к войне изобразил? – перекрестившись, догадался Банник.

- Может и так.

- Интересно.

- С иконами временами такое происходит…

- Ну сделал, так сделал. Лучше скажи, чем твоя паства в Каменке живёт?

- А чем ей жить – войной, понятное дело.

- Что думают?

- Не понимают.

- Куда им… Здесь и я разобраться не в силах. Шарыгин пытается что-то осмыслить, но выводы разнятся. То у него чуть ли не пакт Риббентроп – Молотов, то грешит на некие противные власти силы и санкции всерьёз принимает. Видать, нашего умного Вита о планах не уведомляют.

- Ему тяжелее нашего.

- Я то же самое недавно Полещуку говорил. Кто же это всё затеял?

- Рано или поздно узнаем.

- Никогда не узнаем. Додемократизировались, идиоты проклятые. Привыкли в выходные по Парижам шастать. Парижи даром не проходят.

- Причём здесь?..

- Понимаешь, сегодня фашистами назвали жителей Прищепского района, а завтра назовут любого, кто им не понравится или где появятся их интересы. Погоди, отец Андрей, ещё услышишь о фашистах и рязанских, и смоленских. А может до того дойти, что и ленинградские фашисты объявятся, если Питер чем-нибудь не угодит. Только два главных кладбища на нашей земле, где лежат многие тысячи убитых настоящими фашистами людей, называются – Пискарёвское и Бабий Яр. Вот это – правда, а остальное такая галиматья, что нельзя понять, как народ может ей верить.

- Но ведь верит.

- От такой веры истинная вера подрывается. Я бы вот что при случае сказал президенту: если тебе Бог дал власть над такой необъятной страной, люди в любом случае будут верить во всё, что скажешь, дорожи их верой. Сам ты можешь чего-то не знать, но делай вид, что знаешь. Не умеешь – делай вид, что умеешь. Не любишь – притворись, что любишь. А то ведь сопьются и всё. Укажи цель, назначь дату – лет, эдак, через тридцать – оставь надежду дожить до неё почти каждому. Можешь даже войну с кем-нибудь затеять. Повторяю – с кем-нибудь, не со своим же народом. Потому, что простым людям лучше умереть, нежели топтать землю незнамо для чего. Они согласны жить впроголодь, жертвовать собой, но не верить власти у них нет никакой возможности. Ты их пожалей, повесь на всех углах свои портреты, с трибун на парадах не слазь, а главное – соври о будущем счастье, чтобы было к чему идти, и все сразу пойдут. А пока идут и тебя видят, будут счастливы. Стоять на месте, уж извини, люди не могут. Пойми, если главное оружие первого послевоенного периода – это атомная бомба, то в наше новое время главным оружием разрушения является народ. Такие вот боевые заряды в виде Николаев да Василиев. Не шути с ними, плохо кончится.

 

Утром Банник собрал монахов и беженцев.

- Сейчас хочу всех предупредить. Учитывая, что нам не известно, кто на кого нападает и кто от кого обороняется, с сегодняшнего дня ни один человек не имеет права покидать пределы скита без моего особого разрешения. Черта проходит в двухстах метрах по кругу за частоколом. Дальше – ни ногой. Выйти можно, нельзя будет вернуться. На призывы о вступлении в партизанские отряды и прочие войска – не реагировать. Помощь оказывать всем нуждающимся, независимо от политических взглядов. Забудьте о канонаде. Не думайте о войне. Просто продолжайте строительство Спаса На Дворах, и помните, что главное в нашей жизни – любовь к Родине. А Родина – это то, что находится вокруг нас до самой границы: поля, леса да население российских городов и весей. Любить Россию – это гордиться Кремлём и испытывать тихую грусть о русской глубинке.    

    

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Страшно то, что без страха
мне гораздо страшнее.

Роберт Рождественский

 

Глава первая

Позывной Вяз и Баян как образ революции

 

О, Великий Рыбак, почему из дня в день Ты ловишь рыбу не для того, чтобы поймать её всю? Почему призываешь избранных? Зачем оставляешь свободу выбора нам – простым людям, которые впадают в раж от самого слова «свобода», не понимая его абсурдности. Прошу, забери это наше преимущество, ведь вместе с его исчезновением исчезло бы многое, чему не следует быть в водах реки Иордан.

Художник, ты действительно веришь, что создав вторую Джоконду достигнешь того, за чем пришёл в этот мир?

Литератор, ты знаешь, что «Евгений Онегин» не принёс умиротворения в душу твоего великого предшественника и всё-таки стремишься предложить череду своих метаний людям. Задумайся – ты уверен, что знаешь правильное направление хотя бы для себя?

Влюблённый, ты создал в своём воображении образ Богородицы и не преклонился, но осмелился возжелать. Думаешь, твоё семя пригодно для всходов?

Нищий, уж кто-кто, но ты-то точно знаешь, что сто миллиардов долларов наполнят твоё жалкое существование великим смыслом, а получив их, поймёшь, что овладел пустотой, и вернёшься в люк теплотрассы к настоящей свободе.

 

Человек не способен видеть правильное направление, но осмелился создать технический навигатор, забыв, что душевный указатель пути был отпущен каждому при рождении, без инструкций к эксплуатации.

Обойдя Землю по кругу, мы не приблизимся к цели даже на миллиметр, потому что к горизонту надобно идти не в сторону, но – вверх. Именно туда, куда технический навигатор никогда не укажет.

Мы не ведаем, что сокрыто за поворотом на очередном перекрёстке, но уверенно поворачиваем и, твердя о свободе выбора, убеждаем соседей следовать за собой, стараясь оправдать собственную ошибку, не отдавая отчёта, что фраза: «Иди по моим следам!» – есть первый шаг в лишении ближнего свободы выбора.

Позабыв, что от этого отказался даже Тот, кто имеет право на всё.

Всякого человека, будь он хоть трижды мудр, ежедневно терзают те или иные мысли, главная из них часто ведёт к депрессиям.

Как сделать наши поиски светлыми и радостными, если любое прикосновение к тайне ведёт к унынию?

 Слышишь ли ты меня, Древний Философ – сапожник без сапог, перебрав все варианты, ты так и не понял, что разность течений обусловлена разностью источников, строить догадки мы можем на основании только той части мироздания, которую нам показали.

Никто не видит бытие полностью, но многие пытаются описать его, надеясь ответом на незаданный вопрос соприкоснуться с вечностью, не понимая, что используя мозг, невозможно достичь мира в душе.

Для его достижения нужно поверить чувствам.

А чувства важно узнать, ведь они всякий раз смешиваются с инстинктами, и мы перестаём бороться с порочными желаниями, как старый вол не находит силы отмахнуться от сидящих на спине слепней.

Загляните в свои мечты и скажите, что будет, если непосредственно сейчас, в сию минуту, вдруг каким-то чудом удастся достичь их реализации? Честно ответьте, не пострадают ли соседи?

Почему так часто наша милая простота граничит с идиотизмом?

Почему на вершину власти нужно карабкаться по трупам, а в результате её достигают не те, кому там следует быть?

Обидно, что новая версия прогресса предусматривает убийство не участников движения, но – зрителей, которых истребляют только для того, чтобы придать картине достоверность и подхлестнуть сомневающихся. Почему не понять, что конечный итог в сегодняшнем мире зависит не от тех, кто смотрит, но от тех, кто показывает, и пропустить промежуточный между проектом и свершением этап – итог тот же, но значительно меньше опасностей.

Ответьте, лично вы согласились бы прийти в этот мир, если бы знали о конечной цели – стать мизерным фрагментом агитплаката?

Вот и убиенные не догадывались о подобном предназначении. Они считали, что великий замысел состоит в том, чтобы намолотить больше хлеба, и просто продолжали жить в своих домах, желая счастья.

Но для того, чтобы проникся идеей некий Петя, который думал, что горе – это исчезновение из продажи королевских креветок, нужны страдания некого Васи, у которого что-то случилось с телевизором.

Иначе нельзя, потому что голос Левитана признали вредным и заменили кричалками и прыгалками, которые помогают продавать ненужные вещи испорченным людям, но не способны указать Василию правильное направление.

Сместился центр, заросли старинные усадьбы, и, словно чёрт из табакерки, выскочила новая затея – избирать правителей и тут же начинать их ненавидеть за сломавшийся на собственной кухне водопроводный кран.

А в ответ они назначают врагов из числа владельцев поломанных кранов, и воюют с ними, потому что правителям положено воевать, а бросить вызов настоящему врагу уже не получается, оттого что в последнем столетии наука убивать значительно превысила потенциал родильных домов.

Вот и получилось, что покойный Вася поплатился за то, что на него поздно обратили внимание, и не понял, где правда, за которую бить не будут.

Не понял…

Мы вообще мало что понимаем.

У каждого есть воспоминание, которое сегодня кажется счастьем, но тогда, в момент действия, мы таковым не считали, от неумения узнать его – значит, ничего и не было, иначе мы бы сразу заметили, а не оглядывались, додумывая несуществующие подробности.

Но могло быть, поверни мы на том перекрёстке в нужную сторону по зову сердца, потому что нашему сердцу точно известна правильная дорога.

 

* * *

В горах время летело так быстро, что казалось, будто волосы и ногти состригали каждый день. В скиту же от беспрерывного ожидания беды оно тянулось, словно патока за увязшей пчелой.

По случаю церковного праздника на строительстве Спаса На Дворах не работали. Беженцы, сбившись в небольшие группы, мирно беседовали, изредка даже посмеивались. Православный запрет не распространялся на мусульман. Таджики собрались в пристроенной к частоколу с внешней стороны маленькой мечети с невысоким, больше похожим на миниатюрную пожарную каланчу, деревянным минаретом.

 

Игорь Велесов, Алексей Овсеньев и Иван Игнатьев сидели на скамье под кухней, и обсуждали принесённые прищепскими посетителями байки о новой границе. Говорил Игорь:

- У людей убирают таможни, у нас строят новые – ну не идиотизм? Да и вообще, границы – это пережиток старины. На самом деле нашу планету на протяжении тысячелетий кроили сильные и безжалостные люди, создавая себе частную собственность в виде отдельных стран, а сейчас мы не можем придумать ничего лучше, чем охранять её. И конечно же, любить. Кто нынче рискнёт неверно ответить на вопрос – «Родину не любишь, падла?!»? Нам твердят о нерушимости границ и защите рубежей, но с самого первого дня своего развития наряду с разъединением у человечества чётко прослеживается цель объединения, и оно правдами и неправдами сползается в одну большую страну, вернее в отсутствие всяких стран. Все эти Чингисханы с Македонскими и Гитлеры с Наполеонами, воюя на стороне тьмы, бессознательно исполняли великий замысел Света о мире без границ, потому что по высшему замыслу именно единая планета является конечной целью. Прочь шлагбаумы! Почему я должен платить каким-то негодяям за то, что просто хожу по планете, на которую прибыл с теми же правами, что и у них. Поверхность Земли не лоскутное одеяло.

- Подожди, Игорь. По-твоему Чингисхан исполнял Божью волю? Чушь какая-то, – засомневался Алексей.

- Именно! Конечно, он не понимал, что делает, но если учесть, что границы от дьявола, их уничтожение вполне можно принять за доброе дело. Подумайте, почему каждый из нас – от последнего бомжа до Папы Римского – испытывает неудержимую страсть к расширению собственных владений? Это заложено в человеке на генном уровне. Впрочем, что ждать от мира, в котором селфи наркомана Пети вешают на одной стене с автопортретом Леонардо да Винчи?

- Куплет из другой песни, – заметил Алексей.

- Согласен. Границы здесь не при чём, – согласился Игорь.

- Тебя послушать, так окажется, что победивший Чингис построил бы царство света. Сам понял, что сказал? – возразил Иван.

- Зло не в состоянии торжествовать вечно, рано или поздно оно уступает добру. Локальное же добро не может быть полным из-за плохих соседей. Получается, если зло сотрёт границы, оно просто подготовит почву для торжества мира и справедливости. Вот и всё, – закончил Велесов и ушёл на кухню.

Игнатьев непонимающе посмотрел на Овсеньева.

- Сеня, это полный бред. Мы всегда будем такими, как сейчас или три тысячи лет назад, и только это там Наверху задумали. Будь на Земле одно голое добро, за каким хреном нас вообще сюда посылать? Мы не рай, рай где-то дальше, мы – зона особого режима, где конечная цель не исправление, но наказание. Наказание соседями. Откуда им взяться без границ?

- Соседями? – удивился Овсеньев.

- А кем ещё? В одиночной камере, кроме как молиться, и заняться-то нечем.

- Наказание за что? За то, чего не делали?

- Если попал на зону, значит было за что, даром не посадят. Паханы накосячили, к примеру. Ну, может быть, ещё и выявления ради.

- Выявления чего?

- Да добра же. Представь. Кругом одни мудаки, а ты весь из себя ангел – взяли и отправили на условно-досрочное.

- В смысле – финкой под бок?

- Ну да. Или из «Калаша» на вышке. Прилетаешь назад на Небо с отсиженными десятилетиями…

- …И давай там воду мутить?

- Конечно! После земной зоны в раю точно очень сложные отношения, народ-то насидевшийся. Тусуются ангелы, все в наколках, крутят чётки, и грехи по понятиям разгребают.

- Ну и нафига такой рай?!

- То-то и оно.

Вышедший из-за угла Банник случайно услышал окончание их беседы.

- А ну быстро подскочили и отправились камни на церковь таскать! Ишь, расселись… ангелы-архангелы…

Друзья поднялись на ноги.

- Расход по мастям и областям. Интересно, камни хоть зачтутся? – весело спросил старца Игнатьев.

- Зачтутся, если откажешься. Запомни, Ваня, не все мысли в твоей голове принадлежат тебе, – улыбнулся Лука.

- Наша цель – горизонт. Первая пятёрка, – пошла!

- Иди уже… урка с водокачки.

 

Оставшись в одиночестве, Банник некоторое время смотрел на крышу часовенки, затем, заметив проходящего мимо Хорсина, обратился к нему:

- С Лёшкой и Ванькой поговорил, теперь стою вот, думаю. Удивительное дело: взрослых легче любить группой да на расстоянии, детей же – вблизи и строго по одному. Почему, Коля?

- Странно. Никогда в голову не приходило, а ведь так и есть: один ребёнок вызывает умиление, группа юнцов за гаражами – злость. А с взрослыми ровно наоборот: как подумаешь о любви к ближним – любишь изо всех сил, пока одного отдельного вблизи не рассмотрел. Наверно, это из-за того, что взросление не добавляет человеку хороших черт, – ответил бывший участковый.

 – Думаю, наоборот – у человека с годами добавляется добра, – не согласился старец. – Может потому, что взрослые люди, как бы ни стремились подчеркнуть свою индивидуальность, всё равно в оценке со стороны являют собой общество, которое растёт и с каждым столетием становится лучше.

- А дети общество не являют? – язвительно спросил Николай. – Как загалдят, куда твоему колхозу…

- Тоже правильно. Но группа детей – это зародыш общества – Палата Лордов пять тысяч лет назад. В этом случае оно, ещё не сумев выработать аристократические черты, вполне способно топить кошек и к собачьим хвостам пустые банки привязывать. Точно, как ранние общины взрослых людей убивали всех, кто оказывался рядом. Детей, каждого в отдельности, мы любим, потому что узнаём в них себя без груза прожитых лет. Здесь группа точно не причём. Ты иди, Коля, иди…

Хорсин ушёл.

Лука осмотрел скит, остановив взор на одиноко сидящем у порога часовенки монахе Лавре.

 

В последнее время Лавр всё лучше проводил службы, но это не добавляло ему жизненных сил. Он успел выучить наизусть многие молитвы, обнаружил превосходный церковный баритон, который во время молений было слышно далеко в лесу, уже не сбиваясь, читал старославянские тексты, беспрестанно отмывал и благоустраивал часовенку… и с каждым днём всё больше замыкался в себе. Не было случая, чтобы он к кому-нибудь заговорил первым.

- Грустишь? – подойдя, спросил Банник.

- Нет, – равнодушно ответил Лавр.

Лука устроился рядом с ним.

- Что происходит?

Монах двинул плечами.

- Ничего.

- А то не вижу.

- Старец, я не ощущаю себя на правильном пути. Вы – на своём месте. Я – нет. Чему радоваться?

- Как это – чему? Жизни. Снег скоро выпадет. Канонаду сегодня не слыхать. Небо вон синее. Сосны зелёные. Мухтара бы погладил что ли…

- Радуюсь я, радуюсь, – отмахнулся Лавр, собрался было уходить, но не ушёл, посмотрел в глаза старцу и сердито спросил: – Чему радоваться? Тому, что первый день не стреляют? Или тому, что могли ещё на дороге за деревней убить ни за что ни про что, да случайно убили не меня, а Якова? Сами недавно о грехе неосмотрительности народу вещали. Почему я должен на протяжении всей своей единственной жизни постоянно рисковать ею? Как не чекисты в подъездах, так Афган. Как не бандиты за каждым углом, так Чечня с Грузией. Теперь вот цветная страсть приключилась. Это ли не тот грех, старец Лука? Ради чего всё? Ради счастья Родины? Так его не бывает завтра. Завтрашнее счастье народа придумали в целях строительства светлого сегодня для нескольких сотен сволочей из правящего звена. Не подумайте, что я сильно за жизнь держусь. Признаться, она мне порядком осточертела. Просто хочется ею распоряжаться лично.

- Лично не получится, – заметил Лука.

- Я сейчас не имею в виду Небо. О людях говорю. Вернее, о нашей стране.

Банник нахмурился.

- Значит, наша страна тебя не устраивает?

- Да. И что?

- Ничего.

- Очень не устраивает. Скажу больше. Я удивляюсь, как она может вас устраивать, если в тайгу от неё сбежали? И то – безуспешно, страна вас и здесь нашла со своей артиллерией.

- Я в тайгу не от власти сбежал. Ты грешное с праведным не путай. Может, снова Америка приснилась?

- Снова?! Уже который год постоянно снится. Это плохо?

Банник задумался и внезапно подобрел.

- Почему не уедешь? – спокойно спросил он.

- Каким образом? – возмутился Лавр. – Ни денег, ни загранпаспорта, ни знакомых по приезду. Языка, опять же, не знаю. Дальше Питера отродясь не бывал.

Банник задумался надолго. Знаменательный сон пробежал перед глазами в мельчайших подробностях.

- Знаешь, Лавруша, – наконец сказал он, – любому другому я бы сейчас устроил нешуточный разнос. Ты – особый случай. Давай поживём немного, а там посмотрим, Бог даст, повеселеешь.

- Как здесь веселеть… – начал возражать монах.

Но старец одним движением руки завершил разговор, поднялся и направился к комнате приёма. Размышляя на ходу, он медленно брёл, глядя под ноги. Внезапно ткнулся лбом в спину Игоря Велесова, который, отойдя от кухни, смотрел на открытые ворота. За воротами никого не было.

 

От удара в спину Игорь пошатнулся.

- Кого выглядываешь? – умиротворённо поинтересовался Банник.

- Почудилось, будто Вит за воротами стоит.

- Ещё придёт. Не сейчас, чуть позже.

- Навсегда?

- Нет.

- Конечно. Куда ему. Даже в Бога толком не верует.

Умиротворённость старца исчезла.

- Он вообще во что-нибудь верит?

- Агностик.

- Ишь ты. Я тебе так скажу: рано или поздно Вит придёт не ко мне, но к церкви. Поминальную уже писал. Гордыня их обуяла. Гордыня. Интеллигенция не может назвать Бога по имени, потому что то же имя произносит простонародье, – считает это ниже своего достоинства – что ты! мы иные! мы утончённей! нас на мякине не проведёшь! Вот и придумали эту круговерть – что-то там наверху есть, но Богом мы это не считаем и свечу перед иконой не поставим. Религиозные подпольщики, можно сказать. Подпольщики, которые за утверждением «не можем знать наверняка» далеко в душе прячут гоголь-моголь из веры и неверия.

Обрадовавшись философской теме, Велесов быстро вставил:

- Манихейская ересь?

- Не умничай! – отрезал, не понимающий этих его слов, Лука, затем продолжил: – Сомнения не могут поселиться в одном мозгу без душевных терзаний. Отсюда шарыгинские депрессии и пьянство. Думаешь, от войны пьёт? Нет. Жизненной цели не видит, вот и приложился. Ненужность свою ощущает и мучается ею. Так устроен мир: либо Бог в душе поселится, либо муки. Середины нету. Самый что ни на есть полезный человек без веры будет чувствовать себя лишним на Земле. Агностику не понять монастырскую жизнь – изо дня в день эти черные человечки долдонят свои стишки – от скуки умереть можно. Объяснить бы ему, что скука не проникает за стены обители. Депрессии – дар лукавого, а главное от них лекарство – монастырь.

- Жаль дурака.

- Дурака?! А сам ты кто? Скажешь, останься в Москве, не пил бы?

- Нет, старец, не пил бы. Посуди: я почувствовал тоску и сразу отправился тебя по свету искать. К чему обвинения?

- Пожалуй, верно.

- Ещё и то верно, что пол-России сейчас стоит на перекрёстке, если не вся она.

- Игорь, что на вас всех сегодня нашло? К кому не подойду, у каждого мировая проблема выискивается. На что уж Лёшка с Ванькой и те о высших силах рассуждают.

- Не знаю. Сакральное что-то. Может, убили кого?

- Тоже мне, новость.

- Не у нас убили, – в Москве или в Питере.

- Кого?!

- Ну там, депутата какого, либо министра.

- Не жонглируй умными словами почём зря. Сакральная жертва России не какой-то убитый политик, у которого кроме увеличения суммы оффшорного счёта и цели-то не было. Наша великая жертва – это миллионы не попавших в Царствие Небесное при Советской власти вынужденных атеистов. Это – главное, что нужно помнить, чтобы не повторилось. Ладно, смотри на свои ворота, я к Сливкину пойду.

 

В медпункте Банник увидел страшную картину: доктор яростно орудовал во рту мужика из беженцев блестящим в лучах льющегося в окна закатного света металлическим инструментом. Лука взглянул на зубоврачебные муки, не вынес их вида, сморщился и ушёл.

 

Скоро солнце скрылось за деревьями. Старец присел на бревно под забором, откинулся на обветренные столбы, закрыл глаза.

Вдруг вверху над его головой раздался похожий на вой пожарной сирены пронзительный крик:

- Ас-салат джамиа-тан…

Банник испуганно вскочил. К нему подбежал Велесов.

- Дурдом! Таджики свой первый азан завели, – объяснил он.

- Ух ты… заикой они меня сделают, – вздохнул Лука, глядя на зависшую над частоколом, окрашенную закатом в пурпурные тона фигуру сгорбленного таджика с тюрбаном из старого полотенца вокруг головы.

- Зачем под самый минарет дремать устроился?

- Да кто же знал?

- Это особый азан, его поют в исключительных случаях. Сказать, чтобы прекратили?

- Зачем? Пусть молятся себе на здоровье.

- Как-то оно под православным монастырём…

- Не выдумывай, брат Николай. Ничем они нам не мешают. Красиво даже. И люди, что ни говори, хорошие. Просто мирно объясни, чтобы время наших и их молитв не совпадало. Пусть с Лавром и отцом Андреем согласуют.

- Нечего согласовывать, оно и так не совпадает, – растолковал начитанный Велесов.

- Вот и славно. Смотри, как замечательно иноверец выводит, – заслушался старец.

 

Николай Хорсин издали увидел испуг старца, вспомнил его прошлогоднее возмущение тем, что скит превращается в общежитие, и улыбнулся.

 

* * *

В ущелье Андруховича выпал первый снег. Плющ позёмки стелился по земле и, вихрясь по крутой каменистой тропе, улетал в пропасть. Белые собаки мелькали между деревьями. Полещук с братьями приволокли добытого в тайге лося и по справедливости разделили свеженину между всеми семьями малокорюковских беженцев.

Коллективное хозяйство развилось без чьего бы то ни было приказа само по себе. Зарезав свинью в тяжкую годину, крестьянин не может есть мясо в одиночку – в горло не лезет. Потому решили всякую добычу и всякий забой считать общественным достоянием. К созданию некого подобия колхоза подвинуло ещё и то, что зимой скотину легче согреть в общественном хлеву, который, после долгого планирования, построили до наступления холодов.

Вязовой с Кривоносом увлеклись идеей партизанского отряда, и спокойная жизнь мужиков некапиталистической половины деревни закончилась, не начавшись: строительные работы по благоустройству лагеря сменилось сборами, учениями и прочими ухищрениями военного характера, которые проводились ежедневно. Единственное, что мужикам удалось выторговать у начальства, была отмена дежурства в окопах возле уничтоженного памятным боем леса. «Выбирайте что-то одно – либо партизанский отряд, либо окопы», – заявили мужики, не зная, что накануне пришёл приказ от Шарыгина на позиции не выходить.

Как бы там ни было, но за две последние ноябрьские недели командование партизанского отряда имени Димитрова сумело добиться невероятного времени тревожного сбора: по сигналу троекратного удара молотком в половину старого кислородного баллона за десять минут выстраивалась готовая к движению колонна по четыре всадника в ряд. Ехать таким строем через тайгу было невозможно, но иное кавалерийское построение Кривонос считал недостойным воинского подразделения.

Дождавшись самого неудобного для разведывательных действий времени – установления снежного покрова, эскадрон разведки, который возглавил лично начальник штаба майор Вязовой, не испросив разрешения у Шарыгина, отправился в глубокий рейд по тылам противника. Говоря попросту, председатель с участковым решили съездить в Прищепы и лично посмотреть, что же там происходит на самом деле. В последний момент Кривонос подвернул ногу, в поход отправились без него.

Как положено в военное время, закинув автоматы за спины, разведчики выехали в полночь, достигли родной деревни ещё затемно, и ужаснулись: Малых Корюк не было. За закрытыми воротами всё так же стояли избы, амбары, летние кухни да разнообразные коптильни и сайбы. Зияли пустотой загоны. Росли те же деревья. Кривые всё так же извивались по направлению к сельсовету, разве что заросли бурьяном. Кажется, вот она – деревня, но без жителей все эти нагромождения построек назвать полноценным населённым пунктом конечно же было нельзя. Каждый из кавалеристов узнавал своё особое, памятное с детства место – вон под тем дубом мы с Николой за Катьку Гришке по морде настучали – и подступал комок к горлу, и накатывала скупая слеза. Достигнув последних домов, кто-то из строя сказал:

- Чисто покойник. Может, назад лучше в объезд поехать?

- Так и сделаем, – согласился майор Вязовой.

К рассвету миновав мешки с песком за домом снайпера, разведчики выбрались на прямую дорогу и поскакали быстрее.

Майора мучили тактические соображения. Возглавляя эскадрон, он никак не мог решить, по какой дороге войти в город. Если продолжить движение по главной, неминуемо выедут на блокпост и обязательно завяжется бой. В случае же захода со стороны пригородной деревни Бирки можно незаметно попасть чуть ли не к центру города. Но в этом случае возникает риск, обнаружив себя, оказаться в окружении и попасть в плен. Вязовой решил не доезжая нескольких километров до первых строений, свернуть налево, сходу взять Бирки, добыть языка из числа вээсовцев, угрожая расстрелом, допросить его, получить необходимые сведенья и с победой вернуться в лагерь. Какие именно сведенья могут понадобиться партизанскому отряду в ущелье Андруховича, майор не думал, потому что его занимала мысль о том, как после допроса поступить с пленным? Просто отпустить, как-то не по-военному. Расстрелять? Но официально война не объявлена, значит расстрел вполне могут квалифицировать по статье за убийство в мирное время, совершённое группой лиц по предварительному сговору. Это майору не понравилось. Следующая мысль была о том, что даже проход через чужой огород без объявления войны можно считать нарушением неприкосновенности частной собственности и порчей личного имущества граждан. Размышляя таким образом, Вязовой вспомнил минувшие полгода своей жизни и вдруг понял, что по требованиям уголовного законодательства он – участковый инспектор майор полиции Вячеслав Вязовой – уже давно должен сидеть в областном следственном изоляторе. Последней, как всегда, явилась тяжёлая русская дума – что делать, ети его мать?! Вслед за ней пришла неожиданная подсказка: со стороны придорожного леса раздался приказ:

- Стоять!

