Владислав ЛУЦКИЙ. УБИВЕЦ... Рассказ

Автор: Владислав ЛУЦКИЙ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 24 | Дата: 2016-10-25 | Коментариев: 0

Владислав ЛУЦКИЙ

УБИВЕЦ...

Рассказ

                      

– ...оглашается резолютивная часть... руководствуясь статьями... в иске отказать...

Это была победа.

Председательствующий отложил листок с решением, снял очки, откашлялся.

– А теперь позвольте несколько слов неофициально. Мы приняли решение, исходя из доказательств, представленных сторонами. Но я советую истцу не останавливаться, не опускать руки. Надеюсь, вы сможете собрать необходимые документы и добьётесь пересмотра дела. А вас, представитель ответчика, я хочу попросить: передайте своему клиенту, что порядочные люди так не поступают. Существует же элементарная этика. У меня всё.

В коридоре Гольдберг пожал ему руку.

– Поздравляю. Вы классно работали. Пожалуй, вас ждёт неплохое будущее.

Аблакат, аблакат, нанятая совесть... Стояла дикая жара, в Таврическом саду нежились на июньском солнце дамы "без верха", грязный пруд кишел купальщиками. Вот и судьи сегодня были не в мантиях... По идее, похвала Гольдберга – известнейшего в городе адвоката – должна была польстить Волохову. Но на душе у него было погано. Пропади оно всё пропадом... Волохов, обливаясь потом, брёл петляющими дорожками Таврического к метро. У него были хорошие вести, но он не торопился предстать перед королём.

* * *

Как Волохов ни старался, на совещание он всё-таки успел. Значит, отдельный разговор с шефом откладывался часа на два – на те самые два часа, в течение которых Волохов и другие "избранные" служащие обречены были потеть, краснеть, оправдываться и выслушивать наставления Наума Марковича Сонькина.

Наум Маркович возглавил дело десять лет назад, когда завод медленно умирал. Наум Маркович железной рукой навел порядок. Наум Маркович провёл реформы. Ныне у фирмы не было соперников в России и она конкурировала только с импортёрами. Наум Маркович не был ни обладателем контрольного пакета, ни даже крупнейшим акционером, однако все – и свои, и чужие – знали, кто хозяин в этой лавке.

За годы работы Волохов достаточно изучил своего шефа, но главное в нем всё-таки оставалось для Максима загадкой. Что движет этим человеком? Откуда эта бешеная энергия? Деньги? Но предприятие процветало только по российским меркам, никаких особенных барышей оно не приносило и приносить не могло. Тогда что? Неужели он был тем самым дистиллированным капиталистом, делающим дело ради самого дела? Вообще-то в существование таковых Волохов не очень верил, но ничего другого он придумать не мог. Наверное Волохов знал только одно: этот маленький, стремительный человечек, всегда безупречно корректный, искренне презирал и тех, кто работал на него, и тех, с кем вел дела. К первым он относился так, как хороший мастеровой относится к своим инструментам – бережно и заботливо, но только до тех пор, пока инструмент служит исправно. Стоило дать малейшую слабину – и несчастный мгновенно оказывался на свалке. Партнёров же по бизнесу Сонькин вообще за людей не держал, точнее, смотрел на них как на врагов, в борьбе с которыми нет запрещённых приёмов. Однако был он настолько изворотлив и ловок, что ему легко сходило с рук то, за что другому давно свернули бы башку. Волохов знал, что шеф чрезвычайно гордится этим своим талантом.

– Наконец, в заключение ещё раз напоминаю: ни для кого из нас, здесь присутствующих, не должно быть ничего более значимого, чем интересы нашего общего дела. Мы прошли тяжелейший путь, в ближайшее время нам будет ещё труднее, но я уверен: мы справимся! Задача, которая стоит перед нами, грандиозна, но выполнима. Итак, дело, только дело, ничего кроме дела!

"Неужели он всё это всерьёз? Неужели он действительно ищет сочувствия у этих немолодых, замордованных жизнью, безнадежно усталых людей, каждый из которых мечтает сейчас только об одном – чтобы вы, любимый шеф, куда-нибудь исчезли и больше никогда, никогда не нашлись!" Сверхзадачей, о которой столь пламенно говорил Сонькин, было налаживание выпуска какого-то нового чудо-унитаза, ибо фирма занималась производством сантехники и ничем иным.