Разведчики остановились. Несколько человек схватились за автоматы. Но были мгновенно окружены десантниками в белых маскировочных халатах. Автоматы пришлось опустить.

- Кто такие? – строго спросил молодой рыжий командир.

Вязовой угрюмо молчал. Главный десантник достал планшет, сфотографировал майора и принялся тыкать пальцем в экран. Изучив информацию под всплывшим фотоснимком, он задал неуставной вопрос:

- Вязовой, какого хрена?

- Что? – не понял майор.

- Куда направились?

Участковый промолчал. Одним движением руки десантник вытащил его ногу из стремени, резко дёрнул вверх. Вязовой упал в снег. Ствол автомата Калашникова упёрся ему в адамово яблоко. Командир достал телефон, набрал номер. Спросил: «Товарищ Вяз, ты направлял отряд в расположение ВССФ?». Выслушав ответ, объяснил абоненту: «Начштаба и два десятка мужиков на лошадях». Бросил в трубку: «Я понял», отключил телефон и строго спросил:

- Куда следовали, дебилы?

- В разведку, – промямлил Вязовой, пытаясь двумя пальцами отодвинуть ствол от подбородка, за что получил удар десантным ботинком под рёбра и замер, вытянувшись на снегу.

- Может, решили пополнить ряды бунтовщиков? В особый отдел захотели?

- Да нет, мы в разведку, языка брать…

Рыжий командир удивлённо приподнял брови:

- Придурок, что ты с этим языком собирался делать? В засос целоваться?

Майор не ответил.

- Не, ну ты мне скажи, зачем вам пленный? – продолжал командир. – Лишний рот к своим привести? Ещё раз вздумаете проявить самовольство, будем говорить по-другому. Сейчас разворачивайте коней и чтобы через три минуты вас здесь не было.

 

Увидев беспорядочно приближающийся кавалерийский отряд, Кривонос, хромая, выбежал ему навстречу.

- Ну что? – сгорая от нетерпения, первым делом спросил он.

- Пошёл нахер! – не поворачивая головы, ответил один из разведчиков.

- И начштаба с собой захвати, – добавил второй.

Пришлось вызывать Шарыгина.

 

По приезду Вит обратил внимание на небрежно валяющуюся под стеной табличку с надписью – «ШТАБ». «Дело плохо», – подумал он. Председателя и участкового поблизости не было. Нашёл Полещука

- Петь, где начальство?

- В бегах, мы здесь чуток покуролесили.

- Как их отыскать?

- Делов-то, просто крикни.

Шарыгин, сложив руки рупором, закричал в тайгу:

- Николай Васи-и-ильевич…

Не прошло пяти минут, как начальство показалось из-за кедров. Под левым глазом Вязового отсвечивал свежий синяк. Кобура отсутствовала, на её месте к ремню прицепилась оторванная с корнями лямка. Председатель был цел, но сильно испуган.

- Твоих рук дело? – кивнув на синяк, спросил Вит Полещука.

- Да чё там? Почти не видно, – заскромничал Пётр, – давно просился. Тоже мне власть… самих вот-вот посадят.

- Иди за мной, – тихо сказал Шарыгин и первым направился в лес.

Полещук нехотя побрёл следом.

Отойдя в укромное место, Вит развернулся, приблизился глаза в глаза к Петру и злобно зашипел:

- Ты кем себя возомнил, вошь бельевая?! Чем рисковать вздумал? Бабами с ребятнёй?!

Полещук испуганно молчал.

- Говорю лично для тебя, – продолжал Шарыгин, – ещё раз спровоцируешь конфликт с руководством, собственноручно поставлю к стенке! Или десантников попрошу. Сомневаешься?

- Нет, – выдавил из себя Пётр.

- Понял?!

- Да.

- Зови отцов-командиров.

Через несколько минут на снегу, где недавно переминался с ноги на ногу Полещук, стояли Кривонос с Вязовым. Вит спросил председателя:

- Николай Васильевич, ладно Славик – что с него возьмёшь, пацан ещё, можно сказать, но вы – пожилой добрый человек – вдруг решили отправить людей на верную гибель. Чем думали?

Председатель замялся.

- Да как-то…

- Что, как-то?

- Опростоволосился.

- Повезло, что на пути разведчиков оказалось десантное подразделение. Думаете, командованию захотелось в войнуху поиграть и я создал партизанский отряд, который, не покидая Междурожья, взад-вперёд на камеру ездит? Или регулярным войскам охота лететь к нам за сотни вёрст на вертолётах, чтобы деревья расстреливать? А?

- Оно конечно. А с другой стороны…

Вит отмахнулся от слов председателя:

- С какой ещё стороны? Сегодня, если не стрелять по деревьям, вполне можно попасть в живых людей. Лес погиб не просто так, он за нас, подлых, смерть принял. Вы понимаете, что за прошедшие несколько месяцев уже раз десять вполне могли угодить на небеса вместо какой-нибудь убитой из «Града» животины? И народ за собой утащить.

Кривонос опустил голову. Пришла очередь Вязового. Вит наступил ботинком на край его сапога.

- А тебе, полудурку, я завтра пришлю приказ об увольнении из органов. После войны пойдёшь к Коржакову на новую ферму быкам хвосты крутить. До пенсии. Понял?

- Так точно, – печально, но гордо отчеканил участковый.

- Это кому сказать – мужику ещё тридцати лет не исполнилось, а он уже майор. Тебя возвысили, потому что поверили в твою преданность и благонадёжность.

- Готов нести любой наказание, – решительно заявил участковый.

- Наказание… – передразнил его Шарыгин, – просто выполняй приказы, если погоны нацепил, – Вит ударил себя ладонью по лбу: – Блин, это же я сам виноват: по радио посоветовал вам думать! Каким хреном? Отменяю. Немедленно прекратить использование собственных мозгов. Категорически!

 

* * *

Ночью Банник говорил с иконой.

- Меня мучают два вопроса, Господи, – сложив руки лодочкой на середине груди, молитвенно произнёс он.

- Спрашивай, – прозвучал в голове ответ иконы.

- Господи, с кем я сейчас разговариваю?

- Со своим Богом, Лука, – со мной.

- Господи, люди говорят, что на моей иконе изображён не Твой Лик, но Георгий Победоносец.

- Ну и что?

- Как это что, Господи?

Звучащий в голове голос приобрёл подозрительные нотки:

- Ты ведь не считаешь, что сам эту икону нарисовал?

- Именно так я и думаю, Господи, – осторожно сознался Банник.

- Лука, у тебя даже палка-палка-огуречик за всю жизнь ни разу не получилось. Икона не портрет, её нельзя вот так запросто взять да и намалевать. Образа на иконах создаю я. Помимо прочего, они несут людям предсказания. Впредь обращай внимание на то, какие в данный момент новые иконы преобладают в стране. Если больше появляется Николаев Угодников, – дело идёт к миру. Преимущество Василия Великого – к народному просветлению, Иоанна – к укреплению веры. Ну а коль уж Победоносец стал чаще других из-под рук мастеров выходить, сам понимаешь, придётся воевать.

Руки на груди старца разложились сами собой.

- Оказывается, вот почему в сельских церквях Василиев меньше, чем остальных святых, Господи?

- Правильно, Лука. Ещё далеко до просветления в крестьянском сознании.

- Я так и не понял, к кому конкретно обращаюсь, глядя на Георгия? Выходит, он вообще не причём? Или как? – забыв с кем говорит, раздражённо спросил, обидевшийся за деревню, Банник.

Голос иконы в его голове остался спокойным и рассудительным:

- Запомни, перед чьим бы ликом ни стоял человек, он возносит свои молитвы ко мне, если верует в моё существование. Когда ты говоришь с народом – с ним говорю я через тебя, когда обращаешься к Георгию – говоришь со мной, через него.

- Не понимаю, зачем тогда пророки и угодники? Просишь Пантелеймона – он исцеляет тело, Николай исполняет желания… Почему не напрямую к Тебе, Господи? – троекратно перекрестившись, вернулся к прежней линии разговора Лука.

- Ступени созданы для удобства поэтапного восприятия.

- Что за «поэтапное восприятие», Господи? Зачем? Лишь бы запутать?

- Являю образец, чтобы вам было проще совершенствовать свой мир, – торжественно сообщил голос иконы.

- Проще, Господи?! Да я окончательно зашёл в тупик, – взмолился Банник.

- Сейчас объясню. Абсолютно всё, от первого разведённого костра до такой приземлённой вещи, как государственные администрации, вы сделали точным отображением моего небесного устройства. Слышал слова – Небесная Канцелярия?

- Конечно, Господи.

- Вот наглядный пример твоей молитвы перед иконой Георгия Победоносца: живя в городе, ты ведь не обратился бы с просьбой о ремонте канализации к президенту страны? – нарушая законы диалектики, утвердительно спросил голос.

- Само собой, Господи, – поспешил согласиться Банник.

- Направляя прошение начальнику ЖЭКа, в конечном итоге, ты просишь власть в целом. Правильно? – в вопросе всплывающего голоса прозвучала надежда на понимание.

- У тебя там тоже бюрократия, Господи? – ужаснулся невероятной догадке Лука.

- А как же. Бюрократия есть оплот уважения, страха и народной любви, – просто, словно говорит об обыденных вещах, объяснил голос иконы.

- Господи… – снова взмолился Банник.

- Дай человеку возможность ежедневно обращаться к правителю, он, пожалуй, до того дойдёт, что «который час» начнёт спрашивать. Верхний должен отгородиться от нижних хитросплетением угодников, являя свой лик народу в нужное время в виде небесных знамений, если речь идёт обо мне, или выступлений по телевизору, в вашем случае, – ещё более торжественно прозвучало в голове старца.

- Господи, в Небесной Канцелярии хоть взятки не берут? – осмелился пошутить Банник.

- Свечи ставишь?

- Ставлю, Господи.

- Ну вот.

- О, Господи! Выходит, не стоит у нас с взятками бороться? Бесполезно, коль во всём наследуем?

- Точно, Лука.

- И это пример для совершенствования нашего мира, Господи?

- А как же.

- Господи, может, и у тебя уже пора что-нибудь изменить?

- На Небе всё постоянно, Лука.

Банник молчал минут двадцать.

- Господи, я и так уже мозгами не крепок, а от твоих разговоров окончательно умом тронусь, – сознался он после раздумий, снова сложив руки лодочкой на груди.

- У вас все такие. Сейчас в шутливой форме я показал настоящую цену земным умозаключениям. На самом деле небесную иерархию ещё до появления христианства заметили язычники и назвали пантеоном богов. Это, как увеличение зрения после изобретения подзорной трубы. Люди сначала увидели то, что ближе к земле – моих ангелов – и уверовали в них, позже, развиваясь, за ангелами в Небесах разглядели что-то ещё, угадали меня – и вера приблизилась к истине, ибо Я – есть истина. С каждым днём вы смотрите всё дальше и дальше. Когда-то в будущем увидите бытие полностью. И настанет последний час.

- Мы исчезнем, Господи?

- Исчезнет время. Его река вольётся в океан, где нет течения. Достаточно об этом, а то точно с ума сойдёшь. Какой второй вопрос?

- Недавно в разговоре я случайно высказал потрясающую в своём цинизме фразу о сакральной жертве России в виде не вошедших в Царствие Небесное многих миллионах вынужденных советских атеистов. А сегодня вспомнил, как ты во время нашей первой беседы говорил об индивидуальности греха, и понял, что сказал правду. Неужели все эти люди так и не увидели Света, Господи?

- Ошибаешься. Многие настолько испоганились, что не увидели, но большинство сейчас рядом со мной.

- Почему они в Свете? Ты сам говорил о полной виновности тех, кто не своей волей, кто по приказу, Господи.

- Лука, в нашей первой беседе я поведал о неуверовавших грешниках. Те, о ком ты сейчас спрашиваешь, по части греховности ничем не отличались от твоих современников, многие были даже во много раз лучше вас. Скажи, сколько сейчас найдётся людей, которые готовы жертвовать животом ради Отечества? Если человек посвящает свою жизнь ближним, значит он посвящает её мне, потому что моя церковь не только дома с колокольнями, но в первую очередь – народ. Да и не были они стопроцентными атеистами. Просто старались не произносить моё имя вслух, в душе упорно продолжая верить.

- Бессознательно, Господи?

- До поры, Лука, до поры… Каждый хоть раз в жизни нарушил запрет и попросил у меня что-нибудь важное.

- К примеру, – «Спаси и сохрани», Господи?

- Да. А это уже молитва.

- Слава тебе, Господи! И всё-таки мне больше нравилось лично тебя на стене лицезреть. Да простят меня Георгий Победоносец и все святые

- Ну так попытайся создать ещё одну икону и изобрази на ней меня.

- А получится?

- Нет, Лука, ничего не выйдет. Это ещё никому не удалось. Да и что ты нарисуешь – мой голос? Или свою голову с ним внутри?

- Можно и так, Господи.

- Наконец-то до тебя дошло! Именно такие головы и изображены на иконах. Только их производят последователи, которые через время поймут, что мой голос в головах предшественников действительно звучал. С моей помощью, конечно.

- О как, Господи. Выходит, имею шанс пополнить иконостас?

- Имеешь. Но прекрати блуждать в потёмках поиска истины, лицезреть её – значит увидеть меня – это невозможно. Должен пользоваться тем, что дали, а дали много. Тебе грех жаловаться на недостаток внимания. Спи и ничего не бойся. А взятки давать, конечно, плохо.

- В разговорах с Тобой, Господи, каждый ответ приносит десять новых вопросов, никакого понимания не хва-а-а-тит, – отключаясь, промямлил успокоенный Банник и послушно уснул.

 

* * *

Утром Вит Шарыгин нашёл Михаила Чернова.

- Дед, ты как себя чувствуешь? – осмотрел он мастера со всех сторон.

- Нормально, – ответил столяр.

- Раны не беспокоят?

- Прошло уже.

- Поедешь со мной?

- Куда?

- В город.

- Ого.

- А ты думал…

- Что там забыл?

- Не доверяю очевидцам. Пришла пора самому на всё взглянуть.

- Я тебе зачем?

- Из-за возраста для конспирации. Возьмём пару хомутов, будто в починку везём.

Чернов усмехнулся:

- Вит, тебя хоть в сермягу ряди, один хрен заметно, что не из села – где он теперь в городе ремонт хомутов?

- Ничего страшного, – не согласился Шарыгин, – они тоже не из деревень, на это не обратят внимания, а старика возле сбруи заметят. Поедешь?

- На лошадях?

- Автомобилем. Заодно и горючего несколько канистр купим.

- На машине с радостью поеду, осточертело в лесу сидеть.

 

Внедорожник прыгал по лесной дороге. В багажнике из угла в угол перекатывались хомуты. Чернов долго молчал. Стараясь его развлечь, Вит начал разговор:

- Дед, я прекрасно помню наш разговор о колхозе и Сталине. Скажи, означает ли он, что при колхозах было лучше?

Михаил Иванович ответил очень серьёзно:

- Конечно, было лучше. При Советской власти у меня то, что между ног, исправно работало.

- По делу спрашиваю, а ты дурака валяешь.

- Вит, ты меня не понял. Мы тогда говорили не о качестве жизни.

- Так лучше или нет?

- Не лучше. Одни пустые разговоры: языки как помело, а мозгов вообще не наблюдалось. Снова о свободе сейчас запоёшь? 

- Не запою, потому как её вообще не бывает. Свобода – это обёртка для подлости. На что уж большевики были противниками всех свобод без исключения, и те пели – за лучший мир, за святую свободу на бой кровавый, святой и правый…

Вит на минуту задумался, затем удивлённо добавил:

- Только сейчас заметил: ведь коммунисты умудрились в одном предложении приплести себе стремление и к свободе, и к святости – взаимоисключающие понятия. Поразительное лицемерие. Знаешь дед, а ведь они сумели выработать в народе стойкий иммунитет.

- Ты бы как-то понятнее…

- Главное достижение Советской власти было в том, что её любили, как никого и никогда, – Вит помолчал некоторое время. – Притом наблюдалось странное явление: не веря отдельным лозунгам, народ доверял государственному строю в целом. Вот и научили. Наша народная сила после Страны Советов в упорном нежелании доверять словам. Мы будем почтительно слушать кого угодно, но умные речи никогда не возымеют действия, потому что, выслушав, мы их тут же забудем, и пойдём домой заниматься своими делами. Самый сильный американский психоаналитик, проработав в русской деревне какой-нибудь месяц, от нас с ума сойдёт и полетит домой к коллегам лечиться.

- Что ещё за психоаналитик?

- Думаю, ты даже не поверишь, что на свете есть народы, где мужик после ссоры с женой идёт к доктору в надежде, что тот скажет что-то такое, от чего всё в его куриных мозгах перевернётся, и он вернётся к своей бабе, которая тоже – только от доктора, полностью изменившимся. Не поверишь?

- Не поверю, – согласился Чернов, – такое и правда бывает?

- В Америке на психоаналитиков большие деньги расходуют. Находятся даже такие дремучие идиоты, что докторам платят, лишь бы хоть с кем-то поговорить.

- Чудеса… – протяжно сказал Михаил Иванович, – Иди под магазин и трынди сколько влезет. Я бы и всю жизнь молчал. Брешешь, небось?

- Ты и телевизор не смотришь?

- Где его смотреть? Да и не запоминаю я.

- А главная наша проблема в том, что Советская власть отучила людей работать. Диву даюсь, как Штатам удалось так настроить процессы внутри страны, что у них всё забери, лишь работу оставь, и будут счастливы. По-моему, это чудо из чудес: никто не принуждает, едят, что попало и где придётся, а от работы оторвать нельзя. Скажешь, замысел? Дудки! Случайно получилось. Само как-то устроилось. Так вот! Они могут победить нашу армию, наш флот, нашу авиацию, наше ядерное оружие, могут стереть границы и всякие прочие рубежи, но победить каждого из нас в отдельности они никогда не смогут. Что бы они ни делали, как бы ни старались, какую бы власть нам ни подсовывали, какие бы законы ни устанавливали, добровольно работать мы всё равно не захотим. Своим пофигизмом мы способны победить любую власть, Бог даст, и этих одолеем. Сейчас посмотрим, что там в Прищепах творится и придумаем план действий.

Старый мастер посмотрел на Вита с нескрываемым сожалением:

- И охота тебе. Это не главное. Мало у нас бунтов было? Лучше подумай, как наша земля постепенно преображается. Смотри. Была простая поляна в лесу – зайцы по ней скакали да волки шастали. Пришёл Банник. И от одного пожилого человека место навсегда освятилось. Считай, стало как монастырь или церковь. Это уже не изменить никакими войнами или переселениями. Хоть полностью сотри с лица Земли наш скит, пройдёт время, придут люди и возродят его, потому что свято место пусто не бывает. А оно уже свято. Через годы или века вся наша Русь святой от таких банников станет.

Вит посмотрел на Чернова с уважением и добавил:

 – Знаешь, дед, когда-то, когда святых старцев станет достаточно много, а человечество покинет пределы солнечной системы, вся наша планета превратится в большой амвон для разлетевшихся по Космосу землян.

- Опять тебя куда-то унесло. Не можешь без этого, – отмахнулся от него Михаил Иванович.

- Глобально мыслю.

- Лишь бы не молчать.

- С другой стороны, святость святостью, но на свете есть страны, где президенты на работу ездят на велосипедах. Представляешь такое?

- Ну и что? Ты, Вит, по-другому на это глянь. Если президент страны на работу ездит на велосипеде, значит министру там дадут самокат, а простому мужику в такой стране вообще нечего от власти ждать. Хочешь – живи, хочешь – помирай. Никому дела нет.

- Здесь уже я не понял.

- Что тут понимать? Думаешь, держава, которая своему правителю машину не купит, крестьянину трактор даст?

Шарыгин засмеялся.

- Да, дед, с таким неожиданным строением мозгов нас никому не победить.

 

Хомуты не пригодились. Блокпост миновали без приключений. Даже не останавливаясь. Боевик с автоматом осматривал другую машину и просто махнул рукой – мол, проезжайте.

Вит ожидал увидеть баррикады, воронки от снарядов и сожжённые дома, но на окраинах Прищеп ничто не указывало на военное положение. Мало того – не взирая на слабый мороз, везде шли ремонтно-строительные работы.

- Здесь точно идут бои? – удивлённо спросил Чернов.

- Откуда мне знать? – рассердился Шарыгин. – Очевидцы пересказывают события из новостей, а не то, что своими глазами видели, словно мы другой телевизор смотрим. Для того едем, чтобы самим всё разглядеть. Пока на прифронтовой город это действительно не похоже.

Оставив внедорожник под подъездом неприметной пятиэтажки невдалеке от центральной площади, они услышали звук громкоговорителя, поняли, что рядом идёт митинг и по новому асфальту пошли в его направлении.

На столбах и стенах остановок городского транспорта висели рекламные листы с портретом хмурого бородатого мужика с пронзительным взглядом маленьких узко посаженных глаз. Под портретами жирным шрифтом была набрана надпись: «Иоанн Возвращатель. Путь к истине».

- Полезла нечисть изо всех щелей, – проходя мимо рекламы, сказал Вит.

- Этот из каменских – Иван Желябко, покойной Дорки сын, – узнал мужика Михаил Иванович, – последнее время в скиту подвизался. Говорят, перед боем, где меня ранило, сбежал.

В центре Прищеп под трибуной из свежевыкрашенных в новые революционные цвета досок стояли немногочисленные люди с плакатами и транспарантами. Двое длинноволосых корреспондентов в вывернутых тулупах и странного покроя шапках-ушанках снимали митинг. Целясь камерой в народ с близкого расстояния, они старались небольшой группе придать видимость толпы. На трибуне усталый полный мужик, то и дело взмахивая свободной от трепыхающихся в порывах ветра листов рукой, говорил о войне до полной победы.

Малокорюковцы подошли к журналистам.

- Бог в помощь, служивые! – весело сказал им Вит.

- Сенкс, – не отрывая лица от видеокамеры, ответил один из корреспондентов.

- Либерти! – подняв два растопыренных пальца, растянул в улыбке невероятно белозубый рот на грязном небритом лице второй.

- Офигеть, – это иностранцы, – повернувшись к старику, тихо сообщил Шарыгин.

- Вижу, – прошептал в ответ Чернов.

- Сейчас и я на камеру поработаю, раз на весь мир транслируют, – оживился Вит.

- Не рисковал бы, – резонно посоветовал Михаил Иванович.

Но советовать было поздно: Шарыгин уже подошёл к трибуне и крикнул оратору:

- Можно сказать пару слов?

Тот, видимо, наговорившись вдоволь, обрадованно согласился:

- Залезай, – и, стараясь не поскользнуться на обледенелых досках, осторожно сошёл вниз по деревянной лесенке в пять ступеней, освобождая место.

Оказавшись на трибуне, Вит почувствовал прилив энергии. Он съёжился от пронизывающего на возвышении морозного ветра, прокашлялся, постучал пальцем по микрофону и начал речь:

- Обращаюсь к вам, господа из стран развитой демократии.

Произнеся эту фразу, Шарыгин удостоверился, снимают ли на камеру и продолжил:

- Стараясь помочь русскому народу, пожалуйста, помните, что у нас даже самое невзрачное поползновение в сторону вашего пути развития, неминуемо перерастает в бунты с реками крови. Крепко подумайте перед тем, как стать у их истоков. Вашим карбонариям в страшном сне не приснятся действия, которые раззадорившийся русский мужик во время смуты считает нормой. Не лезьте. Оставьте это нам. То, что удалось сделать в России за последние тридцать лет, я бы назвал восьмым чудом света. Потому что, залезая в задницу под названием Советская власть, мы уничтожили четверть своего населения, а вот вылезти из неё каким-то невероятным образом удалось почти без крови. Никогда не смогу понять, как это получилось у подпольщиков-белогвардейцев в правительственных кругах Советского Союза, но имеем свершившийся факт. Не усугубляйте. Дайте завершить начатое, и всё будет хорошо, как у вас любят повторять по всякому поводу. Просто подождите ещё немного. Очень скоро здесь всё устаканится само собой и вам понравится. Величие вырастает не из благополучия, оно приходит из запустенья через жуткие потрясения. Вспомните своё прошлое. Америке никогда не удалось бы стать тем, что она есть сегодня, без жерновов гражданской войны, где родилась страна, и великой депрессии, которая дала старт её экономической мощи. Россия страдала весь двадцатый век для того, чтобы вознестись над пепелищем в самом ближайшем будущем. Дорога к этому всенародному достижению лежит не через театр военных действий. Достаточно боёв. Мы уже отвоевали все положенные на нашу долю войны, пережили все голодовки и смуты, чем заслужили несколько относительно спокойных десятилетий или даже веков. Ехали бы вы домой подобру по-здорову, а то ведь ног отсюда не унесёте. А если унесёте, то на плечах доставите к себе такую беду, что исламские террористы вам пацанами покажутся. Вспомните, как, стараясь победить в Первой Мировой войне, ваши прадеды создали в России государственный строй, который вполне мог распространить своё влияние на весь земной шар. По чистой случайности вы не получили себе Советскую власть в пожизненное пользование. Были бы сейчас и лондонские совнаркомы и чикагские…

На протяжении его речи несколько вооружённых мужчин в военной форме с шевронами «WSS», стоя в стороне, наблюдали за митингом: представители вновь организованной спецслужбы старались понять, на чьей стороне выступает незнакомый оратор. Услыхав предложение о прекращении войны, они побежали к трибуне, быстро стащили с неё Вита.

- Следуя твоей логике, Африка уже давно озолотилась бы, а на деле из дерьма вовек не выберется, – зло прошипел худой вертлявый мужик.

- Африке лет пятьсот расти. Ещё с муравейником бы сравнил.

- Кто такой?

- Из скита мы, – сообщил пробравшийся через группу окруживших Шарыгина с боевиками горожан Чернов.

Худой боевик приказал своим спутникам:

- Взять обоих.

Люди на площади обступили их со всех сторон.

- Андрей, не трожь монахов.

- Это провокаторы, – уверенно заявил тот, кого назвали Андреем.

- Да ты хоть на старика-то глянь, нашёл тоже шпионов, – раздался чей-то голос.

Вдруг в нескольких метрах сбоку раздался истошный крик полоумного человека:

- Баян не киксует, падлы!

Все повернули головы. Огромный обвешанный всякого рода оружием мужик, сверкая безумными глазами, вскинув автомат Калашникова над головой, закричал ещё громче:

- Ты мине слободу дай! – и выпустил длинную очередь по верхушкам деревьев.

Поднялась кутерьма. Малокорюковцам с помощью гражданских участников митинга удалось покинуть площадь.

- Бегите из города. Если возьмут – до вечера не доживёте. Бухановский шутить не любит, – сообщили горожане в сквере за углом.

- Бухановский – тот, что худой?

- Да. Новый начальник тайной полиции. Зверь, а не человек.

- Хорошо хоть машину спрятали, – отдышавшись, сказал Чернов.

- На блокпост теперь уже не едьте, эти знают, что вы из малокорюковской стороны, – будут поджидать. Выбирайтесь правой дорогой из Бирок, пока снегом не замело, там через пару километров стоит наша застава, – посоветовали сердобольные прищепинцы.

- Наша – это какая? – не понял Вит.

- С дуба рухнул? Российский спецназ, – кто ещё?

Шарыгин с Черновым поспешили к автомобилю.

- Кто здесь за кого? – по пути спросил Михаил Иванович. – Если народ за центральную власть, что он тогда под трибуной делает?

- Наверное, на хлеб денег нет. Видать, платят за участие, – предположил Шарыгин.

- Хотели мы разобраться, а запутались окончательно, – вздохнул Чернов.

- Не скажи, дед, что надо, я увидел, – не согласился Вит.

- Легче стало?

- Не легче, но понятней.

- Толку, как из жабы шерсти.

- Нужно было не тебя, а Ефремова с собой брать.

- Во-во, с этим пустобрёхом вас и мужики бы не спасли. Видал Баяна?

- Да уж. Очень колоритный персонаж. Только почему мне кажется, что он на камеру работает?

- Ни во что ты, Витёк, не веришь. Он нам жизнь спас. Думаю, точно таким был Стенька Разин.

Шарыгин укоризненно покачал головой:

- Обвешанный автоматическим оружием буйный городской дурачок – это ли не символ эпохи? Охренеть!  

 

Долго молчали. На подъезде к секретной заставе Шарыгин заговорил:

- Дед, ты обратил внимание, что через эти их блокпосты можно свободно туда-обратно ездить, когда вздумается?

- Заметил. Ну и что? – не понял мысли Михаил Иванович.

- Весьма странное наблюдение: жители Прищепского района, которых на большой земле нынче именуют не иначе, как сепаратистами, могут все без исключения по одному переехать в любой регион страны и там им будут очень даже рады, приютят, и дадут работу. Глядя же с той стороны, граждане большой земли ненавидят всё население Прищепского района лютой ненавистью. Получается, ненависть, обращённая к коллективу, не распространяется на отдельных его членов. Это как понимать?

- Точно так, как твои любимые отношения России с Америкой.

 

На секретной заставе за пригородной деревней Бирки рыжеволосый командир десантников идентифицировал Шарыгина при помощи планшета, козырнул: «Здравия желаю, товарищ Вяз», подтвердил его право свободного передвижения по району военных действий и запретил ехать прямой дорогой на Малые Корюки.

- Час назад в десяти километрах за нами, – сообщил он, – вээсовцы зачем-то установили временный блокпост.

- Нас ловят, – догадался Вит. – Почему вы их пропустили?

- Приказа на задержание не было.

- Что нам делать?

Командир развернул карту.

- К Междурожью можно добраться объездной дорогой через село Несватково.

- Я ту дорогу знаю, – сказал Чернов, – к Несваткову от города проложен асфальт, дальше – зимник.

- Но и это село вам придётся огибать лесом, потому что там творится такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, большого снега ещё нет – проедете, – предупредил командир.

- Что там происходит? – озабочено спросил Вит.

- Не имею права говорить, – отказался объяснять десантник и ткнул пальцем в точку на карте: – Вот здесь, на подъезде к Несваткову стоит кафе. Вам ни в коем случае нельзя оказаться в пределах его визуальной видимости. Перед ним – поворот на леспромхозовскую грунтовку, которая огибает деревню с южной стороны и через десять километров соединяется с зимником. Поняли?

Вит отослал Михаила Ивановича к машине. Оставшись наедине с десантником, спросил:

- Командир, вижу, тебе подтвердили мои полномочия, скажи, что в этом кафе такого секретного.

- Прости, друг, не могу. Скажу одно: все кто там сидит, в какую бы форму не рядились, не сегодня так завтра подохнут как собаки. Жду приказа на уничтожение. Так жду, что руки чешутся. Ох и чешутся же…

 

Асфальт преодолели быстро.

- Дед ты точно узнаешь поворот перед кафе, – спросил Шарыгин.

- Вит, это моя земля, как не узнать?

- От поворота к нему далеко?

- К кафе?

- Да.

- С полкилометра.

- Сходим?

- Зачем?

- Посмотреть, что они там прячут.

- Смотри, доиграешься…

- В Прищепах мы ничего интересного так и не увидели. Разве что на основании Баяна вывели образ цветных революций. Зачем было переться в такую даль?

- Вдруг пикеты выставили?

- Какие пикеты? Кто сюда сунется?

Михаил Иванович решительно махнул рукой:

- Где наша не пропадала!

 

Вблизи придорожного кафе густо пахло жаренным на костре мясом.

- Шашлык, – мечтательно сказал Михаил Иванович.

- Барбекю, – уточнил Вит.

 Перед дверью остатками пролившегося на догорающие поленья жира тлел мангал. Рядом у привязи тревожно фыркали несколько осёдланных лошадей и стояли припорошённые снегом пятнистые автомобили.

Шарыгин с Черновым зашли со стороны леса, пригнувшись, подкрались к открытому окну, из которого валили клубы смешанного с морозным паром сигаретного дыма, и заглянули вовнутрь.

За длинным столом галдели пьяные люди в военной форме с разными шевронами. Среди военных сидели несколько мужиков в гражданском с новыми шерстяными повязками на рукавах. Стол был уставлен бутылками, стаканами, пепельницами и разнообразной снедью. У одних солдат были опознавательные знаки ВССФ, рукава других украшали правительственные нашивки общевойскового образца.

- Ё-моё, здесь заклятые враги в обнимку за одним столом пируют, – прошептал Вит.

- Ты к гражданским присмотрись, – шёпотом посоветовал Михаил Иванович.

Вит прищурился. То, что он увидел, поражало воображение: на шерстяных повязках просматривались свежие надписи – «ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД ДИМИТРОВА».

- Вот это да… уже под нас косят, – восхищённо прошептал Шарыгин и прислушался к голосам за окном.

- Спорим, сегодня Шуленихе точно в дымоход из миномёта попаду? – предлагал военный с шевроном «WSS».

- Ты, блин, смотри, попадальщик хренов, вчера едва по нам не жахнул. Чем тебе Шулениха-то не угодила? – спрашивал второй, с правительственным знаком на рукаве.

- Мне её кудахтанье опротивело. Ноет вечно, сука старая…

- Зато самогон хороший варит.

- А Мирон зачем?

- Не попадёшь.

- Попаду. Один хрен через пару дней их…

- Со скольких выстрелов?

- С трёх.

- Если промажешь?

- Ставлю сто грамм золота.

- И в партизаны переводишься?

- Согласен. Ты отвечаешь тем же.

- Идёт.

- Вит, давай уходить от греха, – зашептал Чернов и первым побежал от окна, стараясь не шуметь. Шарыгин осторожно направился за ним.

 

Несватково, как все окрестные сёла, расположилось внизу между поросшими густой растительностью холмами, и Шарыгин с Черновым имели возможность, засев в молодых соснах, наблюдать его руины с возвышенности.

Из двухсот изб относительно целыми остались от силы десять. Улицы, дворы, огороды и выгоны на околицах были изрыты воронками от взорвавшихся снарядов. Кое-где валялись замёрзшие трупы убитых коров, лошадей и собак. Даже лесные птицы покинули окрестности. С двух сторон от села расположилась боевые позиции. Над одной реяло знамя ВССФ, другая обозначила себя правительственным флагом. Зарытая по стволы военная техника была нацелена на Несватково.

- Нашим Корюкам ещё повезло, – только и выговорил Михаил Иванович.

Смотреть на удручающую картину не было желания и, обогнув придорожное кафе лесной тропой, Шарыгин с Черновым направились к своей машине.

 

Вернувшись в Медвежью падь за полночь, Вит завёл электродвигатель, открыл ноутбук, набрал в поисковике вопрос о новостях ВССФ и прочитал первую подвернувшуюся статью:

«В результате обстрела боевиками Несватково один воин погиб, четверо – ранены.

За минувшие сутки террористы "ВССФ" неоднократно обстреливали позиции правительственных войск в Несватково из запрещённого оружия. В результате были ранены пять военнослужащих, один из них умер в больнице от полученных ранений.

Об этом сообщает пресс-служба полка «Сибирь»».

 

«Вечером террористы применили тяжёлое вооружение. Так с 16:00 около часа позиции полка "Сибирь" обстреливали из 120-миллиметровых миномётов, АГС и крупнокалиберных пулемётов. Около 21:00 террористы снова начали активный артиллерийский обстрел, применяя 82-миллиметровые и 120-миллиметровые миномёты. Обстрелы прекратились после 22:00».

 

Вит закрыл ноутбук, достал сигарету, закурил, некоторое время думал, затем вытащил из тумбочки полуторалитровую бутыль самогона и пошёл будить Ивана Коржакова.

 

Директор «Сибирь-Развития» охотно проснулся, посмотрел на бутылку, не удивился, молча собрал на столе закуску и уточнил:

- К тебе?

- Ага.

Первые два стакана, как всегда, выпили без слов. После третьего Иван закусил солёным огурцом и спросил:

- Что видели-то?

- Трындец, – ответил Вит. – Нет никакой войны. В городе относительно спокойно.

- А в округе?

- В округе не война. Там что-то другое, но до того страшное, что мы даже вида не вынесли. Понимаешь, они приспособили под своё представление несколько деревень и натурально убивают жителей ради картинки в новостях. Не поверишь, от села Несватково практически ничего не осталось.

- Как от наших Корюк?

- Куда Корюкам – у нас разбомбили пяток домов и успокоились. Там уничтожено абсолютно всё и трупы коров на улицах валяются.

- А люди?

- Не знаю. Не думаю, что эти их пожалели. Скорее всего, кто не успел бежать, уже в землю зарыты. За редким исключением, как мы с Черновым из разговора боевиков поняли, но и для этих в ближайшем будущем что-то готовят.

- Наши войска видели?

- Видели.

- И что?

- Никого туда не пускают.

- Получается, охраняют убийц?

- Именно.

- Как это может быть?

- Может, потому что ни одна заваруха, начиная с восемьдесят пятого года, не начиналась по инициативе народа. Всем действиям наверху писались сценарии.

- И никто не заметил?

- А как ты думал? Почему москвичи, которые имели возможность воочию наблюдать развитие августовского путча девяносто первого года, ничего по сей день не сказали? Почему не говорят, как, проснувшись, увидели окружённый обесточенными троллейбусами Кремль? Почему не задумаются, кто их туда поставил? Гарибальдийцы?! Ваня, это Кремль! – к нему даже подойти незаметно не получится. Почему в тот день – девятнадцатого августа – жители столицы смотрели свои телевизоры и упорно не замечали, что новости кардинально отличаются от реальных событий под собственными окнами? Я понимаю доверие глубинки, но москвичей-то у нас – каждый десятый!

- Тогда меньше было.

- Какая разница, всё равно много. Своей непоколебимой верой, что наверху всё правильно, мы дарим власти полную безнаказанность, от которой у неё едет крыша. То, что мы с дедом увидели сегодня днём, иначе как сумасшествием правительства назвать нельзя. Интересно, как им удаётся набрать так много ублюдков для исполнения своих кровавых спектаклей? Откуда у нас столько сволочей, Ваня?! В каких таких питомниках их вырастили?

Коржаков поспешил перевести провокационный разговор в другое русло:

- Вы как проехали?

- Вынуждено в обход. Дорога в Междурожье была перекрыта террористами. А я, как оказалось, наделён нешуточными полномочиями – позывной Вяз, не хер собачий! Вот нас и перенаправили.

- Какими ещё террористами?

- Теперь их так называют. Сейчас в новостях прочитал.

Коржаков задумался.

- Если зовут террористами, – через время сказал он, – значит, скоро с ними разберутся по-настоящему.

- Знаешь, и я так думаю. Заграница уничтожение террористов поймёт и не осудит. Вот только, как их теперь отделить от борцов за свободу и демократию?

- Пулями, – как ещё?

- И тех, и этих?

- Ну да.

- А нас?

- Что ты меня спрашиваешь? Это, Вит, я должен у тебя спросить.

- Да не знаю я. Может куда дальше двинуть?

- В тайгу за Каменкой?

- Да.

- Зимой с бабами да ребятишками в тайге не выживем. Может, пронесёт? На Рогах отсидимся?

- Вряд ли.

- Так, что делать?

- Хрен его знает. Партизанить и выкладывать в Ютуб.

- Ну партизанить, так партизанить. Командуй.

- Хотя наши партизаны уже под Несватково воюют.

- Это как?

- Видел несколько человек.

- Наших?

- Да нет, под нас переодетых. Журналисты используют каждую засветившуюся новость.

- Думай, Вит, думай…

Шарыгин выпил ещё стакан, лихо запрокинул голову и, неумело имитируя ансамбль «Песняры», запел:

Каждый десятый житель России,

Каждый десятый нынче москвич…

 

Затем пьяно посмотрел на Ивана и сказал обычным тоном:

- Скоро будем возвращать стране старое название – Московия. Московия и её огороды.

 

* * *

Снег шёл три дня. Землянки Банника и Велесова завалило полностью и они уже ничем не отличались от соседних сугробов, разве что из заносов торчали дымящиеся трубы печек-буржуек.

Утром старец вышел по снежному коридору, который ещё затемно к его порогу проложил Овсеньев, словно явился в мир скита из-под земли.

- Желябко чудит, – сообщил Хорсин.

- Уже слышал, – сказал Банник. – Из Медвежьей пади ездили в город. Говорят, пророчествует. Только уже не Желябко – Иоанн Возвращатель.

Лука не удивился, спросил, лишь бы не молчать:

- Что возвращает-то?

- Не знаю. Видать, устои бабки Дорки.

- Этот прохиндей им ещё немало фокусов покажет. За молоко могут напрочь забыть.

- А магазинное от чародейства киснет?

- Нет, Коля, магазинное молоко желябками не возьмёшь. Перед ним не только Роспотребнадзор, нечистая сила бессильна.

- Людей на погибель утащит?

- Почему? Нечисть не может окончательно погубить человека. Она лишь подталкивает к пропасти. У многих до самого последнего дня остаётся шанс попасть в Царствие Небесное.

- Не у всех?

- Конечно. Обязательно найдутся такие, которых уже ничто не спасёт. Как без этого? Да хоть убийство возьми. Оно – акт расставания, потому что все когда-либо жившие на Земле люди однажды встретятся, а убийца с убиенным – никогда. Их пути разошлись.

- Лука, надеюсь, нам он не страшен?

- Невооружённого дурака можно не бояться, а этот, как ни крути, очень даже вооружён. Очень. Но не так как я. Не переживай, Николай. Возвращателя мы возвратим туда, где ему быть положено – в преисподню, к маме своей.

- Это ещё не всё.

- Рассказывай.

- Помнишь, мы говорили о Митином обидчике по фамилии Бухановский, который подался к розовым?

- И что он?

- В Прищепах заправляет местным гестапо. Уж не знаю, как оно у них по-настоящему называется.

Банник задумался и некоторое время молчал.

- Интересно, как умудрился такую головокружительную карьеру у них сделать?

- Думаю, он не чета нашим землякам: всё-таки из столицы, с силовиками опыт общения имеет, подлости, опять же, немалой. Вот и выбился. А может, просто первым к вербовщикам явился? Куда ему было идти – отсюда выгнали без денег и документов.

- Ладно, разберёмся и с этим. Что ещё?

- Несватково исчезло с лица земли.

- Как исчезло?

- Мне толком не рассказали, но понял, что там беда страшная. Похлеще наших Корюк.

- Нужно проверить. Вдруг брешут? Сливкин в медпункте?

- Где ему ещё быть?

 

Подойдя к комнате медпункта, Банник первым делом удостоверился нет ли за дверью зубоврачебных стонов. Постояв у порога, вошёл:

- Доброе утро, Михаил Борисович.

- Здравствуйте, старец Лука.

- Михаил Борисович, я вам принёс известие.

Сливкин удивлённо посмотрел на старца:

- От кого? Дети в Израиле. Жена погибла.

- Вот от неё и принёс. Она прощает вас за медицинских сестёр. Даже за некую Сильву.

Доктор оторопело сел.

- Старец…

- Согрешили с Сильвой? – по-заговорщески подмигнул Банник.

Сливкин ответил автоматически:

- Сорок лет назад, сразу после свадьбы, изнемогая от счастья в весенней Москве, мы ходили в Театр оперетты на «Сильву». Позже Белла случайно прочитала моё любовное письмо к одной даме, которое начиналось словами – «Помнишь ли ты, как мы с тобою прощались…». Этого вы точно не могли знать. Никто кроме нас с женой не знал.

- Что же, эту даму тоже Сильвой звали?

- Нет. Имени уже не помню. Кажется, прозаичное что-то. До моей жены ей было далеко.

- Ждёт вас жена, Михаил Борисович. Ждёт и любит.

- Там можно любить?

- Любовь вечна. И облик на том свете не старческий.

- А какой?

- Лучшей поры человеческой жизни на Земле.

Сливкин мечтательно улыбнулся:

- В лучшие годы Белла была прекрасна.

- Вот такой и встретите.

- Вы говорите – любовь вечна. А плотские утехи? Как без них?

- То, что нам показывают под видом плотских утех, на самом деле есть краешек приподнятой завесы настоящего лика любви.

- Хорошо бы.

- Так и есть.

- Сейчас вспомнил, как Белла, смеясь, похрюкивала. Звучит неприглядно, а выглядело очень мило.

- Не переживайте, встретитесь.

Доктор посмотрел на Банника с нескрываемой надеждой:

- Как скоро, старец?

Лука отрицательно помахал указательным пальцем:

- Не, Михал Борисыч, на этот вопрос я не отвечаю.

- Но знаете?

- Знаю. Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

- Здесь или там, – произнося слово «там», зубной врач поднял взгляд к потолку.

- Везде будет как надо. Главное, проживите остаток жизни так, чтобы оказаться с женой в одном месте.

Сливкин задумчиво произнёс:

- Я постараюсь.

- Постарайтесь, Михаил Борисович.

Доктор задумчиво переложил щипцы с места на место, поправил ворот безукоризненно чистого халата, зачем-то передвинул стакан на столе. Затем спросил:

- Ну и как после этого не поверить в Бога?

- В Бога лучше верить, чем не верить, – посоветовал Лука и направился к выходу.

Выйдя из медпункта, Банник посмотрел на пробивающееся через снеговые облака солнце:

- Вишь, Господи, был агностик и нет агностика. А на душе-то радостно.

 

Игорь Велесов резал ножницами отрез кроваво-красной ткани.

- Что кроишь, брат Николай? – весело поинтересовался Банник.

- Знамя Страны Советов, – твёрдо ответил монах.

- Сдаётся, лукавишь.

- Так и есть. Выполняю предназначение. Позже увидишь.

- Ну-ну.

- Лука, не было известий от Соколовых?

- Хорсин пытался дозвониться, у них выключены телефоны.

- Не вовремя. Сейчас их помощь нужна.

- Игорь, что ты всё загадки загадываешь?

- После поймёшь.

Отходя от Велесова, Банник снова взглянул на небо и весело ухмыльнулся:

- Загадки у них… Как бы не так. Ну крои, крои…

Затем остановился, обернулся посмотреть на красную ткань, сказал:

- Знамя, говоришь?!

О чём-то задумался, и поспешил к Хорсину.

 

 Бывший участковый всё так же стоял под часовенкой.

- Собирай народ, брат Василий, – сказал ему Банник и, смахнув несколько снежинок с досок, сел на верхнюю ступень крыльца.

Собрались быстро.

- Садитесь вокруг меня кто на чём.

Монахи, беженцы и посетители расселись полукругом и выжидательно подняли головы.

- Сейчас вспомнил знамёна. По этому поводу хочу вас предупредить, чтобы никого не слушали, – просто, словно продолжил начатую ранее беседу, сказал старец.

Велесов открыл было рот, но Лука остановил его:

- Подожди возражать, брат Николай, я ещё ничего не сказал. Кто мне ответит, зачем в наш мир приходил Иисус Христос?

- Отпустить грехи, – ответил кто-то из беженцев.

- Оно, конечно, правильно. Но не совсем. Этот ответ подсказан кем-то, кто вроде бы точно знает. А что мы можем знать на основании личного опыта?

Задав вопрос, Банник неспешно окинул взором народ. Как следовало ожидать, ответил Велесов:

- Ничего не можем.

- Почему? – удивился старец. – А новый виток развития цивилизации? А летоисчисление от Рождества Христова? Спаситель приходил в этот мир для того, чтобы указать человечеству новый путь и начать новый отсчёт времени. Это мы знаем более или менее точно, потому что видим и участвуем. Услышав эти мои слова, полностью потерянный мирянин заявит, что не известно приходил ли Он вообще. Поверьте человеку, который являет вам чудеса, – Он приходил. Точно знаю. Что получается?

- Что? – переспросил Овсеньев.

- Получается, что кто бы вас куда ни направил после Него, обязательно укажет неверное направление, потому что правильная дорога уже известна, так как именно за этим приходил Спаситель. Ваша вера в вождей и лидеров основана на банальном стечении обстоятельств. Убеждения типа – коммунист, фашист либо ещё какой-нибудь нонконформист или радикальный демократ – формируются исключительно на одной голой географии. Родись человек чуть левее, и вполне мог бы верить в то, что сегодня так ненавидит. Место рождения – это всего лишь отправная точка начала дороги на Небеса, может ли она отличаться от соседних? Нет, не может. Расстояние от Земли до Неба везде одинаковое. Даже в горах. Прошу запомнить на всю оставшуюся жизнь и передать по наследству: после прихода Иисуса Христа ничего нового людям сказать нельзя. Всё что нужно, уже сказано. Так какого же, извините, лешего нам постоянно пытаются вдолбить некие новые идеи? Это не вопрос. Это ответ. Всякий новый поворот уводит нас с пути, который давно известен. Никого не слушайте. Делайте выводы только из того, что можете наблюдать своими глазами и имеете возможность потрогать. Я повторяю – глазами. На основании ушей и передающих чужие слова устройств делать выводы нельзя. Сейчас, говоря с вами, я не указываю путь, просто прошу никого не слушать и делать то, что нужно – жить и развивать свои хозяйства. Расходитесь.

Люди послушно встали и, захватив табуреты, стульчики и обрубки брёвен, на которых сидели, разбрелись по скиту. К Баннику подошёл Пётр Полещук.

- Старец Лука, – сказал он, – перед уничтожением леса примерно то же самое нам говорил Шарыгин.

Игорь Велесов стоял рядом.

- А после твоего рассказа о Моисее он мне похожие суждения по поводу Емелиной щуки высказал. Вы с ним разные люди, а мысли совпадают.

Банник снизал плечами:

- Значит, правда, коль с разных сторон приходит. Ты о разбомблённом селе слышал?

- Конечно. Все уже слышали.

- А давай-ка, Игорь, мы с тобой наведаемся в это Несватково. Проверим рассказ. Водить умеешь?

- С двадцати лет за рулём.

- Дороги ещё толком не замело…

- Как мы их найдём, те дороги?

- Правильно. Нужно кого-то из местных с собой взять. Да хоть и Хорсина. Значит, завтра смотайся в Медвежью падь к Шарыгину и под каким-то предлогом выпроси машину. А послезавтра с утра совершим вылазку в Несватково.

 

* * *

С высоты холма Несватково напоминало фильмы о Великой Отечественной войне: руины домов, вырванные с корнями деревья да воронки от снарядов по всем улицам.

- О, Господи! – только и выговорил Банник.

- А ты думал, здесь одна видимость? Всё по-настоящему. Помню, Афган целее был, ети его мать! – Хорсин тихо ругался, рассматривая деревню в бинокль.

- Как же это? – сокрушался Велесов.

 

Ближе к вечеру, когда военные с противоположных позиций уехали в сторону шашлычной, Хорсин указал на один из относительно сохранившихся дворов и передал бинокль Баннику:

- Смотри, Лука.

Тот долго искал указанное место, не попадая окуляром в нужную точку. Найдя, увидел, как по двору бегает худой старик. Через три минуты старик по-лисьи осмотрев улицу, прихрамывая, побежал на подворье разрушенной избы, где лежала куча вырытого ещё осенью, но не спрятанного, замёрзшего до каменного состояния картофеля. Кирпичом отбив глыбу от кучи, старик прижал её к груди, побежал обратно и скрылся в подвале, вероятно, своего дома.

- Твою мать! – грязно выругался Хорсин. – Да он мёрзлый картофель ест!

- Это так оставить нельзя, – решительно заявил Банник. – Давайте всех жителей деревни заберём в скит.

- Правильно, – согласился со старцем Велесов.

- На чём мы их вывезем? – поинтересовался Хорсин. – Нас в машине трое, если сильно постараться, можно ещё троих-четверых взять. Остальных куда? И как выбирать, кто жить останется, а кого здесь оставим?

- Давайте разберёмся на месте, – сердито сказал Банник, – чего заранее спорить? Этих гадов ещё часа три не будет – Шарыгин говорил, что они пьянствовать куда-то на ту сторону съезжаются. Пойдём?

Велесов критически посмотрел на старца.

- А ты дойдёшь?

- Дойду. Я, между прочим, в Корюки пешком пришёл, заметь, единственный из наших.

 

Склонившись над подвалом, Хорсин дёргал за ручку двери и звал старика:

- Дед, слышь, дед…

Банник и Велесов стояли позади него.

- Боится, – обернувшись, объяснил Николай.

- Зови, – тихо посоветовал Лука.

- Свои, дед, – снова позвал отставной капитан.

Ответом было молчание. Хорсин снова обернулся:

- Ломаю дверь?

- Давай, – согласился Велесов и вытащил ручной фонарь.

Старик сидел в углу. Выставив вилы он начал тыкать ими в направлении незваных гостей и вдруг злобно зарычал, срываясь на лай.

- Он сошёл с ума. Что делать? – спросил Игорь.

- Забрать вилы, и вывозить силой, – посоветовал Лука.

- От насилия он может окончательно взбеситься, – возразил Хорсин. – Сейчас я попытаюсь действовать лаской.

Не обращая внимание на вилы, он осторожно уселся в двух метрах от старика, сказал Велесову:

- Свети на меня и не делай резких движений.

Затем тихо заговорил:

- Ну что ты? Что ты? Свои. Не бойся. Иди сюда.

Старик бросил вилы и на четвереньках побежал к Хорсину. Банник молча перекрестился и заплакал, Велесов тоже закрыл лицо руками.

- Игорь, мы не на курорте, страдать будешь позже, вылезай на улицу. Осмотри уцелевшие дома, кого найдёшь, веди сюда, не торопись и тщательно наблюдай за обстановкой, – приказал отставной капитан.

Ко времени, когда старика вытащили из подвала, вернулся Велесов.

- В домах никого нет, – сообщил он.

- Хорошо проверил? – уточнил Банник.

- Да.

С горем пополам сумасшедшего удалось доставить к автомобилю. Хорсин прыгнул за руль и по известной только ему лесной дороге направился в сторону выезда из Несватково на Прищепы. Проехал несколько километров, развернулся в обратном направлении, остановился, сказал:

- Сидите тихо, я быстро, – быстро вышел из машины и скрылся за деревьями.

- Стой, – запоздало прошипел Банник.

Но было поздно.

Отставной капитан отсутствовал долго. Старик, поскуливая, тихо плакал на заднем сидении между Банником и Велесовым. В машине нашли корочку хлеба, дали её сумасшедшему, он, прекратив плакать, принялся яростно грызть.

- Я не вынесу этого, – пожаловался Игорь.

- Терпи, – строго сказал Лука.

Наконец ветки на деревьях едва заметно зашевелились, Хорсин выскользнул из-за них, запрыгнул в машину и сорвался места. По его груди стекала кровь.

- Ты ранен? – покачиваясь от движения из стороны в сторону вместе со стариком, спросил Банник.

- Кровь не моя. Троих пришил. Можно было ещё с десяток угомонить, да стрелять здесь не с руки, могут перекрыть нашу дорогу, – я их, сука, ножичком...

- Погоня будет?

- Какая нахер погоня?! По кустам небось прячутся. Это им не со стариками воевать… Я, блин, кадровый офицер российского десанта! У падлы! Сейчас руль перегрызу!

Николай, выжимая до упора педаль акселератора, в бешенстве гнал по таёжному зимнику. Машина прыгала на полтора метра вверх, казалось, вот-вот развалится. Внезапно он не запел – зарычал хриплым гортанным голосом:

Но все слова бесполезны,

И ничего не исправить. 

Придётся в банке железной

Букет ромашек поставить.

Пускай стоит себе просто,

Пусть будет самым красивым

На деревенском погосте

Страны с названьем Россия.

 

Дальше ехали без слов.