– Все свободны. Вы, Максим Александрович, задержитесь…

Шеф внимательно посмотрел на Максима поверх очков.

– Ну и как обстоят наши дела?

– Отлично. Мы выиграли.

– Что же, очко в вашу пользу. А ведь у меня были серьёзные сомнения. Да что там сомнения: этот процесс казался мне почти безнадёжным.

– Зачем же вы в него ввязались?

– Я уже говорил вам как-то. Мой принцип – ни шагу назад! Биться за каждый клочок тверди, не отступать, сражаться до последнего. Обычно это срабатывает. Безвыходных положений не бывает – звучит банально, но ведь верно же! Особенно когда дело касается вашей епархии.

Волохов пересказал ему слова судьи. Сонькин рассмеялся.

– Всё это чепуха. Послушайте доброго совета: научитесь пропускать мимо ушей подобные замечания. Не поддавайтесь на апелляции к вашей совести. Я потому это говорю, что в вас ещё сидит остаток юношеского прекраснодушия. Изживайте, изживайте этот свой недобитый романтизм. Он мешает и работать, и просто жить. Великие принципы, на которых стоит ваша профессия, а именно: "закон – что дышло... ", "если нельзя, но очень хочется, то можно" ... ну и так далее...  так вот, все эти принципы вечны и незыблемы. Так было и будет всегда и везде. И все ваши клиенты всегда будут просить вас об одном: «Сделай так, чтобы у меня всё было, чтобы мне не надо было за это платить, и чтобы мне за это ничего не было!». Конечно, сие есть несбыточная мечта, высокий недостижимый идеал. Но ваши профессиональные качества будут оценивать именно по тому, насколько вам удастся к нему приблизиться. Ну всё, не буду вас больше задерживать. Завтра я целый день в разъездах, а в четверг утром мы встретимся и поговорим о наших делах подробнее.

* * *

Уже через несколько минут после ухода Волохова Сонькин беседовал со своим замом по безопасности Сергеем Анатольевичем Ефремовым. Как и Сонькину, Ефремову было слегка за пятьдесят, и его внешность отвечала всем расхожим представлениям о том, как должны выглядеть люди его профессии. В общем, это был характерно стриженный шкафообразный амбал с лицом, как принято говорить, «не сильно обезображенным интеллектом». Однако, вопреки штампам, он был человек отнюдь не глупый: не доверил бы Наум Маркович свои тылы идиоту из анекдотов про новых русских. Ефремова связывали с Сонькиным долгие и, по-видимому, весьма близкие отношения. Во всяком случае, Сергей Анатольевич был единственным человеком на фирме, который мог позволить себе обращаться к шефу на «ты».

– Ну что там у тебя стряслось, Наум? – недовольно пробурчал Ефремов, усевшись за стол лицом к лицу с шефом.

– Не у меня, а у нас. Так, нарисовалась одна проблемка.

– До завтра не терпит? А то я уже в баньку намылился…

– Ты уж сделай милость, отложи баньку-то. Удели мне толику своего драгоценного времени.

– Кончай юродствовать. Объясни толком, в чём дело. С чего такая спешка?

– Сегодня наш высокоталантливый юрист выиграл в суде дело у Емельянова.

– Это как? Мы же вроде никому не засылали.

– И тем не менее.

– Ну так с победой тебя. Вот уж не думал, что там можно было словить чего-нибудь без проплаты… Не понимаю только, причём здесь моя банька? Как раз будет что отметить.

Сонькин вскочил из-за стола, пробежался пару раз туда-сюда по кабинету, снова сел и заговорил крайне раздражённо, едва не срываясь на крик:

– Ты действительно не понимаешь или дурачка здесь передо мной корчишь? Забыл, что ли, в чём там дело? Победа… Как бы эта победа пирровой не оказалась.

– Какой?

– Такой, что победителю башку оторвут!

– Вот оно что. Боишься… А о чём же ты, друже, раньше думал?