На подъезде к скиту Велесов не выдержал молчания:

- Недавно у Шарыгина смотрел новости в Интернете. Там обстрелы наших деревень уже достаточно избитая тема. Так и говорят – при обстреле села такого-то или города такого-то погибло столько-то человек, словно о количестве собранной с гектара пшеницы рассказывают. А, не дай Бог, с журналистом беда случится, поднимают такой лай, хоть святых выноси. Объясните, что за херня? Почему гибель журналиста – это беда, а убийство всех соседей этого несчастного старика – просто обсуждаемая новость? По идее, должно быть как раз наоборот: ведь, крестьяне к началу войны не имеют отношения.

 

В скиту они сдали сумасшедшего старика доктору Сливкину.

 

 

Глава вторая

Сказки Деда Мороза

 

Междурожье завалило снегом. В год, когда люди не щадили людей, природа решила явить им свою милость и обычные зимние ветра обошли долину стороной. Солнце светило так, что даже ночью снег всё ещё искрился его лучами. В округе стояла, изредка прерываемая звуками прыгающих по деревьям белок, тишина. До Нового года оставалось всего несколько часов.

В Медвежьей пади дружно украшали ёлку. Выбрав ближнее к гостинице дерево, малокорюковцы несли привезённые из дому игрушки и старательно цепляли разноцветные шары к разлогим ветвям, отложив самые крупные для передачи Ивану Коржакову, который, в свою очередь, протягивал украшения Болеку и Лёлеку, которые забрались на ель и уже больше часа сидели там.

К сумеркам ёлка была готова. Народ, окружив её со всех сторон, любовался делом своих рук.

- Странная штука, – заметил Олег Ефремов, – кажется, худшего Нового года у нас и не было, а ель, ей Богу, лучше, чем в самое мирное время.

Михаил Чернов усмехнулся в бороду:

- Ничто так не роднит русский народ, как война. Сидели бы сейчас по избам, в телевизоры уткнувшись, да поздравление президента слушали, а так…

Влас Агеев, посмотрев на верхнюю звезду, предложил:

- И правда, чё мы, как бирюки, по конурам будем сидеть? Может, здесь отпраздновать?

Коржаков обрадовался здравой мысли:

- Правильно! Я пошёл заводить мотор, хрен с ним с бензином. Фролов, тяни сюда провода с патронами для лампочек. Болек и Лёлек, бегите за лопатами, очистите место. Остальные пусть выносят столы.

Не прошло получаса, как вокруг новогодней ели правильным кольцом сомкнулись столы. Бабы принялись радостно выносить на них всё, что давно уже было готово к встрече Нового года. Они сновали туда-сюда с тарелками и подносами, то и дело незлобиво покрикивая на путающихся под ногами детишек. Иван вынес из комнаты Вита, который пропадал неведомо где, ноутбук, раскрыл его, нашёл сайт Первого канала плюс пять часовых поясов, и президент сообщил, что Новый год пришёл в Междурожье.

Юрий Фролов весело крикнул:

- С Новым годом, Коржаков, – тебе год добавили!

В половине первого Иван взял слово.

- Односельчане, – сказал он, – сейчас, когда мы уже проводили старый год и встретили год новый, я скажу такой тост: пусть он идёт к едрёной фене и никогда к нам не возвращается, потому что худшего года я за всю жизнь не вспомню…

Вдруг из темноты за деревьями раздался нарочито сердитый, делано низкий голос:

- А посмотри-ка, внучка, как они моего сына провожают.

Ему ответил звонкий девичий голосок:

- Дедушка, может, медведей позвать?

- Не нужно, внученька, но мальчику Ване мы подарков не дадим.

И, высоко подбрасывая валенками снег, показались неузнаваемые в костюмах Деда Мороза и Снегурочки Игорь Велесов и Берислава.

- Ох, ё… – только и выговорил перетрусивший Коржаков.

Дети со всех ног бросились к Деду Морозу. Они поверили. Поверили даже те, кто давно успел усомниться. Велесов грозно оглядел юных малокорюковцев и строго сказал:

- Здравствуйте, ребята!

- Здравствуй, Дедушка Мороз, – раздались нестройные голоса.

- Звучит пока глуховато… А ну-ка ещё раз погромче. Здравствуйте, ребята!

Дети закричали изо всех сил.

- Вот теперь ответ неплох, от него чуть не оглох… – успокоил их Игорь.

- Велесов? – шёпотом спросил Коржакова Фролов.

- Ну а кто ещё? – ответил Иван. – Люди недавно видели, как он наряд кроил.

- Как они сюда среди ночи добрались?

- Отстань! Спрашиваешь, будто я не рядом с тобой сижу.

А дети уже водили хоровод вокруг ёлки и столов. Дети смеялись за все выплаканные на протяжении прошлого года слёзы.

После новогодних обрядов Дед Мороз принялся доставать из мешка подарки и раздавать, вспомнив каждого ребёнка по имени.

Михаил Чернов сидел за столом в отброшенной елью тени. Велесов посмотрел на него и попросил детей:

- Ребята, давайте дружно позовём дяденьку водителя, думаю, он уже привязал оленей. Подхватывайте – дяденька водитель!

Дружный хор раздался над лесом.

Из тьмы вышел Вит Шарыгин с длинным нетолстым свёртком в руках.

- Здравствуйте, дяденька водитель! – закричали дети.

- Здравствуйте, ребята, – смущённо ответил Вит, направился к старому мастеру, и протянул ему свёрток.

- Что это? – спросил старик.

Ответила Снегурочка-Берислава:

- В вашем лице мы одариваем всех жителей Левого Рога. Держите винчестер!

Вит развернул свёрток и протянул Чернову блестящий в свете электроламп дробовик.

- Двенадцатый калибр выпуска девятьсот пятого года. Дорогая вещь. Раритет.

Михаил Иванович руку за подарком не протянул, остался сидеть, как сидел, только строго посмотрел на Шарыгина.

- Чего ты? – не понял тот.

- Мне без надобности.

- Почему?

- Он что – лучше Ижевки?

- Не лучше, но в разы дороже.

- Я эту американскую гадость в руки не возьму, из неё людей, поди, убивали. После нашей канители даже бокс по телевизору не могу смотреть. Даже если бы и был тот телевизор. Дочка, хоть бы ты их надоумила.

- Капризный ты какой-то… – рассердился Вит.

Но Дед Мороз не дал ему закончить:

- Детки, садитесь вокруг меня слушать сказку.

Дети обступили его.

- Вот дедушка Миша на Америку рассердился, а как вы к ней относитесь?

Никто из детей не ответил. Взрослые притихли, стали прислушиваться.

- Я расскажу историю одной далёкой планеты, – загадочным голосом сказал Велесов.

Услышав слова об иных мирах, мужики потеряли интерес к сказке и потянулись к графинам за самогоном. Игорь начал:

- Когда-то давно на одной раздираемой междоусобными войнами планете, где каждый человек старался во что бы то ни стало убить соседа, кто-то очень большой и важный решил упорядочить жизнь и научить людей вести себя правильно. Для этого он в двух противоположных друг другу сторонах этой планеты создал две страны, которые на самом деле были одной очень большой державой…

Мужики оставили самогон и снова прислушались к словам Велесова.

- В момент, когда Большой человек принимал решение, эти страны были юными, моложе, чем вы сейчас, правда, одна – чуть старше. И Он стал выращивать их, как растят детей. Страны вместе росли. Одновременно преодолевали обычные детские заболевания. Крепли, на зависть соседям, которые даже не подозревали о Великом Замысле и считали их обычными варварами на окраинах цивилизации. Когда две великие державы вошли в возраст зрелости, пришла пора осуществиться Великой Миссии, и это произошло. Назначив предателя из числа правителей маленьких стран, они воспользовались тем, что очередной большой войны было уже никак не избежать, научили этого предателя захватить всё, что было вокруг, затем прогнали его, и поделили цивилизованный мир пополам, но сделали это таким образом, что никто не догадался о разделе. Очень скоро люди на подконтрольных им частях планеты разбогатели настолько, что в хлебе уже никто не нуждался. Но великие державы продолжали делать вид, будто враждуют между собой и всем говорили, что скоро будет самая страшная война, потому что если не говорить этого, люди могу подумать, что войны не будет, и от нетерпения снова примутся убивать друг друга. Великие дела нельзя узнать в мелочах, потому каждое действие во благо поначалу казалось чем-то очень страшным для его участников. Люди боялись и от того богатели ещё больше, потому что у них была цель – приготовиться к войне. Прошло сорок лет в сытости и изобилии, а сорок, дети, – это срок, после которого нельзя оставаться на месте, нужно обязательно переходить на следующий уровень. Вы подумаете, что оставалось только одно – снова найти предателя из числа руководителей маленьких стран, чтобы он развязал новую страшную войну, но великие державы нашли способ не воевать, а только делать вид, что воюют…

- И назвали этот способ цветными революциями? – шепнул Шарыгину внимательно слушавший Деда Мороза Ефремов.

- А то… – подмигнул ему Вит, – именно поэтому мы почти все до сих пор живы.

- Ты придумал?

- Не отвлекайся.

- И вот наконец пришла пора, – продолжал Велесов, – изменить мир полностью. Они научили дикие народы не кочевать по пустыне, а поодиночке через море перебираться туда, где не нужно есть саранчу и чёрствые лепёшки… Но это я вам расскажу в следующий раз.

- Когда? – спросил паренёк постарше.

- В свой второй приход.

- К следующему Новому году?

- Точно. Сейчас отправляйтесь спать, а то уже начало третьего.

Дети нехотя разошлись.

Олег Ефремов сердито посмотрел на Вита и Игоря:

- Это чего такого вы сейчас здесь нагородили?

- Скажешь, неправдоподобно? – спросил Велесов.

- Очередная брехня. Уши уже от вас вянут. Правду бы…

- Да нет, оно, конечно, интересная версия, – заговорил Коржаков, – вот только как быть с тем, что мы с американцами вообще не похожи?

- А ты сравнивал? – поинтересовался Вит. – В смысле, ты их видел когда-нибудь, этих американцев?

- Ещё скажи, что я и кино не смотрю… – возразил Иван.

- То-то и дело, что кино, – вздохнул Шарыгин, – всё, блин, сплошное кино. Да мы практически близнецы, если разобраться. Правда, близнецы подопытные. Помнишь, я тогда рассказывал?

- Да кто же это мог сделать? – хмуро спросил Агеев.

Вит ответил с самым умным видом:

- Скажу, как можно более честно, – а хрен его знает…

- Мы рассказали новогоднюю сказку, потому что должно же быть всему этому хоть какое-нибудь завалящее объяснение, иначе с ума здесь все сойдём, – поддержал его Велесов-Дед Мороз. Ладно, вы тут пьянствуйте, а мы отправимся в Праворожье. Берислава, бери мешок. Вит, запрягай оленей. Хоть бы бензина хватило.

Чернов поднялся со стула.

- Погодите ехать. Не договорили ещё.

Дед Мороз недовольно опустился на скамью.

- Вот вы здесь всю дорогу объясняете, будто свобода у нас при советской власти была поддельная, мол обман всё, а на самом деле в зоне жили, по баракам расселённые. Фигня! Я учился в школе в шестидесятых годах и так вам скажу: долдоните о том, чего не видели. Даже пресловутые очереди на самом деле означают не то, что вы о них думаете: очереди свидетельствуют, что в Советском Союзе каждый человек мог позволить себе купить всё что продаётся. Сейчас магазинные полки набиты товарами, а люди ходят и облизываются. Идём дальше. Отсутствие свободы – главная брехня нашего времени. Не знаю, как у вас в городе, но в деревнях мы жили очень даже свободно. У нас всего было в достатке, мы получали прекрасное образование, никто никому рот не затыкал – говори, что хочешь. Не поверите, я не могу вспомнить ни одного случая, когда мужика даже в сельсовет за неправильное слово вызывали, не то чтобы посадить. А мы и анекдоты о Брежневе травили, и о политике спорили… Опять же, если у человека хватало мозгов, он мог достичь любых вершин, мог стать даже генеральным секретарём ЦК КПСС. Вот те – институт, выучишься, расти дальше. Не хочешь, иди в трактористы. Такого, чтобы сын пахаря мог стать только пахарем, не было. Кажется, это у них там называют равными возможностями? Или я ошибаюсь? А теперь скажите, может ли сын слесаря с пятью кредитами стать на Западе миллионером? Может и может, но это – один из целого большого города и то вряд ли. Значит, тот, что всё-таки смог, уже как бы и не простой человек, потому на его примере обо всех говорить нельзя. И ещё. Запомните одно главное знание – тогда мы были счастливы. А теперь? – и хлеба вроде вдоволь, но настроение – хоть в петлю лезь. Но самое главное даже не в этом, главное, что тогда мы верили. Так верили, что куда твоей религии. Вон сидит Влас Агеев.

Старый мастер указал на заметно захмелевшего Власа:

- Влас помнишь, как тебе звёздочку октябрят в первый раз прицепили?

Агеев ухмыльнулся:

- Когда это было…

- Нет, я им сейчас расскажу ту давнюю историю, – продолжал Чернов, – пусть знают. Когда Власа принимали в октябрята, вроде бы всё прошло нормально – пристегнули звёздочку к белой рубахе, дали пионерский салют, в барабаны постучали, знамя школы занесли и вынесли… вот только он стал как-то странно себя вести. Вы видите, что его и сейчас особо разговорчивым не назовёшь, а тогда замолчал окончательно. Помню, завернулся пацан в пиджак, ходит с лицом великомученика и не произносит ни слова. Уж не знаю, как родители не заметили?..

- Они к брательнику в армию ездили, один я тогда на хозяйстве был, – объяснил Агеев.

- Короче, обратили на него внимание только на следующий день. И вот что оказалось: когда Власу прикалывали звёздочку, ему случайно пристегнули её к телу под рубашкой. Понимаете, к живому телу. А он прикрыл её пиджачком, чтобы кровь не заметили и сутки терпел, никому не жалуясь. Так и спал за столом, чтобы рубаху не помять.

Агеев широко улыбнулся:

- Да я тогда подумал, может, это испытание такое – специально проверяют, гожусь ли в октябрята. Смех один.

Чернов победно посмотрел на Вита:

- Понимаешь, как мы верили?! За одну эту веру коммунистам можно простить всё. Вот скажите мне сейчас, что было бы с Советским Союзом, если бы Сталин ещё один нашёлся или тот лет пятьдесят после пятьдесят третьего прожил? Молчите? Так я скажу – хрен бы кто на нас сейчас полез со своими революциями. Наоборот, – мечтали бы, сволочи своё сохранить. Потому что страна при нём с каждым годом крепла. Помните, песню: «Было дело и цены снижали, и текли куда надо каналы, и в конце куда надо впадали»? А не нравилось вам по столицам это, потому что трындеть вам не давали и тем трындёжем нас по сёлам да райцентрам с ума и правильно пути сводить. Получается, что у девяноста девяти и девяти десятых процентов советского населения свобода была, я бы сказал, в полной мере, а у этой паршивой одной десятой её вроде бы не и было. Наша беда в том, что именно эта кучка болтунов получила доступ к газетам и телевизору. А нужно было их туда не пускать, потому что если разрешить говорить всё, что угодно, они сначала начнут крыть матом при женщинах и детях, а потом рано или поздно обязательно скажут – берите берданки и свергайте действующую власть, будь та власть даже самой в мире лучшей. Вот за это сейчас расплачиваемся. Орёте на всех перекрёстках, как придурки – кэгэбэ, кэгэбэ, а того вам не понять, что это была самая нужная в стране организация, потому что даже без хлеба мы как-нибудь с горем пополам проживём, кору грызть будем и не подохнем, а без КГБ – никак! Вит, забери своё ружо, а то, ей Богу, пальну, забери от греха.

Чернов поднял лежащий на столе винчестер, швырнул его Шарыгину и заковылял к гостинице.

- На ходу придумал очередной символ, словно у вас без этого винчестера стрелять нечем. Правда или нет, но если бы я задумал покорить мир, то именно так и поступил бы: с двух сторон создал две сверхдержавы и никому другому не позволил развиваться дальше своих границ, строго пресекая малейшие поползновения в сторону создания империй. Конечно, предварительно разрушив те, которые успели сложиться до того, – устало сказал Вит и пошёл к лесу, где стоял, укрытый темнотой от детских глаз, заменяющий оленей внедорожник.

- А создание Евросоюза чем объяснишь? – вдогонку спросил Коржаков.

- Ты сказку слушал? – обернувшись, спросил Вит.

- И что?

- В прошлый раз его принудительно собрали для удобства оккупации, в этот – научили собраться добровольно. Оно и агрессору удобнее и европейским народам безопаснее, помнишь количество покойников во Второй Мировой?

Шарыгин направился к машине. Велесов и Берислава пошли следом.

- Знаешь, Вит, а ведь в одном дед прав. Величайший набор матерных особенностей русского языка не предусматривает свободы слова, потому что у нас это будет свобода крыть матом в присутствии женщин и детей, – догоняя, сказал Игорь.

- Это, положим, правильно, – согласился Вит, – но введение цензуры сегодня ничего уже не изменит. Чтобы превратить народ в тупое стадо, которым конечно же легче управлять, в Германии тридцать третьего года на площадях жгли книги. Сейчас мы наблюдаем тот же процесс, но уничтожаются не отдельные фолианты, а вся высокая литература целиком. Вытесняется не цензурой, но массовым выбросом полнейшей галиматьи. Современные технологии костры заменили чем-то таким, чего нельзя увидеть, но оно эффективнее в сотни раз, а запикивать-то и нечего.

 

К полудню первого января Дед Мороз, Снегурочка и Вит Шарыгин раздавали подарки детям Правого Рога.

- А теперь, ребята, я расскажу вам сказку об одной большой и сильной державе, которая на несколько лет ослабла, – сказал детям Дед Мороз и посмотрел, всех ли взрослых собрали Кривонос с Вязовым.

- В уютном тихом месте нашей планеты жила-была одна очень большая и очень сильная страна, где люди жили не хуже соседей. Только соседи той стране попались очень завистливые. Эти завистливые соседи много раз пытались её уничтожить огнём и мечом, однажды сто лет назад даже сумели полностью сменить власть. Но от того страна становилась только сильнее и богаче, потому что для обороны нужно было строить заводы и фабрики да сеять больше хлеба, а если у страны много заводов и фабрик и посеяно много хлеба, то она автоматически становится сильной и богатой. Враги долго думали, как победить ту страну. Они основали целые институты, где тысячи учёных искали разные для того способы. Но, что бы учёные ни придумывали, это шло лишь на пользу той стране. Наконец самый хитрый и умный враг догадался, что нельзя на неё нападать, а нужно прикинуться будто они не враги, а друзья той стране, и – самое главное – сказать её жителям, что они очень сильно о них заботятся и переживают за их права. Дошло до того, что люди забыли даже о виселицах да концлагерях, которые ещё совсем недавно новые друзья строили в той стране для её жителей. Дети, к тому времени в институтах разрушения нашли способ, как оправдать любую войну, которая им выгодна: они придумали, что после слов – «Нарушаются права человека» – можно спокойно убивать и грабить где угодно, лишая там людей вообще всяких прав, потому что какие могут быть права под артобстрелом? Того человека, чьи права нарушались, никто никогда не видел, но всех научили очень за него переживать. Потренировавшись на малых странах, враги приступили к атаке на ту большую страну. Первым делом они официально заявили, что новой войны уже никогда не будет и можно разрушить заводи и фабрики и прекратить сеять хлеб в запас на случай голода. Да и зачем работать на заводах и сеять хлеб в большой и сильной стране, если она может всё купить у врагов, которые стали называть себя друзьями? И поля опустели. И разрушились заводы и фабрики. Затем они сказали, что очень любят её жителей и зорко следят, чтобы никто не нарушил их права. Здесь бы жителям взять, да и догадаться, что скоро будут бомбить, но они не могли этого сделать, так как утратили возможность разговаривать между собой и даже думать, а могли только слушать врагов, так как к тому времени враги захватили все газеты, журналы и телевидение той страны, и принялись на чёрное говорить – белое, и наоборот. Дети, вы сейчас считаете, что сильный тот, кто может в одиночку побить десять человек, но по-настоящему силён человек, который сможет убедить десять неприятелей драться между собой, разделив их на два отряда. Вот враги той страны по телевизору и убедили её народ разделиться на несколько отрядов, научили их воевать между собой, да и принялись спокойно ждать, когда страна наконец-то исчезнет с карты Земли. Страшно вам, дети?

Дети испугано молчали, ответил Вязовой:

- Очень страшно.

Дед Мороз улыбнулся:

- Не бойтесь, ребята. Просто вы забыли, что никто никогда не мог победить ту большую и сильную страну, потому что её жители слушают ушами, а понимают сердцем. Так случилось и в этот раз. Один большой человек обо всём догадался и понял, как победить прикинувшихся друзьями врагов… Но о нём я расскажу позже.

- Когда? – спросил Кривонос.

- В свой второй приход.

- Не понял.

- Мы с внучкой можем говорить с вами только один раз в году, что здесь понимать?

 

Возвращались вечером. Внедорожник петлял между сосен. Долго молчали. Наконец Берислава спросила:

- Зачем это?

- Что? – не понял вопроса Велесов.

- Сказки ваши. У Коржакова наплели одно, у Кривоноса – другое. Зачем?

Игорь кивнул в сторону Вита:

- А я что? Автора спроси.

Шарыгин сосредоточенно управлял автомобилем, но нехотя ответил:

- Какие слушатели, такой текст. Людям говорят исключительно то, что они хотят услышать. Что готовы принять, если быть более точным.

- А как быть с правдой? – спросила девушка.

- Правдой? – переспросил Вит. – Не смеши меня. Во-первых, её нет, во-вторых, кому она нужна, твоя правда? Недавно я пытался им объяснить суть происходящего в Прищепском районе, сказал, что здесь проводится эксперимент. Ну и что? – только и того, что скисли окончательно. Другое дело сейчас. После наших сказок одни думают, что участвуют в огромном проекте по изменению мира к лучшему, другие – что отбивают очередную атаку врага и скоро придёт победа. Думают по-разному, но все обрели хорошее настроение. Чернов прав – нельзя лишать народ веры.

Берислава осуждающе посмотрела в отражённые в зеркале заднего вида глаза Шарыгина:

- А как на самом деле?

Вит отмахнулся. Ответил Велесов:

- Знаешь, почему я в этом участвовал?

- Почему?

- Потому что нет другого выхода. Если объяснить пассажирам поезда устройство паровоза, который тянет вагоны по заснеженной тайге, они утратят некую часть спокойствия. Станут думать, что случится, если, к примеру, придёт в негодность подшипник номер пятьдесят восемь за триста вёрст от ближайшей станции? Или другое что-нибудь сломается. Найдут, чего бояться, понимая устройство. Так это – поезда. А самолёта? – вообще, от страха с ума сойдут. Им проще знать, что некая великая сила мчит их вперёд, и ничто не может оказать ей сопротивление.

Вит ухмыльнулся:

- Ну и ещё одна причина. Я, как не крути, работаю в институте политологии, где есть план научно-технических мероприятий… Вот и отрабатываю. Кстати, Игорь, ты сейчас учил население понимать жизнь правильно, а сам сможешь сказать, какое главное изменение произошло на Руси за последние три десятилетия?

Велесов снизал плечами.

- Вот так сразу?

- Ну да.

- Отделились союзные республики, – подсказала Берислава.

- Прекрати. Никуда они не ушли – это всего лишь часть проекта. Как ушли, так и вернутся, один хрен, ими из Москвы управляют. Что молчишь, Игорь?

Велесов неуверенно сказал:

- Может, обновление армии? Или новый государственный строй?

- Ну и что здесь нового? Новые пушки получили? – так их и раньше получали. Демократия пришла? Не смеши меня. В этих вопросах всё по-старому.

Берислава снова не выдержала молчания:

- Возродилась вера.

Вит снисходительно посмотрел ей в глаза из зеркала:

- Конечно, главное – это то, что батюшку по телевизору показали. Кто бы спорил. Я вас спрашиваю об основном, глобальном, если хотите, изменении.

Велесов рассердился:

- Просто требуешь угадать, что тебе сейчас в голову пришло.

Шарыгин улыбнулся:

- Берислава не может этого помнить, но ты основную часть жизни прожил при советской власти. Вспомни, кто был хозяином в нашей стране тридцать лет тому назад?

- Как это – кто? Генеральный секретарь ЦК КПСС.

- Это – где-то за высоким забором. А в самой стране? Везде, от Бреста до Владивостока?

- Да коммунисты же.

- Хорошо, давай зайдём с другой стороны. Скажи, кто был самым угнетённым при советской власти?

- Рабочий класс и трудовое крестьянство?

- С ума сошёл?

- Кончай допрос.

- Самым угнетённым в Советском Союзе был русский народ. Да, да, именно тот, кого все эти грузины с эстонцами при развале Союза называли поработителем. Вспомни вечер в любом районном или областном городе. Зайдёшь в ресторан, а там национальные меньшинства наших баб клеят. А мы им поём да играем. Как не «Сулико», так «О сирун сирун» старательно выводим, чтобы трёшку заработать. Привезёт нацмен машину какой-нибудь фигни, типа дынь, и всё – он полный хозяин нашей жизни. Вспомни, Игорь. Благосостояние русских людей не шло ни в какое сравнение с достатком жителей всех без исключения союзных республик. На что уж молдаване, и те жили лучше пермяков или рязанцев. А теперь, подумай, как было до революции?

- Как? – вместо Велесова спросила Берислава.

- Иначе было. Сидит барин, ногу на ногу закинул, «Мохнатый шмель» поёт себе в удовольствие, а вокруг него представители малых народов с полотенчиками через плечо бегают и в глазки заглядывают – выслужиться стараются, потому что он – хозяин жизни на Руси. Да и на крестьян с рабочими нацмены никакого влияния до революции не имели.

- Данный романс впервые исполнили в восьмидесятых годах, – слабо возразил Велесов.

- В том разницы нет, картина описана правильно. Советским Союзом командовали все, кому не лень, кроме русских, вот и довели народ до ручки. Теперь скажите, а сейчас можно приезжих торговцев из мандариновых садов назвать хозяевами русских людей?

Игорь и Берислава молчали.

- Главное изменение последних тридцати лет – это то, что страну вернули русскому народу, а управление страной – русским чиновникам. Поймите, я ведь не против жителей братских республик, бывал и в Грузии, и в Армении, и на других окраинах – там живут хорошие люди, но как-то оно неправильно было. Не по-человечески. Заметьте, Россию вернули русским не во вред соседям. В Татарстане командует татарский народ, в Дагестане – дагестанский. Никто не мешает. Правда, могут сами себе жизнь испортить… впрочем, не сами…

- Как-то оно болезненно происходило, – заметил Игорь.

- Как и любая операция на теле, – ответил Вит, и добавил, – на теле страны. А тело нашей страны неумолимо хирело. К восьмидесятым годам уже до того было дошло, что самыми уважаемыми профессиями стали: таксист, официант да автослесарь – именно те, кому там быть можно исключительно вследствие всеобщего помешательства. Ну не бред? Сейчас, кстати, тоже наметилась интересная тенденция – во всём мире мутной волной преобразований наверх вынесло новых лидеров общества – певцов и спортсменов, думаю, это признаки того, что скоро наступит очередной трындец мировому порядку.

- У нас? – спросила Берислава.

- Везде, – ответил Вит, – но имеется одно важное дополнение. Скажите, что у нас было после Ивана Грозного?

Велесов двинул плечами:

- Как что? Смута была и полный капец всему, даже до Москвы добрались.

Шарыгин улыбнулся:

- А чуть позже?

- Царь Михаил Фёдорович. Романовы от Кобылы пошли.

- Вот! Это, как банниковский рассказ о причинах пожара в Москве при Наполеоне. Тогдашняя Русь требовала кардинальных изменений и они наступили таким порядком: сильный царь Иоанн Васильевич – мощное при нём укрепление страны и завоевание новых земель – затем великое испытание в виде смутного времени – и наконец строительство великой державы на триста лет.

- И что? – снова спросила Берислава.

- А то, что когда и эта держава стала приходить в упадок, снова появился великий царь – это уже Сталин…

Велесов повернул к нему голову:

- Чернова наслушался?

- Сам рассуди. Ведь снова выстраивается хорошо заметная цепочка преобразований: Сталин укрепил страну и завоевал новые земли – затем империя снова стала потихоньку загибаться и как следствие – снова смута в восьмидесятых и девяностых – а сегодня мы явно идём вверх. Дальше рассказывать?

Игорь поправил бороду из ваты:

- По-твоему нас ждёт рассвет?

- Конечно ждёт! Вне всяких сомнений, очередной виток истории. Оглянуться не успеем, как наступит.

- Домыслы? – засомневался Велесов.

- Ну вы всё-таки вспомните, что в силу своей профессии я знаю больше вашего.

- Дай-то Бог, – перекрестилась Берислава.

 

За разговорами доехали до последнего перекрёстка. Шарыгин остановил автомобиль.

- Куда двинем? – спросил он.

- Домой? – вопросом ответила девушка.

У Велесова загорелись глаза:

- Поехали в Прищепы!

- Зачем? – снова спросила Берислава.

- Детей с Новым годом поздравлять. Кто их там поздравит, если не мы?

- Да у нас и подарков уже нет.

- Купим подарки, – решительно заявил Вит, – поехали! Только мне нужно поменяться с Игорем одеждой: недавно мы с Черновым в Прищепах немного покуролесили, меня могут узнать, а это добром не кончится, значит, стану Дедом Морозом.

 

* * *

Новогодней ночью Банник говорил с иконой.

- Вот уже и святки не за горами, Господи…

- Грустишь, Лука?

- Думаю, Господи.

- О чём?

- Господи, что такое тот Новый год, что первого января?

- Праздник.

- А твоё Рождество, Господи?

- Тоже.

- Господи, который из Новых годов нам праздновать? С чего начинается исчисление?

- Ты бы хоть на календарь взглянул...

- Но настоящий-то на Василия, Господи.

- Или первого сентября?

- Ну да. Забыл. Конечно, первого сентября. Носимся с ними, как дурак с писаною торбой. Я в тупике, Господи.

- Вот вы их все и празднуйте.

- Как праздновать, если рождественский пост в главную новогоднюю ночь, Господи?

- Ты, Лука, подумай.

- Ничего не придумывается. Начнём гулять – оскоромимся.

- Лука, ты никогда не пытался найти начало времён?

- Нет, Господи.

- Как думаешь, где оно?

- От Рождества Христова, Господи?

- И точную дату назовёшь?

- Пожалуй, нет, Господи.

- А есть у вас такие, что назовут и не обманут?

- Думаю, нет таких, Господи.

- Вот мы и пришли к правильному ответу: время не имеет ни начала, ни конца. Иной разговор – день рождения меня, моего сына и той силы, что когда-то дала вам точный день. Но это число в календаре вы давно потеряли в суете.

- Выходит, если нет конкретной даты, то и разницы нет, когда её праздновать. Значит, можем особо не переживать по этому поводу? Так, Господи?

- Правильно. Но ночь на первое января делит людей на наших и не наших. Но ты им об этом не говори. Пусть сами решают.

- Зачем это, Господи?

- Ещё одно испытание, ваша жизнь именно из них и состоит.

- Может, нам стоит делать вид, что Нового года первого января вообще нет, Господи?

- Так не годится, Лука. Если есть на Земле время, значит, должны быть и его вехи. Новое время у вас уже никак не перевести – оторвётесь от остального мира, остаётся его праздновать.

- Что главнее, Господи – Рождество или Новый год?

- Оба. В Новый год вы отмечаете течение времени, а в Рождество – его отсутствие под названием вечность, потому что моё рождение есть её начало для вас.

- Господи, снова получается, что у вечности нет конца, но есть начало?

- Не для всех, Лука. Не пытайся это сейчас понять, поймёшь позже.

- Начало рождественской вечности важнее Нового года, Господи? Или как?

- Будет важнее, когда вы в той вечности окажетесь, пока что отмечайте то, что имеете в наличии. Отношением ко мне измеряется сам человек, летами высчитывается длительность его ко мне дороги. Время – это купол, под которым ютится ваш мир. Знаешь, что в нём главное?

- Что, Господи?

- Временность поступков. В вечности всё навсегда. У вас же, если человек ошибся, у него есть время исправить ошибку. Согрешил под куполом, прошёл через него вверх, а грехи внизу остались, потому что они временны. В вечности нет времени исправить прегрешения, так как там этого времени вообще не существует.

- А прегрешения в ней случаются, Господи?

- Бывают, Лука. Иначе откуда взяться падшим ангелам?

- А есть ли она вообще – эта твоя вечность, Господи?

- Странные вы существа – люди. Как можно верить в бесконечность какой-то там вселенной, считай, географического понятия, и одновременно отказывать в бесконечности моему главному произведению – человеку? Ответь, зачем я даровал вам осознание бесконечности космоса?

- Думаю, для того, чтобы мы подумали и поняли, что бывают на свете бесконечные вещи и уверовали в свою вечную жизнь, Господи.

- Правильно. А вы?

- А мы, Господи, живём, будто за поворотом дорога уходит в пропасть.

- И в Новый год празднуете её приближение?

- Выходит, что так, Господи.

- Не верно. Вы неосознанно радуетесь очередной отметине приближения ко мне, Лука. Вам кажется, что с наступлением Нового года что-то должно добавляться, на самом же деле оно отнимается. Отбрасывается ещё одна кость на чётках земного пути, и душа каждого человека знает это, а мозг – нет.

- Получается, перед смертью человек должен визжать от счастья? Ведь совсем уже ты близко, Господи.

- Лука, с каждым прожитым на Земле годом у каждого из вас я забираю силы и эмоции, так что перед естественной смертью визжать от счастья, как ты выразился, ни у кого не получится – силёнок не хватит. Но есть люди, которые тихо тому радуются, есть усталые и безразличные, а иные боятся и плачут. В зависимости, что ждёт душу за куполом.

- Оно вроде бы понятно, Господи, но как-то не до конца. Ещё и Троица…

- Не прикидывайся простаком, Лука. К примеру, один человек уезжает из деревни на ярмарку и конечно же веселится, так как впереди праздник и он знает это. Другого под конвоем увозят в тюрьму и он грустит, потому что ничего хорошего от переезда не ждёт и понимает будущее. Всё просто.

- Каким будет этот год, Господи?

- Новым, Лука.

- Господи, так и сказать людям?

- Нет. Скажи, что наступает счастливый год.

- А это правда, Господи?

- Правда. Они и сами догадываются, что за плохими временами обязательно идут хорошие, но должны это ещё раз услышать. Сказать доброе слово, значит – сделать доброе дело. И народу радость, и тебе зачтётся.

Лука уснул. В новогоднюю ночь ему снился большой прозрачный колпак, под которым он прятался от неведомой напасти, которая пыталась прорваться в скит и унести его в страшную и бессмысленную бесконечность. Он мучительно пытался всё-таки представить это отсутствие края, но мысли ударялись о колпак, возвращались назад и становились невыносимыми.

 

Проснувшись, Банник не помнил страшного сна. В праздничном настроении он вышел на улицу, посмотрел на убелённые инеем деревья вокруг скита, потрепал за холкой Мухтара, умылся искристым снегом и увидел Николая Хорсина.

- Всё будет хорошо, Коля.

- Точно, Лука?

- Не сомневайся. Наступает хороший для нас год, брат Василий!

Новогодняя новость старца передалась монаху, а от него пошла гулять по скиту, преображая лица и давая людям главное, что можно дать посреди заснеженного леса в военную пору – надежду на счастливый исход.

 

На следующий день возобновилась канонада. Выйдя за ворота, Банник долго её слушал. Глядя на верхушки деревьев, он думал о ближайшем будущем. Увидел возвращающегося из леса с охапкой поленьев Алексея Овсеньева.

- Лёшка, ну-ка позови мне брата Василия.

Послушник скрылся за воротами. Скоро вышел Николай Хорсин.

- Коля, завтра достанешь из схрона оружие, а сегодня проверь, кто из наших людей умеет им пользоваться.

- Так ты же говорили, что Новый год будет счастливым.

- С февраля, Коля, с февраля…

- По китайскому календарю, что ли?

- Да, брат Василий, именно по китайскому календарю. Короче, время можем в расчёт не брать.

- Не понял.

- А ничего понимать и не нужно. Просто делай, что говорю.

 

* * *

Вечером первого января на блокпосту отсыпались после празднования Нового года, и машина с Шарыгиным, Велесовым и Бериславой, тихо пропетляв между бетонными плитами, проехала без остановки.

- Спят, – констатировал Игорь.

- Значит, не боятся нападения, – догадалась Берислава.

- Чего им самих себя бояться? – сказал Вит, поправляя недавно одетую бороду Деда Мороза. – Нет здесь никакого противостояния, театр один. Правда, скорее всего, бойцы этого не знают. Видать, утратили чувство меры от длительной безнаказанности. Что-то в этом есть, дайте сообразить… Так… Если шайка одна… А это ещё в Несватково окончательно выяснилось… Значит… Игорь, ну-ка рули к центру.

 

Занесённые снегом Прищепы были полупусты. Удивляло состояние дорог: за прошедшее с начала смуты время городские улицы были капитально отремонтированы, везде работали снегоуборочные машины.

- Офигеть, – изумился Велесов, – никакого ямочного ремонта и снег убирают вовремя. Это как?

- Не понимаю, – согласился Вит, – не понимаю и всё! Этого просто не может быть.

Берислава не удивилась:

- Всё лето асфальтировали. Ниши уже привыкли. А порядок какой! Сейчас конфетную обёртку или окурок мимо урны никто не бросит. Вит, ты недавно сюда ездил, неужели не заметил?

- Не до того было, – объяснил Шарыгин, – мы с дедом политикой занимались. Интересно, на чьи деньги строятся?

Автомобиль, миновав половину города без приключений, выехал на центральную площадь. Митинга не было. По тщательно убранной площади с огромной нарядной елью в центре иногда, не останавливаясь, проходили группы людей.

- Блин, а захмелевшие где? – ни к кому не обращаясь выговорил Игорь.

- А дети? – поддержал его Вит.

- По домам сидят, – объяснила Берислава, – не до того сейчас.

Увидев прохожего мужика, Шарыгин высунул голову в окно:

- Ты почему трезвый?

Мужик подозрительно посмотрел на него:

- Дед Мороз, что ли?

- Ну да.

- Прячься. Здесь уже не твоя территория. Арестуют нахер.

Где-то совсем рядом с городом ударили артиллерийские залпы. Мужик втянул голову в плечи, повторно посоветовал:

- Прячься, говорю, – и поспешил удалиться.

Вит заметил небольшую группу людей за елью.

- Давай туда, – нетерпеливо сказал Игорю.

- Может, не рисковать?

- Едь.

Нарядный Санта Клаус раздавал подарки нескольким весёлым горожанам. Два журналиста снимали большой кинокамерой. Дед Мороз, по-бабьи подбирая полы скроенной в скиту из оставшихся от знамени красных тряпок шубы, вылез из машины и, держа в руке мешок с подарками, направился к Санте.

- Привет, коллега!

- Оба на! – обрадовался Санта. – Каким ветром?

- Я-то понятно каким, ты откуда?

- Сейчас разберёмся, – многозначимо выговорил Санта Клаус, достал из мешка мобильный телефон, отослал кому-то сообщение.

Вит вернулся к Велесову:

- Уезжайте.

- Как? – не понял Игорь.

- Бегите в скит.

- А ты?

- Бегите как можно скорее. Пришла пора разобраться, что здесь происходит на самом деле.

- Не уеду.

Шарыгин кивнул на Бериславу:

- Погибнешь и её погубишь.

- Да и хрен с ним. Вит, я тебя здесь не брошу.

- Кажется, мой позывной работает в обе стороны, так что я в безопасности. Едь уже.

Велесов направил автомобиль к выезду из площади. Отъехав, в зеркало заднего вида он увидел, как вокруг Шарыгина закружили три больших внедорожника. Скоро из них выскочили люди в камуфляже. Игорь успел заметить, как Вита свалили наземь, и картинка исчезла за поворотом.

 

* * *

В полнолуние третьего января не спалось. Банник вышел из землянки, стараясь не разбудить Мухтара. Поскрипывая валенками на морозе, прошёл несколько метров, остановился. Освещённый лунным светом скит был прекрасен. Вековые деревья в снегу подчёркивали уединение. Недостроенный храм несколько портил картину, но старец Лука представил на месте тёмных проёмов между уже полностью готовых стен золотые купола – она ожила и засияла. «Господи, – подумал Банник, – неужели всё это действительно моих рук дело? Как могло произойти, что в течение небольшого срока убогая землянка, которую вырыл я – затосковавший от повседневности старый адвокат, – превратилась в столь грандиозное сооружение? А ведь и повторить не удастся. Выйди я из города в другой день, так, пожалуй, и умер бы в лесу или ещё на подходах. Значит для великого действия мало замысла? Конечно, мало. Нужен как минимум урочный час и… И что ещё? И Божья воля – вот что нужно. Божий промысел. Знать бы, что нас ждёт в будущем. Люди думают, что я знаю. А мне собственный завтрашний день неведом. Только и годен, что козу в кустах найти. Но это к лучшему. Зачем знать какие изменения грядут на Земле? Так и жить не интересно будет. Пусть уже катится своим чередом. А война вот-вот закончится, это чувствую». Из-за часовенки послышался скрип шагов. Вышел Иван Игнатьев.

- Почему не спишь? – спросил Лука.

- Дежурю. Или забыли?

- Ну да. Извини, задумался.

Иван посмотрел на верхушки деревьев.

- Что будет, старец?

- У тебя?

- У всех.

- Жизнь, Ванька. Простая человеческая жизнь. Детишки, свадьбы, похороны, радости, страдания… Всё, как всегда.

- Снова вы… Ну а у меня что? То же, что и у всех?

Банник удивлённо посмотрел на послушника.

- С каких дел?

- У меня не жизнь?

- Конечно, нет. Своей жизнью ты недавно пожертвовал ради вот этого скита. Ни детей, ни свадьбы у тебя уже не будет.

- Одни похороны останутся?

- Дурак ты, Ваня. Останется то, что есть сегодня.

- Что?

- Дорога в Вечность. Умирают все, но монахи покидают этот мир задолго до назначенного часа. Территория монастыря для них почти тот свет. Если не тот, то точно уже и не этот. Что-то между ними. В миру каждое десятилетие всё меняется, а у нас – нет. Из-за неизменных строений, одежды и образа жизни время в монастыри не проникает. Значит, и дьяволу сюда хода нет, ибо он и есть – время.

- Это что-то такое, старец, странное…

Лука усмехнулся.

- Скажи, есть в твоей жизни год, в который ты хотел бы вернуться?

- Типа машины времени?

- Да.

Игнатьев замолчал.

- Знаете, старец, – после раздумий сказал он, – пожалуй что и нету. Сейчас не могу вспомнить.

- Не поверишь, на земле такого времени нет почти ни у кого. На часок-другой вернуться, может, кто и согласится – в утехи какие-нибудь, но чтобы вот так на пару лет – никто. Конечно, если не считать мечты больного о здоровье.

- Почему?

- Потому что душа каждого человека знает где лучше и хочет поскорее отсюда убраться, да и добрую половину земных дел мы совершаем под влиянием тёмных сил, а возвращаться к ним не захочет даже тот, кто давно махнул рукой на загробное будущее.

Иван снова задумался.

- Это под бесами что ли?

- Примерно. Они нашёптывают всем под этим небом.

- Старец, а я недавно поразмыслил и решил, что нельзя без них.

Лука опешил.

- Без кого нельзя, Ваня?

- Ну… без бесов.

- Это как? Ты хорошо подумай, я ещё твоих вампиров не забыл.

- Если подумать, бесы нас спасают от главного. Я там много нового нашёл… это – тоже. Смотрите: пришла человеку в голову мысль, скажем, о самоубийстве. Не будь беса, он бы решил, что дума от Бога… – ну и повесился бы, конечно. А так глупость какая в голову залезет, мы понимаем – не Богово это. Выходит, есть на кого сворачивать. А, старец?

Банник рассмеялся.

- Ванька, ты этого тоже никому не говори. Скажите пожалуйста, нашёл человек себе помощников…

Нарушая безмолвие ночного леса, вдали послышался звук приближающейся машины. Мухтар выскочил из вольера и побежал к воротам, радостно виляя хвостом.

- Свои, – сказал Игнатьев. – Мухтар чует, что Вит Игоря везёт.

- Припозднились они что-то, ой не к добру, – обеспокоено выговорил Лука.

 

Внедорожник въехал в открытые Алексеем ворота и остановился посреди скита. Из него высочили Игорь Велесов и Берислава.

- Беда, старец, – на ходу прокричал Велесов.

- Что случилось? Да говори ты…

- Шарыгина взяли.

- Кто взял? Где? Нервов на вас не хватает.

- Ну эти в Прищепах.

Возобновилась канонада. Банник задумался.

- Что делать будем? – нервно спросила Берислава.

Лука вздохнул и ответил:

- Не знаю. И оставлять его там нельзя, и туда ехать не стоит. Давайте подождём до утра.

- А тем временем Вита будут пытать? – выпалила девушка.

Банник рассердился:

- Что я могу тебе ответить? Приступом Прищепы брать? Так не возьмём. Слышишь артиллерию? Идите спать.

 

* * *

Утром голодный Шарыгин через решётку смотрел на облака. Лязгнув металлическим засовом, отворилась дверь, и камуфлированный страж впустил в камеру невысокого щуплого человека с невыразительным лицом. «Отвернётся – уже не вспомнишь», – подумал Вит.

- Сидишь? – весело спросил невзрачный посетитель.

- Сижу, – согласился Шарыгин.

- Можешь называть меня Виктором Николаевичем.

- А я…

- Знаю, – перебил Шарыгина тот, кто назвался Виктором Николаевичем. – Поговорим?

- Поговорим.

- Только диалога не будет, – сказал гость и почему-то рассмеялся.

- А монолог, конечно, мой? Пытать будете? – невесело улыбнулся в ответ Вит.

- Пытать? И что нового ты мне скажешь?

- Ну там, военную тайну или как она сейчас называется?

- С ума сошёл? Какие в наше время тайны? Подумать не успеешь, мне докладную принесут. Сигарету?

- Не курю. Думал, знаете.

- Знаю, конечно. Так принято. Чай, кофе?

- Кофе неплохо бы.

Виктор Николаевич, не повышая голоса, обратился к закрытой двери камеры:

- Два кофе и всё, что положено.

Из-за двери раздался, выдающий скрытую боязнь сделать что-нибудь не так, голос:

- Что положено задержанному?

- Что положено мне, дебил недоученный! На две персоны. Скажи моим, они в курсе, – рассердился нерасторопности охранника Виктор Николаевич, и, обращаясь к Шарыгину, добавил: – Вот где их нормальных взять? Великие дела всегда упираются в кадровый вопрос.

Через три минуты стол камеры был накрыт, вероятно, именно так, как положено: от двух чашек кофе до коньяка и чёрной икры. Виктор Николаевич разлил коньяк:

- Пей, ешь, что хочешь, когда захочешь. Постарайся не переспрашивать, но запомнить.

- Может, записать? – набивая рот, попытался шутить Вит.

- Можешь и записать, если не разучился.

- Запомню.

- Устраивайся удобнее, говорить буду долго, – посоветовал Виктор Николаевич, и начал повествование: – Сейчас я расскажу историю, которую ты можешь считать прошедшей через века древней правдой или более поздним вымыслом. Ты волен в выборе, потому что в данный момент от твоих действий в этом мире ничего не зависит. Её мне рассказал Вадим Викторович. Ему – Владимир Ефимович. Владимиру Ефимовичу – Иван Александрович накануне войны. Тому – Вячеслав Рудольфович. Вячеславу Рудольфовичу – великий провидец Фёдор Фёдорович – в день ареста Вячеслава Рудольфовича после первой, прости Господи, революции. А ему, не поверишь, – лично сам Александр Христофорович, который к моменту рассказа уже начинал понимать, что от чрезмерной нагрузки при закручивании резьба у гайки самодержавия скоро сорвётся… Впрочем, вся цепочка здесь не нужна, тем более, что без поисковика тебе эти имена ничего не скажут, а с поисковиком – соврут. Говорили тогда Юрию Владимировичу – плюнь ты на будущую перестройку, уходи в технологии – и прорвёмся. Так нет же: техника не главное, главное – люди... ой-йо-йой… А теперь этот поисковик выдаёт не те результаты. Но вернусь к теме. Не удивляйся, сначала речь пойдёт не о нас.

- Я давно утратил эту способность, – наконец насытился и вступил в разговор Шарыгин.

- Пройдёт, – обнадёжил его Виктор Николаевич. – Сейчас давай вспомним пророка Моисея, о котором ты в последнее время неизвестно зачем говорил с мужиками. Как известно, после специальной подготовки в земле Мадиамской – что знающему человеку говорит о многом – Моисей собрал египетских евреев и призвал их отправиться на новое место жительства, не предупредив, что никто из присутствующих туда не дойдёт, оставшись гнить в разных местах Синайского полуострова. Он сказал, что в результате похода свыше будет получена Тора, а потомки разовьются до самостийности. Народ, конечно же, согласился, потому что путь к счастью уже в те времена был важнее самого счастья, да и находясь в рабстве терять им было особо нечего. Таким образом, иудейский пророк вывел евреев из египетского плена и водил их кругами по сравнительно небольшой – с Молдавию – пустыне в ожидании момента, когда умрёт последний, родившийся в рабстве, чтобы построить новое царство свободы и справедливости. На каждом привале они выкапывали могилы, чтобы утром не задерживаться на похороны, потому как не знали, что целью похода является не географическая точка, куда нужно быстрее прийти, а отрезок времени, обозначающий вполне конкретное действие. Словом, можно было не спешить, но они спешили…

Ошарашенный невероятной в данной обстановке темой, Шарыгин спросил:

- Это причём? Я думал…

Виктор Николаевич недовольно посмотрел ему в глаза и долго молчал. Вит чувствовал себя очень неуютно под этим взглядом.

- Думать будешь позже. Сейчас просто слушай.

- Слушаю.

- История, конечно, запутана, но достаточно проста, если толком разобраться. Значит, пошли они, долго ходили, и, в конце концов, пришли. Вот только сегодня никто не знает, что предпоследний еврей умер в конце тридцать девятого года блужданий. Понимаешь, Вит, почти все ушли в песок, и остался лишь один, который родился в рабстве за два дня до отправления в путь. Он вырос в обстановке постоянных лишений, привык к движению и, что не свойственно человеку без хорошего питания в младенчестве, удался очень крепким мужчиной с завидным здоровьем. Этот сорокалетний мужик даже насморком не страдал. А о том, чтобы умереть, как все нормальные еврейские люди, понятное дело, речь вообще не шла. Представь ситуацию: последнему рабу износа нет, значит, ходить жаждущему счастья народу по пустыне ещё не одно десятилетие. Да ты наливай.

Шарыгин молча налил в рюмки.

- Всё бы ничего, – продолжал Виктор Николаевич, – но на сороковой год пути, когда Моисею уже было точно известно расположение текущей молоком и мёдом земли, в мире случился страшный голод, сопровождаемый, как водится, моровыми болезнями. А Моисей, как все пророки-реформаторы, был философом-идеалистом. Он смотрел на того единственного оставшегося от рабства мужика и от невероятной преданности своей философии не мог испросить для него смерти. Наоборот, желал крепкого здоровья и многих лет жизни – заметь – понимая, что из-за этой его долгой жизни запросто могут умереть все, кого он с таким трудом вырастил свободными людьми во время хождения – на что потратил последнюю треть жизни. Моисей был великим человеком и понимал то, что сегодня никому даже в голову не приходит – невозможно построить царство справедливости, если в его основании будет заложено даже пожелание смерти, не то что преднамеренное убийство. Вернее, построить-то можно, но оно рано или поздно в результате перенесённой в младенчестве травмы превратится в тиранию, и будет захвачено соседями, так как воевать начнёт обязательно, а победить всех нельзя. Ну, так он тогда думал. Сейчас, Шарыгин, слушай внимательно. Никакой народ не выйдет из векового плена без сопровождения специально подготовленных незаметных людей, которые должны наблюдать за правильным движением масс. Лично я считаю, что их родители тайно сопровождали пророка ещё из земли Мадиамской, но это лишь догадки. Понимаешь, кто это?

Вит утвердительно кивнул:

- Ваши древние коллеги.

- Точно. Молодец, Шарыгин. Как догадался?

- Издеваетесь?

- Не сердись, я шутки ради. Ага. Помимо прочего они обязаны были следить, чтобы человек становился свободным не как попало, а так как ему сказано, уже тогда догадываясь, что ни в одну голову мысль о свободе сама собой не залезет, а если уж удалось её туда засунуть, нужны усилия, чтобы она не испарилась. Были такие и в группе Моисея. Интересно, что Моисей не знал этих древних специалистов. Увидев, что жизнь одного человека несёт опасность провала операции «Исход», специалисты собрались на совет. Их было немного – пять возросших в пустыне жестоковыйных, но очень неприметных сыновей облачённых особыми полномочиями родителей, которые когда-то присоединились к Моисею не по свободе выбора, но ради строительства новой страны для нового народа, и умерли с кельмами в руках, тайно охраняя его спокойствие. Сначала придумали самый простой план – слегка подправить историю. Очень осторожно – подачками и посулами, ещё без упоминания конечной точки блужданий – они подговорили старших, тоже уже почти сорокалетних людей, организоваться в группу по изучению истории выхода из египетского плена. Через несколько недель, основываясь на подложных воспоминаниях умерших рабов, группа вынесла вердикт о том, что единственный родившийся в рабстве является непроизвольным самозванцем, так как настоящей датой его рождения является пятый день после выхода из Египта. А сам он, понятное дело, дату собственного рождения помнить не может, а значит, не может и гордиться своей исключительностью. Уже интересно?

- Очень.

- Видишь, а ты не верил. Моисей долго думал, сначала даже допустил сомнения, но, в конце концов, отверг данную теорию, решив, что даже два дня, пусть несознательного, рабства изменяют человека навсегда. Запомни, Шарыгин, рабство, как проказа, прикоснулся – не вылечить – опасно для окружающих. Разговоры раба с достаточно высокой вероятностью могут заразить народ, который рабства не видел, и вполне способен с чужих россказней решить, что гарантированная миска чечевичной похлёбки в день, по сравнению с голодом хождения по пустыне, это оно и есть – счастье. Значит, данному рабу во избежание непоняток путь в настоящую свободу должен быть закрыт. А как? Ждать? Чего ждать? Своей погибели?

- Не знаю.

- А я и не спрашиваю. Моисею тогда шёл сто двадцатый год, помимо прочего он понимал, что на попустительстве обману, как и на убийстве, его царство строить нельзя. Ситуация показалась пророку безысходной. Каламбурю. Он ведь не знал, что есть кому найти выход из пустыни Синайской. Совет теневых специалистов собрался во второй раз и принял решение внести поправки в действующее законодательство путём изъявления воли народа. Поправка была одна: считать родившимися в рабстве только младенцев после обрезания. Учитывая, что по древним обычаям обрезание делают на восьмой после рождения день, наш родившийся в рабстве еврей, после принятия поправки, должен считаться родившимся на свободе, так как прошёл циркумцизию уже в пути. Слово «циркумизация» тебе нужно расшифровывать?

- Обрезание.

- Точно. Людей быстро собрали, посредством своих ручных историков объявили страшную правду о последнем родившимся в рабстве, объяснили, что из-за него не видать им заветного царствия, как своих ушей, и уговорили на митинг без всяких проблем. Настоящая проблема снова заключалась в правителе. Накануне Моисей разбил скрижали в надежде получить новые – надеялся, что там можно будет порыться в тексте и отыскать повод финиша. Но получил точную копию разбитых, и понял, что ничего менять нельзя. А тут, как назло, заболел брат Аарон, через которого он говорил с народом. Моисей побил людей меняющимся посохом, чтобы не утруждать своё косноязычие объяснением того, что воля народа в царствах, пусть даже и справедливости, имеет тот же вес, что блеянье отары овец у ворот бойни – на то они и царства. И побрели побитые пророком евреи по пустыне дальше. Не забывай наливать, а то собьюсь.