– Да об одном только и думал – как бы этого подонка Емельянова опустить. А то, видите ли, кинуть меня решил. Ведь сразу же договорились: никаких денег, только бартер. По рукам ударили… А как до дела дошло, так вдруг все резко формалистами стали. Мол, в договоре про бартер ничего не сказано… Нет, не выйдет. Это дело принципа. Вы к нам со своей юридической казуистикой? Хорошо, тогда мы к вам – со своей.

– Смотрю я на тебя, Наум, и удивляюсь. Взрослый ведь человек, пожилой даже, а ведёшь себя как… Сам же на собственную задницу заморочки выискиваешь. И из-за чего? Из-за трёх рублей… Оно тебе надо?

– Давай о деле, а?

– О деле, так о деле. Конечно, навскидку всё эта бодяга не по понятиям. Как ни крути, услуги-то они оказали. Так что могут выкатить предьяву. Но и они себя вели не по-пацански. За базар отвечать надо: бартер, значит бартер. Так что не боись, Маркыч. Стрелочку забьём, перетру с братвой. Глядишь, всё и рассосётся. Ну а если что – поднапрягу ментов. Не ссы, начальник. Всё будет пучком. Прорвёмся.

Сонькин брезгливо поморщился:

– Сколько раз я просил тебя говорить нормально! Без всех этих «пацанов», «базаров», «ментов». Ты же не блатарь какой-нибудь, а топ-менеджер в солидной фирме.

Благодушно-насмешливое выражение вмиг слетело с лица Ефремова, взгляд стал холодным и неподвижным, в голосе зазвучала сталь:

– Позволь напомнить, друже, что этот язык я освоил в годы нашей беспокойной молодости на зоне, куда угодил, прикрывая твою драгоценную задницу. А теперь моя работа – отмазывать тебя от неприятностей, вытаскивать из того дерьма, в которое ты регулярно вляпываешься. Так что это у меня профессиональное. Хватит на меня наезжать. Ведь кончится тем, что я просто развернусь и уйду. И пусть твои проблемы разгребает твой интеллигентный юрист.

– Хорошо, хорошо. Извини, – засуетился Сонькин. – Но всё-таки… Да чёрт с тобой, выражайся как хочешь, только не при посторонних… Так ты гарантируешь, что всё будет нормально?

– Уж больно ты нервный стал… Какие в таком деле могут быть гарантии? Сделаю, что смогу.

– Я на тебя надеюсь.

– Надейся, надейся… Надежда умирает последней. Сначала ты сдохнешь, а потом уже она.

– Мне как-то не до шуток.

– Думай в следующий раз, прежде чем кого-нибудь опускать. Даже если во имя принципов. Ну что, могу я, наконец, отбыть в баньку?

– Да иди, иди… в баню свою. Впрочем, погоди. Вместе пойдём. Возьмёшь?

* * *

Увидев у дверей своего кабинета этого человека, Волохов чертыхнулся почти что вслух.

– Здравствуйте, – посетитель виновато улыбнулся.

– Здравствуйте, Потапов, здравствуйте. Ну, о чем мы будем беседовать сегодня?

– Да я всё по своему делу ...

– Что же, я готов повторить ещё раз всё то, что неоднократно вам втолковывал. Мне это уже порядком поднадоело, но служба есть служба. Итак: вы получили увечье, работая на государственном предприятии "Санбыттехника". Десять лет назад указанное предприятие было ликвидировано, а на его базе создано акционерное общество "СБТ". Акционерное общество "СБТ" не является правопреемником государственного предприятия "Санбыттехника". Поэтому акционерное общество "СБТ" не имеет перед вами обязательств по возмещению вреда. Всё.

– Мне же столько лет платили.

– Ошибочно.

– Как же так... нет... но ведь что сейчас, что тогда... Завод ведь как был, так и остался... Почему же он не должен платить?

– Завод остался. Но юридически это уже совершенно другое предприятие.

– Юридически... да... вот дела... странно... И что же мне делать?

– Я ведь вам говорил: обратитесь в фонд социального страхования.

– Я пробовал. Но там смеются... посылают к вам...

– Не знаю, не знаю... Впрочем, вы можете действовать через суд. Это ваше право.