Вит снова разлил коньяк. Выпили. Виктор Николаевич продолжил рассказ:

- Совет собрался в третий раз. Теперь, наконец, заговорили о том, с чего нужно было начинать – о возможности убийства ради великой цели, если без него этой цели никак не достичь. Отвлекусь и скажу, что сейчас я точно передаю дошедший из древности текст, но никак не личное мнение. Четыре специалиста убийство как выход не приняли. К подобному развитию событий склонялся только один. Еврейская община предусматривает единогласие, решение не принимается, если против хоть один из голосующих. Потому решили доверить исход судьбе: три раза бросить жребий и повторять это до тех пор, пока трижды подряд не выпадет один ответ – его считать правильным. И случилось чудо: с первой же попытки трижды подряд на землю Синайского полуострова выпала смерть ради великой цели. Жребий дело не шуточное: куда смерть выпала, там она по сей день и остаётся. Я прав, Шарыгин?

- Конечно, правы.

- Конец понятен: в ночь после жребия последний раб тихо «скончался» без следов насилия, что позволило Моисею чисто привести свой народ к текущей молоком и мёдом земле, но лично ему войти в неё не разрешило из-за того, что он едва не променял жизнь подданных на свои принципы. Оговорюсь, что Моисей так никогда и не узнал о краеугольном камне в фундаменте своего здания. Он умер, думая, что всё шло по плану. И был почти прав, так как тогда наша деятельность заключалась лишь в лёгком исправлении планов великих правителей. А вот теперь, Вит, скажи, кто убил того последнего мужика – наши древние коллеги, высшие силы с их жребием, троекратное повторение которого исключает случайность, или Моисеево упрямство?

- Моисей?

- Да не спрашиваю я. Но ты прав. Конечно, Моисей, потому что как он ни корчил из себя девственницу, в основе его царства справедливости лежат и грех, и убийство. Но всё-таки не совсем правы и древние специалисты. Получается, они не имели достаточной подготовки, ведь из-за их медлительности в действиях Моисею пришлось выбирать между жизнью народа и убеждениями относительно исхода. Получается, если бы силовикам хватило ума сразу порешить виновника бесцельной ходьбы, – а ещё лучше, найти бескровный выход, – правитель был бы ограждён от подлого выбора и таки лично вошёл бы в Землю Обетованную, а не посмотрел на неё издали, как случилось на самом деле. Но до этого они не додумались, чем заставили Моисея испоганить себя сомнениями, и упустили момент чистоты тайного действия, которое следовало провести, пока оно не стало достоянием общественности. Медлительность – смертный грех чекиста, её допускать нельзя, если хочешь принести реальную пользу своему народу и своему государству. Из-за их нерешительности последним не дошедшим оказался сам пророк Моисей, который не смог разорвать философские путы, тем самым доказав, что даже золочёное рабство даром не проходит. Добавлю, что при современном развитии спецслужб Моисеева ватага и двух десятилетий по Синайской пустыне не ходила бы – дождавшись приплода, всех бы прикопали по-тихому, не исключая собственных родителей. А как ты думал?! Спросишь, к чему клоню? Скоро поймёшь. Сейчас будет главное, запоминай.

- Запоминаю.

- Теперь перейдём к нашему исходу. Россия не должна была пережить двадцатый век, но пережила, пожертвовав многим. Незадолго до того, как всем империям, включая нашу, должен был наступить естественный конец, имперские специалисты осознали нависшую над страной угрозу и собрались на совет. На совете встал вопрос – как спасти Россию? Думали не очень долго – четверть века – и решили на сто лет вывести народ в идеологическую пустыню, на это время пожертвовав и императорской фамилией, и православием, и третью народа к едрёной фене. Как положено, обкатали начало проекта в девятьсот пятом году, чтобы в семнадцатом получилось без перекосов. Заметь, сейчас мы расплачиваемся за тот неправильный фундамент… Но не стану впадать в подробности, рассказывая, как в период гибели всех соседних империй мы создали непобедимого монстра, который едва было не поглотил весь цивилизованный мир, потому что, как показала история, мы были правы, создавая его. Заметь, сохранить территории даже бриттам не удалось – чуть позже они добровольно сузили свою Великобританию до границ собственных огородов при помощи всяких там, прости Господи, Ганди.

- Чем вам Ганди не угодил?

- По биографии вижу – из наших. Вот если бы он в Южную Африку не после Лондона поехал… Оно, конечно, не земля Мадиамская… но в наше время именно Лондон – главная кузница руководящих кадров. Да ты хоть на результаты глянь: из-за этого сморчка в Индии до сих пор воюют. Не уводи от темы. Таким образом, Османская и Австро-Венгерская империи исчезли с карты Земли, а Великобритания добровольно утратила большинство территорий. Позже даже Чехословакию с Югославией зачем-то на куски раздолбали. У нас же по сегодняшний день всё, как встарь.

- А утрата союзных республик?

- Да ты же сам об этом недавно мужикам говорил… Никто ничего не утратил. Скоро увидишь, как сползаться начнут. Не перебивай. Сейчас я подробно остановлюсь на том, как мы из коммунистического монстра снова создаём нормальное государство, не утратив признаков великой империи ни на секунду. Сначала требовалось срочно уничтожить Советский Союз как государственную структуру. Пока весь цивилизованный мир высчитывал, сколько для этого потребуется килотонн ядерных зарядов, мы из магазинных прилавков тихо убрали сигареты. А после покупки полулитровой банки окурков кричать «Слава КПСС» мужикам уже не захотелось. Всё! Ничего боле! Вит, ты улавливаешь величие мысли – не бомбы, а дефицит такой мелочи, как сигареты! Ну и всяких там бензинов с колбасами, конечно.

Шарыгин уважительно кивнул:

- Да, – затем подумал и добавил: – А вы не боялись разрушать экономику? Ведь, без бабла могло и не получиться.

- С ума сошёл? Думаешь, куда подевался весь доход за последние десятилетия, если к жителям практически ничего не попадало? Дефицит сыграл двойную роль – и народу изменил сознание, и деньги на реформы сэкономил. Перед стартом проекта у нас такую скирду валюты заготовили, что ещё лет двадцать не закончится. Здесь Банник был почти прав. Не перебивай, говорю.

- Не буду.

- После этого народ был готов к переменам, и мы проколотили понты с путчами и пущей. Тут человечки уже думали, что участвуют. Это только представить… смех один... В то время, когда мы выбили из народных мозгов последние остатки коллективизма при помощи высокоорганизованного всесоюзного рэкета, где при закрытых соседских окнах каждого в отдельности утюгами гладили, эти самые человечки на полном серьёзе думали, что дважды нас победили – в девяносто первом и третьем годах. И всё. Бескровный исход – не шутки…

- Бескровный?!

- А как же? Войны-то не было. Заметь, Моисеевы спецы до этого так и не додумались. Скажи, кто им мешал отправить того последнего в какую-нибудь, прости Господи, Аравию, выдав ему горсть сребреников? Думаешь, не догадались? Поленились – с нашими такое случается. А мы всё сделали верно, выходит, и в будущем всё будет правильно! Вернёмся к современности. Значит, ту страну благополучно разрушили, возвращаемся к деталям созидания этой. Мы не Израиль, одного царя для исхода нам явно не достаточно. Потому для преобразования Совка в Федерацию назначили четырёх царей. Первый должен был развалить державного монстра, уйти на покой – и прославиться. Второму было назначено уничтожить рабскую идентичность: разровнять место на землях страны и в мозгах народа до полной пустоты, для удобства строительства нового царства – и умереть. Третий, понятное дело, – строитель новой державы – этот самый главный, потому третьего царя выбрали из наших рядов, не доверяя никому извне, так как опустошение мозгов народа вторым царём коснулось практически всех подданных. Вит, ты человек не глупый, должен понимать, что строительство невиданно огромного здания обязательно повлечёт за собой ропот соседей – ну там, на соседские участки невзначай залезли или просто жаба от зависти давит. А новая империя в будущем должна дружить с соседями. Куда без этого? После завершения строительства роль примирителя выполнит четвёртый царь. Его было очень сложно подготовить – пятнадцать лет ушло только на создание нужной биографии. Четвёртый, унаследовав полностью готовое здание, не примет в наследство грехи третьего царя – его строителя. На первый взгляд он будет точной копией западных политиков: такой либерал – что ты! Повторяю, только на первый взгляд. Уяснил?

- Ага, – по-заговорщицки кивнул Вит.

- Это угомонит соседей, потому что к моменту окончания строительства нашей новой империи они уже будут готовы осознавать её величие и сами станут искать повод для примирения. Будут искать, потому что заигрались. Что сейчас на западе? Если народу приходится выбирать между свободой и безопасностью, значит что-то не так в их силовых структурах, проиграли они, значит. Добавлю, что сейчас наша задача состоит из трёх позиций. Во-первых, не допустить мысли, что судьбу мира вершим мы, потому что никто на земле не управляет развитием цивилизации. Или скажешь, Содом и Гоморра сами так с собой управились? Тот же Моисей без мистической помощи от египтян не удрал бы. Вспомни, то Красное море перед ним расступилось, то манна с небес посыпалась, то точный адрес откуда-то среди пустыни узнал, то нашим пришло в голову строить его царство. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что лестница власти уходит в небо. Нам очень важно понимать, что решают где-то выше по этой лестнице, и просто присматривать за земной властью и народом, чтобы особо не зарывались, ну и конечно, осторожно играть во все современные игры, не забывая, что мы первое поколение информационного мира, а быть первым всегда не просто. Помнишь, – это «во-первых». Во вторых, очень важно когда-то в будущем после четырёх царей не допустить дурака к власти, потому что дурак на троне для России страшнее тирана. Правителей нужно готовить с младенчества, так как период спонтанности у нас уже прошёл. В третьих, мы должны не допустить самих себя до этого трона. Поверь, при наших козырях это ой как непросто. Сегодня у нас всё ещё остаётся шанс не забрать управление страной в свои руки. Понимаю, как это звучит, но так и есть. Спросишь, а нахрена, если можно стать на царство и всё сделать правильно?

- Спрошу.

- Третье искушение. Правда, с иным ответом. Он звучит так: если на троне окажемся мы, рано или поздно кто-то другой займёт наше место за ширмой, примется управлять уже нами и сможет изменить правильный путь. Да оно и тогда было так, просто не написали. Ну а так, конечно, всё ради вас, а вы, как всегда, не участвуете. Сейчас везде говорят, что вы даже не нужны, потому что в последнее время научно-технический прогресс дошёл до таких высот, что у государства отпала надобность в людях. Понятно, что это «вы» тебя не касается, говорю обобщённо. Если так – что вряд ли, – как сберечь народ, одновременно избежав критического перенаселения? Чем занять? Вот главные задачи современности.

- Почему меня не касается? – остановил Шарыгин речь Виктора Николаевича.

- Потому что! Не перебивай. Чем трындеть, лучше коньяка налей, а то в горле пересохло.

Вит разлил коньяк.

- Как было сказано, все главные задачи управления во все времена решались на нашем уровне – на уровне спецслужб. А на нашем уровне, даже если все разговоры о перенаселении бред сумасшедшего, обязательно найдётся полудурок, который не захочет напрягать своё серое вещество, избирая верную, но несравнимо более сложную дорогу, и снова поставит вопрос об убийстве ради достижения великой цели – так проще. Понял, почему при Моисее четверо спецов были против убийства и только один за? Потому что четверо желали найти бескровный выход, тем самым дав пример для потомков. Вот то неправильное убийство и отобразилось на современности. Как всё библейское, оно разрослись до размеров обсуждения реальной возможности массового уничтожения народа. Но это философия, а на деле сидит себе человек где-нибудь в Вологде и думает, что главная для него угроза – это Америка, другой человек – в Аризоне – думает, что ему угрожает Россия, на самом же деле у обоих один враг – собственные силовые структуры, то есть, исковерканные неправильным выбором действия ещё при Моисее, – мы. Вот только мы не все такие. Думаю, скоро ты в этом убедишься. Сейчас выводится формула нового мирового устройства, так как старая зашла в тупик. Зачем нам этот политический секонд хенд? Какого хрена мы должны донашивать устаревшую демократию, если все великие цивилизации лопнули от жира и морального разложения? Пришла очередь и этой. Настоящая цель демократии всего лишь переложить ответственность с правителей на народ: мол, сами голосовали…

- Как-то очень сложно у вас получается, – не выдержал долгого молчания Вит.

- Зато у вас не будет ностальгии, потому что, уж чего-чего, но скучать вам точно не о чем: куда не оглянись – одни покойники на перекрёстках истории. Подумай. В современном мире не лидер формирует общественное движение, наоборот, общественное движение формирует себе лидера. Значит, от него уже ничто не зависит. В лучшем случае, может чуть ускорить или замедлить процесс. Так управлять страной нельзя. Вот и изменяем.

- Согласен. Но что там с перенаселением?

- Видишь, из-за твоих вопросов, как ни старались удержаться в русле, всё-таки ушли в сторону. Перенаселение уже достаточно избитая тема. У нас одни говорят – немедленно сократить численность народов путём оперативного вмешательства, так как нет другого выхода; другие – не пороть горячку, расстреливать ещё рано. Конечно, склонность к размножению в любом случае придётся немного поостудить, но это можно сделать безболезненно, исподволь, спешить-то особо некуда, время ещё есть, и кажущаяся безысходность вполне может оказаться надуманной. Вспомни, как азартно ошибались в конце девятнадцатого века, споря, куда в двадцатом веке будут девать навоз из городских улиц – боялись утонуть в дерьме. Небеса, конечно, с этой фигнёй сами разберутся, но и нам не стоит сидеть, сложа руки, уповая на них. Нам следует уже сегодня придумать и опробовать экспериментальным путём абсолютно новую политическую модель – что-то невиданное раньше: не капитализм, не социализм и не совсем монархию, хотя избирательный процесс уже дышат на ладан. Скорее всего, это будет идейный политический строй с коллегиальной избирательной системой, но не социализм советского разлива. Вопрос – кто и где будет его создавать и ставить эксперименты, если наконец окончательно придумаем что? Ответ понятен, конечно же, я и мои коллеги – честные труженики закулисья. Конечно же, здесь в отдалённом уголке Сибири. Спросишь, где же их честных набрать? Вот и работаем над селекцией прямо здесь и сейчас. Ну, покуролесили немного в ваших Прищепах, и что? Не верь цифрам о погибших из хроники, всё не так. Если у нас получится, Прищепы дадут образец того, чего ещё никто никогда не видел, и, после, когда умрёт последний родившийся в рабстве прищепинец, заживут счастливее всех в этом мире. Я понятно излагаю? План нравится?

- Нет.

- Что не так?

- Вы не станете ждать смерти последнего, и начнёте убивать, как недавно выразились, по-тихому.

- Назови свой план.

- Не имею.

- А думал над темой?

- Много.

- Видишь. Ну хоть слабое место в моём назвать сможешь?

Вит задумался. Долго молчал, глядя под стол. Наконец сказал:

- С этим ожиданием смерти последнего тоже что-то не так.

- Вот! – обрадовался Виктор Николаевич. – Оно и есть! Молодец, Шарыгин! Не нужно ничего ждать. Пророк Моисей не желал понять, что любой раб, глотнув свободы, обратно в рабство не захочет. Я специально уводил тебя от этого. Здесь всё как раз наоборот: если свободный, но голодный пожелает променять волю на миску чечевичной похлёбки, то побывавший в рабстве – никогда! Попробуй сейчас наш народ обратно в Совок загнать… – не пойдёт даже под дулами автоматов. Повторяю – ничего ждать не нужно. Делаем здесь и сейчас! Добавлю, что данный эксперимент точно даст результаты, потому что здесь в Прищепах мы работаем бок о бок с нашими иностранными коллегами – слышал о пирожках на подносе? Пирожки – это надежда на помощь всего прогрессивного человечества – для прищепинцев; и надежда на надёжное укрытие, когда придётся линять из своих насиженных мест, – для лидеров этого прогрессивного человечества. А теперь скажи, что случилось с оставшимися в Египте рабами-евреями?

Вит задумался.

- Погибли, скорее всего?

- Верно. Во избежание повторения исхода египтяне их просто убили всех до единого. Понял? Отсюда выражение – «Свобода или смерть». Запомни, как «Отче наш», если на горизонте замаячила тень свободы, у рабов выбор не велик. То же и с кардинальными переменами, которые у всякой страны всегда повторяют путь библейских евреев в пустыне. Это главное, что я тебе сегодня сказал. Помни, в период перемен у рабов два пути: или с нами, или в песок истории. Выбирай. Но мы заговорились, достаточно тебе сидеть на казённых харчах. Кормят-то хоть по-человечески?

- Отлично кормят, – улыбнувшись, кивнул Вит на стол.

- Заключение закончилось. Пойдём наверх, покажу детали развития процесса, – поднялся на ноги Виктор Николаевич.

- Когда это началось? – не вставая, снизу вверх посмотрел в его газа Шарыгин.

Виктор Николаевич не понял вопрос:

- Что началось?

- Преобразование страны.

- Сохранение империи? Говорю же – в девятнадцатом веке.

- А переход от Советской власти?

- Здесь сложнее. Реальный старт был дан, когда принялись создавать свою пятую колонну в стане врага – третья волна эмиграции.

Шарыгин удивился:

- Что-то не верится. Не специально же обученных посылали?

Виктор Николаевич задорно помахал указательным пальцем:

- Тонко сработано, вот и не понимаешь. Никого обучать не нужно. Русские люди, убежав на Запад, остаются русскими людьми, здесь старина Гюстав был прав – учи матчасть, Шарыгин. Как думаешь, случись война, за кого пойдут? Уверен, что за них? То-то и оно. Но настоящей войны уже не будет. А в войне идеологической добрая половина уехавших играют на нашей стороне. Это – если профессиональных разведчиков не вспомнить, а их тогда внедрили… – не счесть. Если сын фермера с высокой вероятностью станет фермером, то сын разведчика точно в таксисты не пойдёт. Ну, как дети наших коллег при Моисее. Просто, в общем-то. Думай.

- Да думаю я…

- Вставай.

- Что нас ждёт в будущем? Какие изменения будут на Земле?

- Будущее Земли?! Кто сказал, что это должно тебя беспокоить? Живи и радуйся, что ничего не можешь в этом будущем изменить. А то накуролесил бы… – разгребай потом…

- Почему мы всегда стремились на запад, а сейчас это изменилось?

- Когда это мы туда стремились?

- К примеру, «Окно в Европу» при Петре Первом.

- Спятил? Какое ещё «Окно в Европу»? Ты действительно предполагаешь, что для налаживания добрососедских отношений следует переносить столицы на пограничные пропускные пункты? Ну, так назови, кто повторил великий петровский замысел? Не знаешь? Так я тебе скажу: президент Казахстана недавно сделал то же самое – перенёс столицу из цветущей Алма-Аты в практически непригодный для нормальной жизни Целиноград, где зимой от мороза и ветра воробьи на лету замерзают, а летом под тот же ветер происходят страшные засухи, но до российской границы – рукой подать. Думаешь, он прорубил окно в Сибирь? Нет. Он спрятался от собственного народа, потому что в Астане простых людей вообще нет – одни чиновники. А главное, цветным революциям добраться туда нипочём не удастся: если не свои перестреляют смутьянов ещё на дороге, так подтянутся войска из России. Никакого окна Пётр Первый не рубил, но испугавшись в детстве стрелецкого бунта, понял, что безнаказанно переплавлять церковные колокола и резать боярам бороды в Москве точно не получится, вмиг голову снесут. И перенёс столицу в суровое, но безопасное место, куда быстрее доберутся войска из Европы, нежели новый бунт из Москвы. Что мы получили в результате? Скажешь, – двести лет германского владычества, второе после монголо-татар нашествие? Скажешь, – иго? Нет, Шарыгин, никакое не иго, а вполне нормальную державу, потому что её нельзя было строить, оглядываясь на народ, который дальше сбора урожая ничего не видит – как не крути, иностранцу это проще.

- Вы бы ещё трёх богатырей вспомнили…

- Можно и богатырей. Три наших богатыря – это Великая Русь, Малая Русь и Белая Русь. Поднимайся уже. Или солдат позвать?

Шарыгин оторвался от железной скамьи, выпрямился и тихо сказал:

- Если следовать вашему библейскому примеру, в начале было слово. Значит и в конце будет оно. Сейчас понял, какое именно: всё закончится словом «Пиздец»! А все эти разговоры, кроме болтовни, ничего в себе не несут. Расстреляете теперь?

Виктор Николаевич рассмеялся беззаботным детским смехом.

- Да кому ты нужен, умник хренов! Что говорил я, что молчал… Если следовать библейскому примеру, мораль сей басни такова: всякий хозяин должен помнить, что на десятитысячном поклоне рабу захочется поднять камень и трахнуть его по башке; и хозяин должен делать всё, чтобы этого не случилось. В нашем случае – менять политическое устройство. Нервный срыв у него, скажите пожалуйста… От твоего настроения даже твой выбор не зависит. Просто иди за мной.

Виктор Николаевич, не оглядываясь, перешагнул порог камеры. Вит последовал за ним.

 

Узкие коридоры Прищепского изолятора временного содержания вели наверх в районное отделение полиции. Поднявшись на три этажа, Виктор Николаевич подозвал Вита к открытому окну. Внизу на площади шёл митинг. На трибуне гордо возвышался над толпой Андрей Бухановский в военной форме. По правую руку от него стоял Иван Желябко в странном увешанном беличьими шкурками и блестящими побрякушками хитоне. По левую – оппонент Вита-Деда Мороза – Санта Клаус. За их спинами придурковато таращил глаза увешанный оружием Баян.

Выступал Иван Желябко. Через окно слышался его нарочито гортанный голос. Начало речи новые слушатели не застали.

- …потому что иначе – никак! Вы думаете, они для вас или для Бога эти скиты строят? Не-е-ет! Строят, чтобы бабло рубить. Не ходите туда. Бог – он внутри каждого… Или давайте вместе пойдём и камня на камне от осиного гнезда не оставим…

- Наш выкидыш не в лютеране подался? – спросил Шарыгин.

Виктор Николаевич улыбнулся.

- Видишь этих четырёх? Первого зовут Андрей Бухановский. Мы его прямо здесь в Прищепах нашли. Подобрали, можно сказать. Ты его знаешь?

- Нет.

- Знаешь. Это тот, кто вашего Сирина кинул на весь холдинг, ну и себя заодно.

- Слышал, в скиту его побили и выгнали в тайгу без средств?

- Правильно. Но человек он достаточно искушённый, почему такого к делу не пристроить?

- Падалью кормитесь?

- Не умничай. Второго ты точно уже видел.

- Видел. Иван Желябко – сын бабки Дорки из Каменки, о которой у меня особые воспоминания.

- Правильно. Этот просто трус. В Прищепы под страхом смерти сбежал накануне потешного боя под Малыми Корюками – чувствовал гад для себя опасность.

- Потешного боя с настоящими трупами?

- Три человека, из которых один гражданский и двое военных? По-твоему это цифра погибших в бою? Потому и говорю – потешного. Ну а третий – тот, что тебя под ёлкой сдал с потрохами – актёр областного театра на средних ролях нетрадиционной сексуальной ориентации. Отличается тем, что в момент похмелья стырил в родном театре занавес.

- Занавес-то зачем? Кому он нужен?

- Швейному предпринимателю продал, и получил три года за хищение коллективного имущества в крупном размере. Я его в областном СИЗО перед этапом на зону надыбал – всю камеру успел обслужить. Ну а четвёртого ты, конечно, узнал?

- Баян?

- Николай Приходько по прозвищу Баян. Видишь, здесь во главе народа стоят: готовый на любую низость предатель, торгующий чудесами собственного изготовления трусливый мракобес, воровковатый педераст и буйный городской сумасшедший с Калашом на груди. Этого наверно скоро будем сливать, достал уже своими завываниями. А теперь хорошо подумай и скажи, почему сейчас на трибуне находятся именно этот сброд?

Шарыгин задумался, чтобы не перечить, затем ответил:

- Спешили, видать?

- Глупости. Ничего случайного сейчас в Прищепах не происходит. Всё продумано до мельчайших деталей. Каждая кандидатура перед утверждением неоднократно обсуждалась и визировалась на самом верху. Думаешь, у нас нормальных не было?

- Тогда не знаю.

- То-то и оно. Не знаешь, но берёшься анализировать. Значит так. Сейчас бери во дворе машину и линяй в своё, прости Господи, Междурожье. А при нашей следующей встрече ты мне на этот вопрос ответишь. Понял?

- Не понял, где встретимся.

- Скорее всего, в Каменке. Может ещё где, но точно в Междурожье, – Виктор Николаевич на минуту замолчал, посмотрел в сторону, затем тихо сказал: – Знаешь… Если быть совсем уже честным, придётся признать, что каких бы мы бед ни натворили, рано или поздно найдётся мужик, похожий на Минина да политик типа Пожарского, и спасут Русь. Русь-то спасут, а нас – нет. Может правда, лучше спокойно жить дома, нежели с вражьими обозами к ляхам на дарёные харчи драпать? Такси водить я не приучен, чаевые брать не умею… Может действительно, бросить всё и не рыпаться? А, Шарыгин?

Вит удивлённо посмотрел на Виктора Николаевича.

- Поверил! – обрадовался тот. – Не отвечай, это я так – тебе подыгрываю и даю знать, что говорить можно всё что угодно. Ты осторожно там в Корюках, особо не высовывайся, могут в голову попасть, нужен ишшо. Слышал, что Ванька говорил? – скоро пойдут.

Вит вздрогнул.

- Там будут бои? Мне обещали…

- Мало ли что тебе обещали… Пойдём, к машине провожу, а то ещё обидят ненароком.

Через несколько минут Вит Шарыгин ехал по укрытым новым асфальтом улицам. Минуя блокпост, он заметил, как вээсовские военные дружно отдали ему честь. «Интересно, салютуют мне или автомобилю?» – подумал он.

 

 

Глава третья

Дорога на Тайсет

 

Днём четвёртого января грохотало уже с двух сторон. К прищепской канонаде добавились глухие звуки взрывов с юга.

- Окружают, ёлки моталки! – сказал кто-то из беженцев.

Хорсин нашёл Банника.

- Что делать, Лука? Может, оружие пора смазывать?

- Не приведи Господи на Рождество воевать. Но смазывай, Николай, смазывай. Я не могу ничего придумать, значит, не годен для военных действий. Бари командование обороной в свои руки.

- Не лучше ли – нападением? А что? – соберём сейчас пригодных к военным действиям людей со всей округи, и двинем на Прищепы. Вспомни, как Фидель Кубу брал. Думаю, там к нам ещё народ подтянется, типа того парня с погибшими братьями. Забыл, как его зовут…

- Фёдором. Не сходил бы ты с ума, Коля. Во-первых, в райцентре ты будешь стрелять наших же, пусть и одурманенных мужиков. Во-вторых, ты там и пяти минут не повоюешь – всех убьют. Ну вооружим мы десятка три человек…

- Почему три десятка? Сейчас здесь уже много всякого оружия, вплоть до Игл и Стингеров. Кроме того, у всех жителей Малых Корюк и Каменки есть охотничьи карабины.

- Толку с них…

- Ты мне передал командование или нет?

- Передал командование обороной, а ты лезешь в нападение.

- Ладно, не буду. Но в остальном не вмешивайся. Идёт?

- Согласен.

Лука горестным взглядом окинул скит и неожиданно увидел, как к ним идёт Вит Шарыгин.

- Смотри, – толкнул он Хорсина.

- Ух ты! А мы его здесь хороним, – обрадовался Николай.

Вит подошёл ближе.

- Отпустили? – спросил Лука.

Шарыгин почесал затылок.