Потапов ушёл, чтобы аккуратно через месяц прийти снова. Волохов массировал виски, хотя голова у него не болела. Ему не было жаль просителя, просто он чувствовал, что отвращение подступило к самому горлу. «Надо что-то делать, надо что-то делать, надо что-то делать…».                 

* * *

На столе у шефа лежало волоховское заявление об уходе. Сонькин с нескрываемой иронией разглядывал сидевшего напротив него Максима.

– Итак, Максим Александрович, вы нас покидаете. Могу я узнать причину?

– Меня не устраивает зарплата.

Готовясь к разговору, Волохов решил, что эта версия будет выглядеть убедительно. Зарплата действительно была так себе.

– Ага, значит, всё дело в деньгах.

– И ещё... я не вижу для себя перспектив на этой работе. Я затурканый офисный мышонок, и ничего другого мне здесь не светит.

– Понятно, понятно. Но зачем же рубить с плеча? Обе проблемы из категории разрешимых. Вы уже нашли новое место?

– Ещё нет, но... – Максим совсем смешался.

Сонькин улыбнулся.

– Не обижайтесь, Максим Александрович, но вы врёте. Дело совсем в другом, и я прекрасно понимаю, в чём именно. На моей должности и в моём возрасте быть хорошим психологом совсем нетрудно. Вам с некоторых пор стало противно работать со мной. Вы считаете меня бесчестным негодяем, кровопийцей-эксплуататором, а себя презираете за то, что помогаете мне обделывать грязные делишки. Так ведь? Так.

– Если вы подозреваете меня в этом, то почему не выгоняете? – почти прошептал Волохов.

Шеф рассмеялся в голос.

– А у меня комплекс Пигмалиона. Вы – моя Галатея, моя Элиза Дуллитл. Хочу сделать из вас человека. Задатки у вас есть. Но есть и над чем работать.

Наум Маркович примолк на несколько секунд, видимо, обдумывая дальнейшую речь.

– Видите ли... Мы с вами пытаемся делать дело. Время же сейчас... сами знаете какое. Выражаясь пышно – время меча. Чтобы выжить и победить в такое время, надо уметь владеть мечом. А также знать тактику и стратегию. И ещё: не гнушаться некоторых военных хитростей.

– Вопрос в том, где граница между военной хитростью и обыкновенной подлостью. Ведь и на войне существуют свои правила и обычаи. Или снова: цель оправдывает средства?

– Вы, как и все отвлечённые моралисты, неправильно ставите вопрос. Цель не оправдывает, а определяет средства. По крайней мере тогда, когда дело касается бизнеса или, скажем, политики. Поймите, речь здесь идёт всего лишь о выборе технологии. Вам нужна вешалка. Вы берёте гвоздь, берёте молоток и забиваете гвоздь в стену. Гвоздь и молоток вне морали, и вам глубоко безразлично, что думает обо всём этом стена. Нужно только с самого начала определиться: действительно вы хотите добиться своего или для вас это не так важно. Вся эта пресловутая рефлексия по поводу цели и средств возникает только от недостатка уверенности в достоинствах цели. Ну а что касается правил и обычаев войны... Неужели вы думаете, что найдётся хоть один полководец, который станет их соблюдать ценой победы?

Сонькин говорил с азартом. Чувствовалось, что он много думал обо всём этом.

– Я не церемонюсь с конкурентами? Но и они не церемонятся со мной. Я прессую подчинённых? Но это нормально: у нас не собес, а капиталистическое предприятие. Я требую строжайшего соблюдения дисциплины? Знаете, футбольные комментаторы изобрели идиотскую формулу: порядок бьёт класс. Как будто не понимают, что порядок и есть признак класса! Без порядка ничего не будет, ничего! Это вопрос жизни и смерти всего дела! Такова суровая реальность сегодняшнего дня, а также и завтрашнего, и послезавтрашнего. Ничего иного в ближайшем будущем нас не ждёт, уверяю вас. Бой продолжается, и покой нам даже не снится. И жить нам всем приходится по законам военного времени.

Наум Маркович посмотрел на часы. Разговор слишком затянулся, а к рабочему времени шеф относился трепетно.

– Сделаем так. – Сонькин перешёл на свой обычный деловой тон. – Ваше заявление пока полежит у меня. Вы же обдумайте всё спокойно и обстоятельно. Завтра вечером мы встретимся и вы сообщите мне ваше окончательное решение.