- Даже не знаю, как назвать. То ли отпустили, то ли ещё что. Машину дали.

- Навсегда? – поинтересовался хозяйственный Николай.

- Кажется, да.

- С ума сойти, – продолжал удивляться Хорсин, – а что там? Опасность для нас есть?

- Думаю, очень большая.

Банник прервал разговор:

- Брат Василий зови брата Николая. Вчетвером соберёмся у меня в землянке для разговора.

Шарыгин не знал новые имена.

- Кто такой брат Николай, почему ты Василий? – спросил он Хорсина.

- Брат Николай – Игорь Велесов. Это старец следы путает.

 

В землянке Банника было сыро и холодно. Расселись и начали говорить.

- Ну рассказывай, – нетерпеливо попросил Велесов.

- Там такое… даже не знаю, с чего начать.

- Говори по порядку, – посоветовал старец.

- Если по порядку, то после отъезда Игоря с Бериславой меня окружили три внедорожника, из которых выскочил Бухановский с солдатами. После ареста пару раз дали по морде, заперли в камеру местного КПЗ…

- ИВС, – поправил Хорсин.

- Какая разница?

- Никакой.

Банник рассердился:

- Прекратите! Рассказывай, Вит.

- Ну значит, бросили меня в большую камеру, где сидел я один, и до утра никто не появлялся. А утром пришёл до того серый и невзрачный мужичок, что даже подозрительно.

- Подозрительная невзрачность? – не понял Велесов.

- Так мне тогда показалось. Уж чересчур какая-то холёная. Он приказал накрыть стол, уселся напротив и начал говорить.

- Что говорил? – торопил Вита Хорсин.

- Да говорил-то он всякое, но всё в одну сторону. Из его рассказа получалось, что нас здесь убивают и правильно делают, а они так устали, хоть талоны на молоко за вредность выдавай. И всё для счастья Родины, которая не мы, а, оказывается, – они. Короче, у этой самой Родины сейчас один выход – мочить нас направо и налево…

- Подожди, Вит, – устало сказал Банник, – давай всё по порядку. Каждое его слово. Скажи, кто он?

- Чекист, надо полагать, но это только догадка, представился просто Виктором Николаевичем.

- Давай слово за слово, а вы не перебивайте, – приказал Лука.

Следующие полтора часа Шарыгин как можно более подробно пересказывал историю Виктора Николаевича.

- Напоследок он мне посоветовал здесь особо не высовываться, сказал, иначе отстрелят голову. Всё… – наконец закончил Шарыгин и устало откинулся на земляную стену.

- Вот суки, – грязно выругался Хорсин.

Банник его осадил:

- Подожди, Коля, ругаться. Может быть, Виктор Николаевич прав.

- Это как? – не понял Хорсин. – Ты с ума сошёл на старости лет?

- Просто. Смотри. Власть готова изменить страну к лучшему, а мы – нет. Давно об этом думаю. Если, к примеру, из Германии выселить всех немцев и граждан других национальностей, а всё, что они там нажили, оставить, и заселить туда нас, знаете что будет? Думаете, мы станем немцами? Нет. В какие-нибудь три года Германия превратится в Россию: разворуется бюджет, разобьются автобаны, возникнут очереди в поликлиники, нужно будет приносить бумагу о том, что прежняя бумага утратила силу, ну дальше вы знаете. Скажите мне сейчас, почему забор во дворе Юрки Фролова так сильно отличается от тех, что мы видели по телевизору у немцев? Чертёж сложный или что? Вот именно из-за этого его забора мы и не можем изменить страну. А немцы на голом месте в два десятилетия себе новую Германию отстроят и, заметьте, лучше прежней. Что нам остаётся? – нужно изменить себя. Но на это мы не пойдём. Никогда и ни за что! Что остаётся Родине – либо терпеть это, либо действовать. Думаю, у наших детей может получиться строительство счастливой страны только в том случае, если они вырастут без нас.

- Ага, без нас и под присмотром Доркиного наследника… – зло ухмыльнулся Хорсин.

- Пробой в рассуждениях, – внезапно согласился Лука. – Действительно, что-то они делают не так. Скажите пожалуйста, что могут умные речи с человеком сотворить – сейчас я практически перешёл на сторону Виктора Николаевича. И это при нашей разрушенной деревне. О, Господи!

Хорсин попытался подняться на ноги, но ударился головой о потолок и снова сел.

- Нахер болтовню! – сказал он. – Значит так: сейчас нужно немедленно отправить гонцов на Рога и в Каменку – пусть мужики берут ружья и сходятся к нам в скит.

- Там ещё много всякого оружия от боя с тайгой осталось, – сообщил Шарыгин.

- Знаю, – отмахнулся Хорсин, – пусть и его захватят. Ты, Игорь, бери Бериславу и всех беженцев с хорошим почерком.

- Зачем? – не понял Велесов.

- Придумайте текст листовок, которые мы подпольно расклеим в Прищепах.

- Что писать?

- Пишите, чтобы народ пробирался к нам воевать.

- А пойдут? – не поверил Игорь.

- Ещё как! Это русские люди! Конечно, пойдут, – продолжал Хорсин. – Лука, ты никуда не лезь, просто сиди у себя и принимай народ – занимайся тем, чем обычно, потому что сейчас ты – наш главный калибр.

- Подожди, Николай, – вмешался Велесов, – давайте подумаем над последним вопросом этого Виктора. Всё-таки почему они для руководства Прищепами выбрали таких никчёмных подлецов? Заметь, никакой идеей там и не пахнет. Кажется, что-то в этом есть.

- Давайте думать, – согласился Хорсин.

- Здесь всё просто, – догадался Банник, – чекист сказал, что в Прищепах будут строить абсолютно новый общественный строй. Значит, что?

- Что? – переспросил Хорсин.

- Значит, сначала там нужно показать всё по очереди. Они начали, как мы знаем, с демократии. Так?

- Ну да, – кивнул головой Велесов.

- Как я понимаю, по замыслу где-то в будущем эта самая демократия должна Прищепам не понравиться. Согласны?

- Да согласны мы, не тяни, – рассердился Хорсин.

Шарыгин уверенно заявил:

- Правильно, старец! Учитывая, что народу после социализма демократия вполне может приглянуться, они назначили таких руководителей, что в течение одного дня можно будет с престола свалить компроматом или просто дать людям самим во всём разобраться.

- Всё это так, – не согласился Велесов, – только нынче в Прищепах не демократия, а диктатура. Как быть с этим?

- Может они только ровняют место под демократию и делают это так, чтобы можно было в любой момент разровнять его окончательно? – задумался Хорсин. – Где-то в будущем быстро пересажать всех лидеров диктатуры и сказать народу – выбирайте себе общественный строй? А?

Дверь землянки раскрылась, вошёл Алексей Овсеньев.

- Возобновилась связь! – с порога сообщил он.

- Это как? – не понял Банник.

- Сейчас один беженец сказал, что в телефоне появилась лесенка сети. Они уже звонили – работает.

- Иди к людям Лёшка, – сказал Хорсин.

Овсеньев вышел. Вит потёр руку об руку.

- Вот это дело! В таком случае, я уезжаю к ноутбуку делать рассылки и сообщения по примеру ваших листовок.

- А до того тебе что-то мешало? – не преминул съязвить Хорсин.

- У меня была связь, которой управляли они, уверен, что пригодилась бы? – сердито возразил Вит.

- Так мы листовки ещё не написали, – заметил Велесов.

- Обойдусь. Собирать народ отовсюду?

- Конечно собирай, – уже обрадовано согласился отставной капитан.

Вит поднялся, опустив голову.

- А что это за канонада с новой стороны?

- С юга? – переспросил Лука.

- Не знаю, я плохо ориентируюсь на местности.

- Второй день слышим, тоже не понимаем, что это такое, – сообщил Хорсин.

- Видать, война уже везде, значит нам точно капец, – тяжело вздохнул Велесов. – будем строить укрепления вокруг скита?

- Нет, – возразил Хорсин, – при современном оружии они бесполезны. На юге в пределах слышимости только Тайсетский район. Если бомбят его, значит разрушена железная дорога. Если разрушена железная дорога, значит, война уже самая настоящая. Если война настоящая, значит, мы и нахер никому не нужны, потому что у нас ничего нет. Мужики, наше тупиковое Междурожье не может никого всерьёз заинтересовать, разве что здесь будут скрываться вражеские отряды, но они-то не скрываются. Что-то тут не так.

 

К вечеру, когда Шарыгин уехал в лагеря беженцев, в скит на такси приехал Дмитрий Сирин. Такси направилось обратно в Прищепы.

- Что видел? – спросил Банник.

- На середине нашей дороги стоят танки, несколько бронетранспортёров, бульдозер и гражданские грузовики с какими-то железками в кузовах, – ответил Дима.

- Что они делают? – озабоченно поинтересовался Хорсин, пытаясь сложить общую картину обстановки в округе.

- Ничего не делают, просто стоят на обочине.

- Странно.

 

Через полчаса вернулось такси.

- Почему не уехал? – спросил Хорсин.

- Дорога перекрыта. Сказали, что движение по линии Малые Корюки – Прищепы запрещено. И как я теперь домой попаду? – сокрушался таксист.

- Оставляй машину здесь и возвращайся тропами. Или иди получать оружие, – посоветовал отставной капитан.

Таксист подумал и согласился:

- Ничего не остаётся. Куда идти за винтовкой?

- Стой. Как она перекрыта?

- Надёжно.

- Господи! За язык тебя тянуть? Спрашиваю, каким способом перекрыта дорога – солдаты стоят или как?

- Полностью исчез кусок асфальта, а на его место бульдозер нагребает большую кучу земли, снега, пней и прочего мусора. По сторонам от той кучи рабочие устанавливают столбы с колючей проволокой. Даже шлагбаума нет.

- Как же они их устанавливают – мороз ведь?

- Там особо не присмотришься, не знаю. Только столбы уже стоят.

- Не в курсе, что творится на большой земле?

- А что там?

- Мы слышим канонаду со стороны Тайсетского района.

- У нас ничего не говорят.

- Может, о железной дороге что?

- Ничего.

- Ладно, иди.

Таксист отправился получать оружие. К Хорсину подошёл Алексей Овсеньев.

- Брат Василий, ты заметил, что взрывы с юга приблизились?

Николай прислушался.

- Точно! Молодец, Сеня. Вот что такое музыкальный слух! Что же оно, блин, означает?!

- А я знаю? – беспечно ответил Овсеньев.

- Война кругом, а тебе ни холодно ни жарко.

- Ничё не будет.

 

Рождество всё-таки отпраздновали. Отец Андрей и Лавр, по очереди забегая греться в помещение, провели всенощную. Люди оставляли оружие в пяти метрах от места служения и, подтанцовывая на морозе, усердно молились под звёздным небом.

На третий день после Рождества плющ позёмки всё выше и выше извивался между деревьями и наконец взвился так, что окружающий мир закрутился в снежной кутерьме начинающейся пурги и исчез, словно не было его вовсе. Но он был. Это доказывала вырывающаяся из метели песня Овсеньева:

Пробил час. К утру объявят глашатаи всенародно – 

С опозданием на полвека – лучше все ж, чем никогда! – 

«Арестованная память, ты свободна. Ты свободна!».

Грусть валторновая, вздрогни и всплакни, как в день суда.

 

Стой. Ни шагу в одиночку, ни по тропам, ни по шпалам.

Нашу пуганую совесть захвати и проводи

В край, где время уминало кости Беломорканала,

Где на картах и планшетах обрываются пути.

 

В пятна белые земли,

В заколюченные страны,

Где слоняются туманы,

Словно трупы на мели.
 

В пятна белые земли – 

Ожерелья Магадана,

В край Великого Обмана

Под созвездием Петли…

 

Со стороны Малых Корюк показались три заметённых снегом мужика на запряжённых побелевшим гнедым мерином санях с берданками и пулемётом Максим.

- Да вы тут песни поёте, – перекрикивая пургу, сказал первый.

- Есть у нас один певучий, завывает в сторожке, лучше бы молчал, – ответил Хорсин и спросил: – Где пулемёт достали?

- Не «где», а «откуда» – из тайника в огороде. Давно лежит, ещё с революции прадед приволок. Кто бы думал, что пригодится?

Хорсин направил мужиков в общежитие.

И повалил народ. Не оглядываясь на непогоду, беспрерывно шли с востока и запада. Утопая по пояс в снегу, лесными тропами пробирались из Прищеп. Со стороны лагерей на Рогах через снега пробился большой бульдозер, а за ним дружным строем во главе с Шарыгиным, Коржаковым, Кривоносом и Вязовым прибыли все без исключения мужики из лагерей беженцев, которые заблаговременно, ввиду всенародной опасности, прекратили делиться по политическим признакам. С малокорюковцами пришли несколько баб и, совсем уже одряхлевший, Михаил Чернов. А южная канонада пододвигалась всё ближе и ближе. К двенадцатому января стало понятно, что размещать желающих оборонять скит людей негде.

- Что делать? – спросил Велесов?

- Заселять Малые Корюки, – спокойно ответил Банник.

- Правильно, – поддержал его Хорсин, – если что, наступать будут оттуда. Корюки и с юга примут неприятеля, и с востока. Мы-то в тупиковой глуши, чего здесь бояться…

- А если главной целью всё-таки будет скит? – спросил Велесов.

- Скорее всего, – согласился с ним Лука.

- Сколько сможем разместить, оставим здесь, – ответил Хорсин, – не на морозе же людей держать.

 

* * *

Ночью Банник говорил с иконой.

- Господи… – начал он.

- И не думай, Лука, – прозвучал голос в голове.

- Чего не думать, Господи?

- И не думай спрашивать об исходе войны.

- А я, Господи, как раз…

- Нет, Лука.

- Ладно, Господи. Тогда скажи, в этом мире обязательно нужно сделать что-нибудь хорошее или достаточно не согрешить?

- Что сам скажешь?

- Думаю, без добрых дел не обойдёшься, но в таком случае, как быть со святыми отшельниками, ведь им в пустыне с этим точно не справиться?

- Это ты о себе, Лука? Так отшельника из тебя так и не получилось. А ведь мечтал.

- Я говорю в общем, Господи.

- А в общем всё просто: если ты людям не нужен, то и мне не пригодишься. Спи уже, работы много, ополченцы идут и идут.

Банник уснул.

 

* * *

В небесах над Малыми Корюками наконец-то вился дым из печных труб, а внизу появилось то, без чего невозможно представить сибирскую деревню зимой: откиданные совковыми лопатами после пурги тропинки между домами. Уставшая стоять в тайге без людей, деревня ожила и преобразилась в один миг.

Штаб обороны разместили в сельском совете под командованием отставного полковника из Прищеп. Ближе к предполагаемой передовой – в доме покойного деда Сидора – коржаковские малокорюковцы обосновали опорный пункт, однако, не оставив без внимания и юг деревни – там в доме Олега Ефремова был учреждён второй опорный пункт, где постоянно дежурили люди Кривоноса и Вязового, выглядывая неприятеля со стороны Тайсетского района. Все избы деревни были забиты до отказа пожелавшим защищать скит старца Луки народом.

В печке радостно трещали дрова, изба наполнилась теплом и табачным дымом. Олег Ефремов, Юрий Фролов и Влас Агеев сидели за столом. Вит Шарыгин и Иван Коржаков отправились проверять посты на прищепинской дороге. Дед Михаил Чернов, как ни просился в бой, поддался уговорам Банника и остался в скиту.

Влас Агеев долго смотрел в окно.

- Даже не верится, – по своему обыкновению не доведя мысль до конца, сказал он.

- Что тебе не верится? – сердито спросил Фролов.

- Солнышко вон вышло, не верится, что всё плохо.

- А оно хорошо?!

- Не знаю. Жизнь какая-то временная, всё завтра и завтра, когда уже сегодня будет?

- Это точно. Живём, как на той остановке, что дед Сидор говорил, – Фролов указал на шарыгинский цитатный лист под стеклом.

Олег Ефремов осуждающе посмотрел на них.

- Взрывы с юга уже почти за околицей, а вы тут развели полемику, кранты нам скоро, вот и приедете на свою остановку, ети его мать! Самое хреновое, что у вээсовцев свободных мест в тюрьме на всех нас не хватит. Значит, что?

В избу вошли Шарыгин и Коржаков.

- Вернулась разведка, – сказал Иван, – докладывают, что в двадцати километрах от нас на Прищепы дорога не только перекрыта наглухо, но и полностью разрушена. Вот такие дела.

- Не понимаю, – сердито заявил Ефремов, – если они думают наступать, зачем перекрыли себе доступ?

- Да наступать-то они будут на танках, нахрена танкам дорога? А перекрыли, чтобы мы в город не прорвались. Может, так? – начал строить догадки Фролов.

- Кому бы в Прищепы позвонить? – спросил Ефремов.

- Звонили, там полная тишина, – объяснил Коржаков. – А Вит прошуровал весь интернет – о нас ни слова. О Тайсете тоже.

- Я туда куму звякнул, – неожиданно произнёс Агеев.

- Куда, Влас? Что за человек… – нетерпеливо спросил Ефремов.

- В Тайсет. Там ничего не происходит.

- А что там должно происходить? – спросил Вит.

- Ну, если взрывы оттуда… может, война? – замялся Фролов.

- Юра, территория двух наших районов с севера на юг – больше семисот километров. Взрывы они могут не слышать. Нет войны – и хорошо.

Влас нехотя дал пояснения:

- Кум говорит, из крайних сёл звонили – слышны взрывы с нашей стороны.

Коржаков прошёлся по избе, приговаривая на ходу:

- Ага, значит, в Тайсетском районе слышно как гремит здесь. Слышно, слышно… Может, нас окружают по горам?

- Альпийские, блин, стрелки, – съехидничал Ефремов, – да даже они на морозе в наших горах и дня не проживут.

- Ну хрен его знает! – развёл руками Иван.

Внезапно раздался звонок из кармана Шарыгина. Он достал телефон, быстро выслушал сообщение.

- Мужики, Вязовой сообщает, что прекратилась канонада и слышен звук приближающегося к деревне гусеничного лязга. Вероятно – танки!

- Началось, – громко прошептал Фролов.

 

На рассвете выл Мухтар. Вой выворачивал души слушателей и разносился лесом, делая незначительными остальные утренние звуки.

В скиту готовились к обороне. Даже начали было рыть окопы. Вечной мерзлоты в Междурожье не было, но копание рвов в январе месяце всё-таки не получилось. Стали ждать.

Банник поселил к себе в землянку Михаила Чернова. Утром после пурги они вдвоём пытались расчистить снег и сделать проходы, но здоровье не позволило, работу заканчивали таджики.

Утром четырнадцатого января в день святителя Василия Великого два старика стояли возле порога. Подошли Велесов и Хорсин.

- Лука, давай ещё раз пробьём дорогу на Корюки, – сказал завхоз.

- Как? – не понял Банник.

- Коржаковским бульдозером. Иван говорил, дизтопливо в нём есть.

Банник посмотрел в сторону Малых Корюк и увидел, как через ворота въезжает колонна казаков. Мухтар радостно забегал между лошадей, которые, завидев его, недоверчиво фыркали. Есаул спешился, подошёл к Баннику, опустился на одно колено, снял шапку.

- Благословите, старец.

Банник благословил.

- Где враги? – поднимаясь, деловито спросил есаул.

- Пока нету, – ответил Чернов.

- Ждём, – добавил Хорсин.

- У меня триста сабель, сколько у вас? – начал выстраивать план обороны казачий командир.

- Семьдесят человек здесь в скиту и почти тысяча в деревне, – ответил Хорсин.

Есаул возмущённо посмотрел на завхоза:

- Как в деревне?! Деревней можно пожертвовать ради спасения скита. Давайте их сюда.

Банник не согласился:

- Сынок, сейчас не лето, у нас негде разместить этих людей.

- Плохо, – опечалился казак, – что делать? Забыл спросить, кто нападает-то?

В это время со стороны просеки показалась толпа малокорюковцев.

- Сами идут, – обрадовался Велесов.

Но радость была не долгой: далеко над лесом раздался гул двигателей. Развёрнутым для боя строем в направлении скита летели семь боевых вертолётов.

- Спрятать лошадей в тайге и занять оборону! – мгновенно сориентировался есаул.

Банник повернулся к Чернову:

- Ну что, Михаил, готов?

- Я давно готов, мужиков жалко, – тихо ответил столяр.

Вертолёты неотвратимо надвигались на скит. Не дойдя до ворот, малокорюковцы укрылись за деревьями. В скиту люди замерли кто где был и подняли головы.

- Казак, что нам делать? – быстро спросил Велесов.

Ответил Хорсин:

- Ничего не делать. Сейчас будет ракетный залп.

При выполнении поворота передним вертолётом внизу под ним блеснула ослепительная вспышка.

- Всё, – выдохнул воздух и втянул голову в плечи побывавший в афганских боях Хорсин.

Но вспышка не оторвалась от вертолёта, а превратилась в сияние и продолжала лететь под ним.

- Это что? – прошептал есаул.

- Видать, новое оружие, – догадался Хорсин.

Сияющий на солнце вертолёт подлетал всё ближе и ближе. В скиту становилось всё страшнее и страшнее.

Задние вертолёты обогнали головной, обогнули скит полукругом и, зависнув над частоколом, кабинами пилотов развернулись в разные стороны тайги.

Под головным вертолётом сиял золочённый церковный купол. Пилот выровнял боевую машину над поляной у ворот скита, осторожно поставил купол на снег, отбросил троса, приземлился рядом, остановив и опустив винты, как спаниель уши. Через минуту из открывшегося люка, отмахиваясь от пытающейся его обогнать охраны, выскочил Михаил Соколов и побежал к старцу. Охрана бросилась за ним. Банник заплакал.

- Где они? – криком на бегу спрашивал Соколов.

- Кто где? – вопросом ответил Хорсин, когда Михаил был уже рядом.

- Где враги, Вася? Кто нападает? – успел выговорить Соколов перед тем как попасть в объятия старца.

В этот раз они плакали вдвоём. Уткнувшись в плечи друг друга, Михаил Соколов и старец Лука рыдали по всем пережитым за последний год бедам.

Немного успокоившись, Михаил снова спросил:

- Где враги-то?

- Походу, уже не страшно, – радостно махнул рукой Велесов.

- Ничего не понимаю, – крутил головой Соколов, весь инет завален сообщениями, что вы должны принять последний решительный бой. Ну мы и полетели. Я только вчера вечером из Москвы прибыл.

- И мы, – сообщил есаул.

- Из Москвы прибыли? – поинтересовался Велесов.

- В интернете прочитали.

- А что в Прищепах? – спросил Хорсин.

- Забудьте за Прищепы, – ответил Соколов, – они уже никому, кроме себя, не опасны. Получается, никто на вас не нападает?

- Ну да, – согласился Хорсин.

Из рации в правой руке Соколова раздался металлический голос:

- Вижу скопление неприятеля в направлении запад-северо-запад. Мои действия?

- Это наши кони, – объяснил есаул.

- Отставить, – сказал Михаил в рацию.

- Отставить, – радостно повторил Овсеньев.

- Значит, можно посадить вертолёты, а то они сейчас неприятеля из тайги высматривают? – спросил Соколов и, не дожидаясь ответа, махнул кому-то рукой.

Через минуту вертолёты сбились в стаю, начали искать место посадки.

Подошли малокорюковцы во главе с Шарыгиным и Коржаковым. Вит, не подходя к старцу и Соколову, затерялся в толпе.

- Что у вас? – спросил Хорсин.

- Офигеть, – ответил Коржаков, – когда с юга перестала доноситься канонада и послышался гусеничный лязг, все мы собрались за домом Ефремова встречать неприятеля. Умирать, если вкратце. Но увидели, как со стороны гор к деревне движутся пять огромных бульдозеров, а за ними – не поверите – автобус с табличкой «Тайсет – Малые Корюки – Каменка».

- Ого, – выговорил Хорсин. – С людьми автобус?

- Пустой, конечно. Но рейсовый. Сказали, до лета будет ходить раз в неделю, с лета – ежедневно. Оказывается, те взрывы означали строительство новой дороги из большой земли. Ну не дороги ещё, настоящую дорогу и мост построят летом, пока только зимник сапёры прорубили. Вот такие дела.

- А вы не знали? – удивлённо спросил Соколов.

- Что не знали, Миша? – не понял Банник.

- Теперь ваш почтовый адрес звучит так: Тайсетский район, деревня Малые Корюки.

- А наш? – спросил кто-то из каменцев.

- Тайсетский район, почтовое отделение Малые Корюки, село Каменка.

Каменец обрадовано вскричал:

- Это получается, что мы теперь на одном автобусе без пересадок сможем до железной дороги доехать?!

- А Прищепы? Там-то что? Куда ряженых подевали? – поинтересовался Хорсин.

- Нету ряженых, сидят, все как один, кто в живых остался.

Из окружившей их толпы вышел Шарыгин.

- Михаил, вы, случайно, не знаете некого невзрачного силовика по имени Виктор Николаевич?

- Теоретик убийства ради великой цели? А кто же его не знает?! Известный фрукт.

- Что с ним?

- Арестован и посажен. Сейчас даёт показания. Может на вышак и не наработал, но из тюрьмы до смерти точно не выйдет. Таких не выпускают.

Банник посмотрел на Соколова:

- Так, что всё-таки с Прищепами? Почему нас отдали в другой район?

- Сейчас вам важно вернуться к мирной жизни, а каждую сволочь, которая скажет хоть одно слово в пользу продолжения войны, нужно немедленно изолировать от общества. После уничтожения и ареста виновников смуты, Прищепскому району предоставили статус даже не особой экономической зоны – полную автономию.

- А почему нас не взяли в эту самую автономию? – не понял новой административной структуры Хорсин.

- Неужели не ясно? – недоверчиво посмотрел на него Соколов.

- Нет.

- Из-за нового монастыря. Если бы старец Лука в своё время не пришёл в Междурожье, быть бы и вам в той автономии. Через пару месяцев я привезу сюда митрополита, монастырь оформим надлежащим образом. Есть и ещё одна для вас новость, но об этом поговорим позже.

Соколов обратил внимание на Вита.

- Думаю, ты Шарыгин?

- Шарыгин.

- Давай отойдём.

Банник указал на землянку:

- Идите ко мне.

 

В землянке Михаил просто сообщил:

- Беги отсюда, Шарыгин.

- Арестуют?

- Конечно. Ты засветился по-полной. Не простят.

- Куда здесь убежишь?

- Я бы советовал, на несколько месяцев или лет уйти в Каменку. Когда всё уляжется, тихонько сбежать заграницу. Со своей стороны, постараюсь, чтобы не сильно искали. Иного выхода нет.

- Спасибо, Михаил. Почему вы мне помогаете?

- Старцу ты приглянулся, а мне без разницы.

- Интересно, где я в той Каменке буду жить?

- Слышал, там есть церковь, а при ней сторожка… Сейчас бери у меня вертолёт, через час будешь на месте.

- Как же я там без машины?

- Она тебе уже не нужна.

 

 На улице Банник взобрался на возвышение перед часовенкой и обратился к народу.

- Если отмотать историю России, можно найти несколько счастливых лет. Есть легенда, что каждый из святых дал нам по одному году. В год Иоанна мы учимся. В год Николая несём добро. В год Георгия воюем. В год Василия дарим миру знание, передаём опыт. Люди, сейчас в день Василия Великого мы получили избавление от страшной напасти. Теперь поняли, почему наш монастырь называется Свято-Васильевским? Так-то. Он сроится в момент последней смуты в этих местах. Прошу запомнить на всю оставшуюся жизнь, что на Руси монастыри только так и возводят – со многими бедами и лишениями, иначе не бывает, потому что построенный без душевных и физических мук монастырь – это простое общежитие. Сейчас вы вернётесь к мирной жизни. Хочу дать совет. Пусть в Прищепах что хотят, то и делают. Наша задача продолжить дело отцов и дедов, которое они начали после войны: строительство большой и счастливой державы. Помните это, но откажитесь от старого. Махните рукой и забудьте. Не нужно мечтать о возврате в СССР, потому что впереди у нас всё в порядке. Хочу, чтобы вы признали строительство коммунизма нашей главной жертвой. Жертвой, но никак не достижением. Лампочку принёс не Ленин, а наука и техника. Бросьте эти разговоры о великих стройках. Да хоть бы обогнали кого из капиталистов, а то от всех отстали, и ещё хватает дурости гордиться.