* * *

На следующий день Максим забрал своё заявление, а где-то через месяц в контору поступила судебная повестка: Потапов всё-таки подал иск.

…Начало заседания задерживалось. Потапов сильно нервничал, пришедшая с ним женщина, – то ли жена, то ли сестра, – пыталась его успокоить. Адвокат Потапова давал ему последние наставления, но клиент едва ли их воспринимал. Наконец, всех запустили в зал.

Дальнейшее было похоже на дурной сон. Положив паспорт и повестку на стол секретаря, Потапов вдруг схватился за левый бок и стал медленно оседать на пол: молча, без стонов, без хрипов. Через пару минут его спутница осознала, что произошло. Она перестала трясти и раскачивать мёртвое тело, подняла глаза на Волохова и вдруг бросилась на него с криками «Убивец! Убивец!». Она схватила Максима за грудки, пыталась дотянуться до горла… Её еле-еле оттащили.

* * *

Весь остаток дня Волохова трясло. Чтобы как-то успокоиться, он затеялся разбирать скопившиеся бумаги. Помогало слабо. Безумный взгляд несчастной женщины, её крик не отпускали…

В дверь комнаты тихонько постучали. Это была матушка.

– Ты дома? Добрый вечер, сынок. А я вот прилегла перевести дух и задремала. Кушать хочешь?

– Нет, спасибо. Попозже.

Мать присела на краешек дивана.

– Ну, как твои дела?

– Идут помаленьку, – ответил Максим несколько раздражённо.

– У тебя неприятности?

– Нет, всё хорошо. Если, конечно, не считать того, что меня обвинили в убийстве.

– Ты шутишь?

Максим коротко рассказал матери о произошедшем в суде.

– И это всё? – спокойно переспросила она.

– А этого мало? – слегка опешил Макс.

– О, Господи… Нельзя же быть таким чувствительным, таким ранимым, таким зависимым от чужого мнения. Как же ты жить-то собираешься… Пора взрослеть.

Максим почувствовал, что начинает злиться.

– Что значит «собираешься»? Я уже тридцать лет как живу и лет пятнадцать как считаюсь взрослым.

– Не обижайся.

Она немного помолчала, как бы в нерешительности, затем осторожно продолжила:

– Знаешь, сынок, я подумала… В свои ли сани ты уселся? Может, имеет смысл заняться чем-то другим?

– Чем?

– Я не знаю… Но ты ведь совсем молодой человек. Ещё не поздно всё начать сначала. Только не надо ничего усложнять, раздувать частный вопрос в глобальную проблему. И о чём ты думал, когда выбирал профессию? С этакой-то щепетильностью. Ты ведь не мог не понимать, что дело это… как бы сказать… скользкое.

– Иллюзии, самонадеянность… Мол, уж со мной-то всё будет по-другому, не так, как с остальными. А вот почему ты не уберегла меня от столь сомнительного шага? И даже, насколько я помню, всячески подталкивала на этот скользкий, как теперь выясняется, путь?

– Мне казалось, что это перспективно. Моральные же издержки… Где в наше время можно остаться чистеньким?

– О, а это я уже слышал, причём не так давно, – усмехнулся Максим.

– О чём ты?

– Да так… Наум Маркович развивал передо мной схожие идеи.

– Он очень умный человек.

– Ещё бы. Гений, просто гений!

– Не понимаю твоего сарказма. По-моему, Наум Маркович прекрасно к тебе относится, следовало бы быть благодарным, а не…

– Так я и благодарен! И вообще, я восхищаюсь этим человечищем. Всё-то у него есть: авторитет, деньги…

– А какой успех у женщин! – ехидно вставила матушка и продолжила в том же насмешливом тоне, – а ты мог бы стать Шопенгауэром или Достоевским, если бы жил нормально… Сдаётся мне, что в юности ты немного перебрал с чтением. Иногда это мешает адекватно воспринимать реальность. Не боишься превратиться в человека-цитату?