Банник на минуте замолчал, окинул взором лес за частоколом скита.

- Теперь поговорим о главном. Бедность не порок. А всенародная бедность? Жажда наживы не может быть на первом плане, где должна находиться Родина, но она обязательно должна находиться на плане втором. В противном случае нам и в будущем нечем будет гордиться. Ну не заплатами же, в конце концов. Человек, как и страна, должен быть богатым, иначе всё это не нужно. Никогда не сваливайте вину за свою бедность на богатых людей, потому что в ней виновны не они, а лично вы, без оговорок. Помните, что у Николая Угодника и Василия Великого тоже были рабы и это никоим образом не умаляет их достоинств. Мало того, это не умаляет достоинств даже их слуг. Если хорошо присмотритесь, вы увидите их за ликом святого на иконе.

Старец снова задумался.

- Ещё скажу о моём отношении к людям из Прищеп, которые воевали не на нашей стороне. Почему я должен выбирать, кто из вас лучше, если все вы мои дети? С обеих сторон стояли обычные русские люди и, поверьте, ничем они друг от друга не отличаются. Просто, одним вступило в голову то, а другим – это. Пройдёт. Строить страну – это как возводить новый дом: половина жильцов хочет так, а другая половина – эдак, вот и дерутся до крови и смерти. Нам нужно научиться прощать ошибки ближних. Оступившись, человек должен понести наказание, а после него получить не какой-то там шанс на исправление, но обратно обрести всё, что у него было до роковой ошибки, без оговорок. Только, вы всё-таки помните, Россия не они, Россия – это мы! Наши беды и революции объясняются всего лишь одной простой причиной: нам всегда чего-то не хватает. Кажется, всё уже есть, – ан нет, найдём предмет желания и будем страшно мучиться, стараясь его заполучить. Взгляните на разрушенные деревни и поймите, что вы сами это сделали. Можно сколько угодно пенять на Америку, Европу или просто плохих соседей, но в момент революций и гражданских войн никого кроме нас здесь не бывает. Значит, сами себе исковеркаем судьбы, разрушим хозяйства, а потом сидим и ищем виновных. А кто виновен в том, что человек сошёл с ума? Правительство? Или, может, заграница? В таких случаях обычно обвиняют родителей, но у вас и этого нет, потому что вы, мужики, первые люди нового устройства нашей страны. Вот что я скажу. Брюнеты, блондины и шатены, не особо озадачивайтесь своими отличительными признаками, потому что очень скоро седина сотрёт их, уравнивая вас перед окончательным и бесповоротным уравнением.

Банник снял шапку, потёр замёрзшие на морозе уши.

- Но вернёмся к дню сегодняшнему. Вы хотели, чтобы Россия за сутки превратилась в процветающую державу? Запомните, сейчас здесь в боях, смертях, разрухе и полнейшей безнадёге рождается новое будущее! Возьмите историю: на протяжении тысячелетий благоденствие наступало лишь там, где была сильная центральная власть. Так какого же, извините, лешего, вы верите в эту демократическую чушь для нашей страны?!

Мужики под часовенкой боязливо втянули головы в плечи. Банник продолжал:

- Видели, как вертолёт принёс купол? Жить нужно не на ветру, а под ним. К лету здесь на храме Василия Великого их будет три – три венца для нашего вечного храма – купола: Иван Великий, Иван Малый и Иван Белый. Всё, мужики. Расходитесь по домам. Живите с миром и благоденствием. Помните: для счастья не нужны авторитеты и проповедники, каждый человек приходит в этот мир счастливым. Просто отбросьте ненужное и дайте волю тому, что внутри вас.

Народ начал было собираться в дорогу, но из землянки вышел Михаил Соколов.

- Стойте, – крикнул он, – сейчас мои люди вынесут еду и выпивку. Давайте отпразднуем победу!

- Так никто не нападал, – заметил долго молчавший Сирин.

- Для победы это не важно, – засмеялся Соколов. – Велесов, что там с монастырскими булочками?

- Не напекли, – сокрушился Игорь.

- Вот не везёт. В следующий раз, чтобы…

- Обязательно.

Монахи быстро расставили столы. Народ чинно расселся на лавках. Перед воротами наливали по сто грамм. Половина малокорюковцев привычно умудрились показать невиданный фокус дважды.

 

Михаил Соколов отвёл старца в сторону.

- Старец Лука, – сказал он, – для вас есть большая новость.

- Какая, Миша?

- Мне удалось Междурожье вывести из государственного управления и отдать вашему новому монастырю. Теперь вокруг монастырские земли и никто не будет вмешиваться. Устанавливайте законы и порядки, как находите нужным. Церковная десятина, например.

Банник снова уронил слезу.

- Спасибо, Миша. Но обязательную десятину мы брать не станем. От неё только вред для монастыря.

- Почему?

- Потому что она развращает монахов. Люди сами принесут, что посчитают нужным – этого с головой хватит.

- Вдруг не принесут?

- Значит, мы в чём-то виноваты, не народ же винить. Выходит, с монастырём что-то не так – пора его закрывать. Где брат-то? Почему Борис не прилетел?

- В отъезде. Скоро появится.

- Миша, одного я не пойму: зачем такой сложный путь? Мы послушный государственный народ. Нельзя было просто: сказали бы русским языком, что нужно делать? Назвать цель – и всё. Мы бы сразу согласились. Может быть, оно бы нам и не понравилось – это не главное. Мы ко всему привычные. Ну, поворчали бы на кухнях и завалинках, и приняли бы. Зачем убивать-то?

- Старец, я знаю не больше вашего.

- А вообще, где-нибудь есть такие, что знают всё?

- Думаю, нет.

- Миша, понимаешь, что всё закончится воцарением тебя?

- Недавно понял.

- И как тебе это?

- Да нормально. Победа светлых сил.

- Ты уже и сам в это веришь?

- Старец, какая разница, под чьим именем изменится жизнь простых людей в нашей стране, если она реально изменится? Или думаете мне хочется, наплевав на личную жизнь, получить взамен горы лжи и проклятий в свой адрес? Найдите у нас хоть одного правителя, которого не оплевали потомки.

- Согласен. Дело непростое. У меня к тебе просьба.

- Говорите, старец.

- Есть у нас монах по имени Лавр…

- И что с ним?

- Долго объяснять. Тем более, что и не объяснишь этого. И мне, и ему нужно, чтобы ты отправил его в Америку. В США.

- Зачем?

- Говорю же, не объяснить. Если вкратце, то у каждого своё место на Земле.

- Хорошо, старец. Отправлю в ближайшее время.

- Нет, Миша, ты его прямо сейчас с собой забери. Вижу, у тебя есть немалые связи в церковных кругах, организуй, чтобы его там к какой-нибудь церквушке пристроили. А лучше – в семинарию. Пусть начинает духовный путь.

- Хорошо. Заберу прямо сейчас. Вы помните о нашем последнем разговоре?

- Да.

- Президент всё ещё ждёт.

- Меня?

- Вас, старец Лука.

- Миша, государь находятся на другом, более высоком уровне, если выражаться по-современному. В духовном смысле ему никто советовать не может – просто ни у кого из его подданных нет сил туда подняться. Ничего я не подскажу.

- Старец, ему не принято отказывать.

- А я и не отказываю. Если хочет на меня посмотреть, конечно же, полечу. Но, предупреждаю заранее, толку не будет.

- Я так и не понял – вы согласны или нет?

- Согласен, Миша, согласен. Только давай чуть погодим, пока мы здесь наведём порядок.

 

Шарыгин стоял возле вертолёта. Банник подошёл к нему:

- Помнишь, когда нужно открыть моё письмо?

- Ох, ё… – схватился за голову Вит, – забыл. Конечно же, сегодня – в старый Новый год.

- С собой?

Вит достал из кармана смятый конверт.

- Вот.

- Ну открывай.

Шарыгин оторвал край конверта, заглянул вовнутрь, затем вытащил чистый лист молочного цвета.

- Это как, старец?

- Просто, Вит. Скажи, хоть один раз за прошедшее с того боя время ты на него смотрел?

- Постоянно.

- И о чём думал?

- Не знаю. Скорее всего, о том, что доживу до этого дня, раз вы его назвали.

- Вот и ответ. Я тебе дал не письмо, но уверенность в завтрашнем дне. Может, из-за неё и выжил.

Вит долго молчал. Затем лукаво посмотрел на Банника.

- Не, старец Лука, не обманете. Ведь настоящая дата, когда всё закончится, вам была точно известна – четырнадцатое января – сегодняшний день, и вы её назвали ещё тогда.

- Ох уж эти пророчества… Знаешь главное предсказание Софонии?

- Это тот, что Игоря Велесова в скит привёл?

- Да.

- О конце времён?

- Нет. Главное – это о пришествии язычников в церковь. Он возвестил иудеям грозные кары, которые ожидают их за нечестие и служение ложным богам. Говоря упрощённо, первым возвестил конец царства иудейского, и приход нашего Ваньки Возвращателя. Вот это – я понимаю! А я что? – так по-мелочи языком мелю. Ладно, уже лётчики идут, залезай в вертолёт.

 

* * *

Начиналась неверная в Восточной Сибири весна. После проведённой отцом Андреем службы Вит Шарыгин слез с колокольни, поправил рабочую рясу, которую носил словно шпион на чужой территории, устало уселся на лавку возле входа в церковь и засмотрелся на Каменку.

Издали послышался шум винтов, скоро рядом с церковью приземлился небольшой вертолёт.

- Конец! – подумал Вит.

Из вертолёта выпрыгнул Виктор Николаевич. Шарыгин от удивления не смог подняться для приветствия.

- Сидишь.

- Сижу.

- Не надоело?

- Привык, – всё-таки поднялся Вит.

- Собирайся, улетаем, – безапелляционно сообщил Виктор Николаевич.

- Не понял.

- Ты доказал свою профессиональную пригодность, будешь пристроен к настоящему делу. Звонишь здесь… Дед Мороз, прости Господи. Лучше бы нам позвонил. Зачем телефон выбросил? Скажи спасибо, что я товарища Екатерину с бойцами не прислал…

- К какому ещё делу?

- Забыл собеседование?

- Слышал, вас посадили.

- Не смеши меня, Шарыгин. Посадили… – Виктор Николаевич задорно рассмеялся и ткнул Вита в плечо. – А не я тебе тогда назвал место, где мы в следующий раз встретимся?

- Было.

- Запомни, для всего, что говорят власть предержащие, тексты пишем мы. А всё, что мы говорим между собой, – правда. Пора тебе это понять и заняться настоящим делом. Или так и будешь исполнять роль рассветного петуха для местных жителей?

- Почему бы и нет? Не самый худший вариант.

- Сам-то веришь, что за этим звоном там наверху что-то есть?

- Верю.

- Молодец. Я тоже верю. У нас все верят. Сейчас расскажу маленькую историю, которая произошла в самом начале моего служения, думаю, такого ты ещё не слышал. В день, когда твоего покорного слугу фотографировали на личное дело, наставник из папки со штемпелем «Совершенно секретно» достал фотографию крохотной комнатушки с образами на стенах и раскрытой Библией под свечами на потёртом налое. Эта фотография наглядно показала, что такое настоящее самопожертвование во имя великой цели.

- И что в ней такого наглядного?

- Всего лишь название – Молельня Сталина. Сталина, Шарыгин! Оказывается, он приказал отгородить в кабинете угол и всю жизнь ежедневно молился. Можешь представить силу этого правителя? Подумай, глубоко верующий человек – заметь, после семинарии, – каждый день молится, чтобы Бог дал силы закончить начатое дело. А помолившись, подписывает расстрельные списки священнослужителей и приказывает гадить на алтарях. Скажешь, для себя делал? Даже мысли такой не допускай. Для России всё. Нам не дано осмыслить величину этого подвига, потому что вождь был на такой высоте, куда раз в триста лет лишь один человек из всего населения Земли забирается. Иосиф Виссарионович – христианский великомученик, который взвалил на плечи неподъёмный крест и вопреки личной вере совершал противоречащие своим убеждениям, но совершенно необходимые для народа и государства действия.

- Ну знаете… это в страшном сне не приснится…

- А было. Он сознательно пожертвовал собой ради Родины. В ад ради неё сошёл! Понимаешь, какие люди возводили эту державу?!

- Может, неправда? Может, специальная методика обучения спецслужб?

- Неправда – это у вас. У нас не принято. Вся информация имеет под собой реальную основу.

- Даже не знаю, что сказать…

- Ничего не говори. Впрочем, скажи, что такое свободная страна?

Вит долго молчал перед тем, как ответить:

- Всё молельня из головы не идёт. Ладно, скажу. Страна без насилия над личностью.

- Не правильно. Таких государств не бывает, у каждого вот такой вот, – Виктор Николаевич двумя руками изобразил толщину в полметра, – свод законов. По-настоящему свободной можно назвать страну, в которой простой человек может, всех послав, десятилетиями жить как сам захочет, хоть в полном одиночестве, и за это к нему никто не будет предъявлять претензий.

- Страна отшельников?

- Причём здесь твои отшельники? Уходить не обязательно, важно иметь такую возможность. Именно она и есть – свобода. Иными словами, человек должен осознавать своё право жить по-своему. А для нас очень важно понимать, что не везде можно объявлять эту самую свободу, следует думать, куда её нести можно, а куда ни в коем случае нельзя. Свобода в буйном отделении психбольницы – это страшно. Сначала нужно вылечить пациентов. Вот этим и займёшься. После обучения, конечно. А то твой институт даже азов не даёт. Учёный ты наш. Понимаешь скрытую суть прищепского конфликта?

- Нет, если честно.

- Прикинь. Не успели несколько смутьянов чиркнуть спичку действия о коробок истории, как большинство горожан принялись орать мерзости и громить витрины магазинов. Что дальше? Дальнейший путь хорошо известен – под красивые призывы к свободе, равенству и братству – горы трупов и диктатура на очередные семьдесят лет! Так это – в маленьких Прищепах – на карте не найдёшь. А, упаси Бог, в Москве? Тогда что? Тогда – то слово, которым ты недавно обозначил конец времён. Вот и поедешь учиться на защитника Родины. Извини за высокопарность. В Прищепах, благодаря нашим действиям, противник осознал, что в данное время ему Москву не взять. Это огромная победа. Её полных масштабов ты представить не в состоянии. Думаешь, было просто внедриться в их структуру, подсунуть тех моральных уродов для командования на поле, долго терпеть бесчинства, и всё-таки добиться нужной статистической отчётности, благодаря которой они ещё долго от своих правительств не получат финансирования на настоящую кампанию по изменению государственного строя нашей страны?

- Помнится, вы говорили, что с ними бок о бок работаете?

- А ты хотел, чтобы я при первой встрече раскрыл детали ещё не законченной операции?

- Ну, вобщем-то…

- Не чуди.

- Почему сейчас рассказываете, ведь операция, насколько я понимаю, ещё не завершилась?

- Сейчас ты уже наш. Иначе я не летел бы в такую даль.

- А я согласился?

- Помнишь, что у раба выбор не велик?

Вит обиженно отвернулся.

- Шучу. Нам нужны только добровольцы. Ты доброволец, Шарыгин?!

- Скорее всего, нет.

- Конечно же, нет. По-другому быть не могло. Думаешь, не понимаю, как трудно выбраться из паутины современности? Это пройдёт. Но продолжу. Великое счастье, что, следуя своим идиотским инструкциям образца начала холодной войны, они решили обкатать достаточно успешный проект в полевых условиях Сибири. Ну и обделались.

- Эксперимент? Примерно то же самое я говорил мужикам.

- Значит, случайно попал в цель. Такое бывает, если долго стрелять.

- Может, вы на примере наших покойников просто показали москвичам, что будет с ними, если организовано выйдут площадь?

- Ты действительно веришь, что москвичи видят, что здесь происходит и понимают суть, в которой ты, находясь в эпицентре событий, так и не смог разобраться? Он замечают только показанное нами и под нашу же диктовку приходят к нужному пониманию.

- Похоже на правду. В таком случае, почему Прищепскому району предоставлена автономия?

- Это только так говорится – автономия, чтобы не смущать население. На самом деле – настоящая независимость, – аэропорт уже строят. Неужели не понимаешь для чего?

- Нет.

- Может, тебя здесь оставить? Уж больно туп. А в наших рядах служат люди умные, делу преданные, в победу верящие. Зачем собственными руками разрушать то, что работает на нас? Сейчас они в Прищепах будут из кожи вон лезть, чтобы понравится народу. А отдельные люди станут согласно кивать головами и потихоньку драпать на большую землю. Никакие преграды не помогут. Под дудку Иоанна Возвращателя долго плясать не будут. Года через три там останется сотня инвалидов, и правительство стратегического противника окончательно прихлопнет проект «Прищепы». Вот тогда и поставим всё на свои места. Заметь, для себя с честью. Управлять нашей страной очень непросто, потому что само понятие – народ – недавно ушло в прошлое. Сегодня его нет, но есть много миллионов отдельных личностей. Это не плохо, но полностью меняет нашу стратегию. Пораскинь мозгами, вот ты бы рискнул судьбу шестой части света доверить народу, который в начале двадцатого века почти поголовно верил в Бога, в середине того же века искренне в Него не верил, а к концу снова начал веровать до синяков на коленках? Не опасно ли это?

- Да уж.

- Скажи, как такой народ привести к единому пониманию государственных задач?

- Так, как приводили раньше.

- Правильно. Только расстрелами. Нам такого не нужно. Что дальше?

- Ну… уговорами.

- Спятил? При сохранении внушаемости ему кто угодно может втюхать любую ересь. Думаешь, почему пресловутый Моисей был косноязычным – практически не умел говорить? Потому что голой болтовнёй нельзя совершить по-настоящему великие преобразования. Нужно без призывов сделать так, чтобы отдельные личности одновременно пришли к требуемому выводу. Вот потому мы в Малых Корюках никому не подсказывали, мешали даже, и, смотри, что получилось.

- Скорее, это заслуга Банника.

- Сам он что ли раскрутился? Шарыгин, если мы работаем правильно, наша работа не видна. Что ты на меня смотришь? Раньше нужно было смотреть, а то водили по тайге, как слепого телёнка на привязи. Не противно было работать, не сознавая цели?

- Здесь вы правы. Бесило до одури.

Виктор Николаевич перешёл на крик:

- Да! Мы подыгрывали! Да! Наши войска по периметру ограждали большую землю от этой прищепской хрени с трупами. Не скрою, что мы просто смотрели и не вмешивались. ТАК БЫЛО НАДО! Всё. Тебе этого должно быть достаточно, чтобы осознать важность событий, которые происходили здесь в последние полтора года. Не волнуйся, очень скоро увидишь, как западные остарбайтеры высокопрофессионально возрождают наше Нечерноземье под руководством таджикских бригадиров. Будут работать и понимать, что это результат их собственных действий. Многие к нам ходили…

- А если мне этого не достаточно? – упорно не поддавался Вит пламенной речи.

Но Виктор Николаевич не собирался останавливаться:

- НАТО следовало убрать в девяностом году, и всё было бы спокойно. Пока существует Северо-Атлантический блок, на нашу страну всегда будут оказывать давление, принуждая к созданию современного аналога Варшавского договора. Здесь ничего нового: не уберут, так как не для того оружейные заводы строили. Но и это не всё. В цивилизованном мире оружием только торгуют, по-настоящему воюют уже без него. Сейчас, сбивая противника в группы, заряжают его головы боевыми идеологическими зарядами и ведут военные действия при помощи отдельно взятых человечков, что ещё недавно все вместе составляли народ. Такие себе снаряды в виде Иванов да Джонов. Народом воюют, падлы. А ведь были тому предчувствия. «Идёт война народная» – гениальное предсказание поэта-песенника. Шарыгин, для тех, кто не желает превращаться в подобный снаряд, есть другая песня – «Вышли мы все из народа». Помнишь?

- Помню. Только вы от того народа уже давно отделились. Или спорить станете?

- Не стану, потому что большевики это ещё в самом начале признали, не пойму, почему никто не заметил? Ведь сказано же – «вышли из народа». Понимаешь, вышли из него, а не остались в нём. Пребывая в стаде, нельзя защитить это стадо. Нужно выбраться из него и занять оборону по периметру. Сейчас пришёл твой черёд, отделившись от толпы, выйти на передовую. Думаешь, всех зовём? Может быть, когда-то в будущем тебе даже выпадет счастье умереть за Родину. Но это вряд ли. О таком мы все мечтаем.

- Почему я вам не верю?

- Херни всякой наслушался, вот и не веришь. Нас легко обвинять. Даже модно. А ты задумайся, как могло произойти, что простые мужики, словно дикари за стеклянные бусы конкистадоров, были готовы продать всё, за что веками боролись предки? Подумай, как в их слабые мозги могла проникнуть бредовая мысль о том, что чужих враждебно настроенных политиков могут всерьёз заботить судьбы наших Николаев да Прохоров, которых они на протяжении долгих столетий безуспешно пытались уничтожить? На самом деле у них одна мечта – лицезреть нашу кончину, и выпустить голых проституток для танцев на наших могилах. Шарыгин, можешь хотя бы предположить, что будет, если они добьются своего?

- Не могу.

- А я могу. Всё знаю, потому что имею доступ. Не станет нас, через месяц после их победы башкиры пойдут на татар, дагестанцы на чеченцев… а дальше по цепочке от Балтийского моря до Тихого океана. И всё – нет России! Место свободно. Сейчас до того уже дошло, что некоторым россиянам это – «нет России» – кажется не таким уж страшным. А это очень страшно. Очень! Знаешь, сколько людей погибнет? Но сначала умрёт тот дебил, который первым, поддавшись их призыву, не вовремя выйдет на площадь. Да пойми ты, наконец, главное в переменах – правильно выбранное время и внутренняя сила, которую нужно накопить для проведения реформ. Без неё – никак. Помнишь – «Дайте мне рычаг и я переверну мир» – Архимед подразумевал не силу какого-то несчастного рычага, но ощущение своей внутренней мощи.

- И всё?

- Нет, не всё. Для того, чтобы ни одна сволочь не смела вякнуть в нашу сторону, ещё нужны очень большие деньги, которые должен видеть весь мир. Швейцария не находилась в состоянии войны с тысяча пятьсот пятидесятого года – видишь, что бабло творит!

- Ну а здесь, поговорив о великих целях, мы плавно переходим к торговле углеводородами…

- Разговор окончен, Шарыгин. Весь ветер из твоей головы по-любому за день не улетучится. Посмотришь на всё и сам решишь, где правда. Сейчас просто иди за мной. Собирайся. Или вертолётчиков позвать? Учти, наши пилоты имеют достаточную подготовку.

Вит поднялся с лавки, вздохнул.

- Не стоит. С отцом Андреем можно проститься?

- Нет. Для простых людей ты исчезнешь так же внезапно, как и появился.

 

* * *

В Малые Корюки пришло лето. По новой тайсетской трассе, которую Михаил Чернов незатейливо окрестил «Дорогой жизни», потянулись колонны грузовиков со строительными материалами. В деревне было разрушено пять домов, но отремонтировали все без исключения, и с высоты птичьего полёта наблюдалось сияние богородичной голубизны новых крыш: по счастливому недосмотру поставщиков, металлочерепицу привезли только одного цвета.

Но крайняя к лесу изба осталась под старой кровлей. Над обновлённым, без использования современных материалов, забором с двумя красными петухами на воротах высилась таблица – «Музей старого села «ДОМ СНАЙПЕРА»».

Возле музея всегда было людно: посетители старца Луки из дальних мест, как встарь, останавливались на ночлег в деревне и обязательно посещали его. Уходя, каждый уносил копию сделанной незадолго до смуты фотографии сидящего на завалинке девяностолетнего старика с испещрённым морщинами добрым лицом – деда Сидора. Под фотографией были надписаны его слова: «Главное пережить молодость, дальше пойдёт».

 

Под стеной похожего на современные офисы сельсовета, сидя на городской парковой скамье с витыми поручнями, лениво болтали Олег Ефремов и Пётр Полещук.

- Вишь, как оно вышло? – сплюнув под ноги подсолнечную шелуху, сказал Полещук.

- Что вышло, Петруха? – не понял Ефремов.

- Да всё это… – развёл руками Пётр, стараясь одновременно указать и на новую тайсетскую трассу и на заторную прищепскую дорогу со специально сохранённой баррикадой. – Говорят, в Ущелье Андруховича и Медвежьей пади какие-то приюты для туристов строят.

- А нам что бы ни делали, всё на пользу. Чем больше Бог забирает, тем больше даёт, – ответил Ефремов.

- Так ты вроде не верующий? – удивился Полещук.

- Поверишь тут… Пойду к себе. Нужно Коржакову деталь выточить, – закончил разговор Ефремов, поднялся, и привычно поковылял к токарной мастерской.

В помещении он подошёл к новому токарному станку, долго читал надпись «MATSUURA» на его боковой панели. Заботливо протёр ветошью блестящую металлическую поверхность от пыли. Достал из ящика для заготовок толстую болванку. Занёс руку к рубильнику, намереваясь включить японский агрегат. Опустил её. Перешёл в противоположный угол к старому ДИПу. Скоро округа наполнилась визжащими звуками токарного дела.

 

 

                                               Эпилог

 

К началу осени немолодому студенту Свято-Троицкой духовной семинарии в Джорданвилле по имени Лавр обычной почтой пришли фотографии. На первом фотоснимке были изображены подвыпившие мужики с лопатами на обочине дороги. Они стояли под огромным деревянным крестом работы монастырского мастера Ивана Игнатьева. На кресте славянской вязью была вырезана надпись: «ЗЕМЛИ МАЛОКОРЮКОВСКОГО СВЯТО-ВАСИЛЬЕВСКОГО СТАВРОПИГИАЛЬНОГО МОНАСТЫРЯ». Рядом виднелся дорожный знак: «ТАЙСЕТ 340 КМ». На остальных фотографиях были виды с разных ракурсов отстроенные Малые Корюки. Лавр видел деревню только однажды – перед боем на околице – потому не мог знать, как замечательно она преобразилась.

На последней фотографии нескончаемая вереница жаждущих чуда людей по новой асфальтированной дороге из деревни перетекала в лес, двигаясь по указателю – «Скит старца Луки».

 

В сентябре на Михайлово чудо под звон колоколов от братьев Соколовых весело играло солнце. В скиту шло торжественное открытие Спаса На Дворах. Три золотых купола венчали новый храм. Старец Лука стоял на своём обычном месте – возвышенности у незатейливой часовенки. Толпа прихожан начиналась у его ног и, заполонив территорию монастыря, уходила в чащу.

С другой стороны леса, глядя на людей, рыдала вестница скорби, печали и жалости, предвестница смерти славянская богиня Желя. Отдельно от неё стояли вышедшие из Леты божества: поющая о вечном блаженстве грустная птица Сирин с нимбом вокруг головы; олицетворение солнца светловолосый бог-труженик Хорс; предшественник Деда Мороза славянский бог Велес; весёлый предсказатель Банник и сидящий у его ног гордый пёс Симуран.

Они видели многое, что сокрыто от людей саваном времени. Видели деревянные кресты на своих ухоженных могилах у сосен за забором скита. Видели, как молодые послушники под руки выводят на клирос столетнего отца Андрея, который большую часть жизни отдал Спасу На Дворах. Видели, как сидя на бревне беседуют два убелённых сединами монаха: старец Алексей Овсеньев и старец Иван Игнатьев. Видели Высокопреосвященнейшего Митрополита Лавра на амвоне Вашингтонского храма. И видели деревенского мальчика, который украдкой пробирается к землянке Велесова, чтобы попросить у иконы святого Николая игрушечный пистолет. И плакали о нас.

КОНЕЦ