Максим хотел что-то возразить, но осёкся. А мать продолжала:

– Мне порой кажется, что ты не живёшь, а разыгрываешь какую-то пьесу. Принимаешь позы, произносишь монологи… Так нельзя. Надо жить, а не представлять. Жить вот этой самой несовершенной, но настоящей жизнью. Другой всё равно не будет… Начинай жить, пока не поздно! Ведь ещё несколько лет – и будет-таки поздно! Оглянуться не успеешь, как время пролетит. Лучшие годы пройдут.

– А годы проходят, всё лучшие годы, – продекламировал Максим с трагической интонацией.

– Я же говорю: человек-цитата, – горько усмехнулась матушка.

Она встала с дивана и подошла к двери, но, уже взявшись за ручку, передумала и вернулась к столу.

– Раз уж мы сегодня так разоткровенничались… Не сочти за бестактность, мне кажется, я имею право знать… Ты собираешься делать предложение Ольге?

– Каждый индивидуй обязан вступить в брак.

– Не паясничай. Это слишком серьёзный вопрос.

– О да, разумеется.

– Ведь ты её любишь?

* * *

Любит ли он Ольгу? А разве можно не любить женщину, созданную для тебя?

Зелёное «тридцатитомие» Диккенса, красное «тридцатитомие» Герцена (господи, неужели в него кто-то когда-то заглядывал?), синие Гоголь и Марк Твен, ЖЗЛ… Старосоветский интеллигентный дом… Ольга секретарствовала в арбитражном суде, там они и познакомились. И как только девочку из старорежимной образованной семьи занесло в это злачное место? О, времена! Если бы не они, проклятые, училась бы Оля, как ей на роду написано, на филологии или в университете, или в педагогическом институте. Но и её родителям тоже показалось, что юриспруденция – это «перспективно»…

Она вышла к Максиму в старомодном домашнем платье, плечи её покрывал старомодный пуховый платок, старомодные очки в толстой оправе и старая потрёпанная книга в руке довершали картину. Ей было двадцать три года, но небольшой рост и короткая стрижка молодили, так что Ольгу легко можно было принять за старшеклассницу или первокурсницу. У Максима перехватило дыхание, как перехватывало его всякий раз, когда он видел её такой. «Господи, какая красота… Милая моя девочка, маленькая моя книжница». Максим даже немного стеснялся этих приливов нежности, переходящих в умиление, но ничего не мог с собой поделать.

Не говоря ни слова, он обнял и поцеловал Олю. Поцелуй вышел долгим и страстным.

– Ну, здравствуй, – почти прошептал Максим, когда им всё-таки удалось оторваться друг от друга. – Я так давно не был рядом с тобой.

– Мы виделись вчера, – улыбнулась Ольга.

– Но то, что держит вместе детей декабря…

– Какого декабря? – растерянно пробормотала Оля. – У меня день рождения в апреле, у тебя…

– … заставляет меня… заставляет меня… Ах, как же там дальше? Забыл… Хорошо, пусть будет вот так: заставляет меня любить тебя безумно…

Прочитав во взгляде Ольги тревогу и недоумение, Волохов усмехнулся.

– Не бойся, я более-менее здоров. Это всё из БГ, великого и ужасного.

– Из чего?

– Из Гребенщикова.

– Вот оно что… А про безумную любовь – тоже оттуда?

– Нет, это – исключительно от себя. Это – моё. БГ любить не может. Он – змея. Он сохраняет покой… А ты действительно не знала, что значит «БГ»? – Максим поднял с пола книгу, которую Ольга выронила во время объятий. – Гончаров, «Обрыв»… Ах, да, ты же у меня девушка из позапрошлого века. Откуда тебе знать…

– Это плохо? – потупившись, еле слышно проговорила Оля.

– Это восхитительно! – он снова прижал её к себе, затем подхватил на руки и внёс в комнату.

Они расположились друг напротив друга на старинном, видавшем виды диване, и некоторое время молчали. Наконец, Ольга заговорила слегка нерешительно и тревожно:

– Послушай, Максимка… Мне показалось, или… С тобой что-то не так сегодня? Что-то случилось?

– У меня всё хорошо. Вот у одного моего знакомого да, неприятности. Он умер.

– Умер?

– Умер. Но Бог с ним… В смысле, царствие ему небесное… Знаешь, я ведь к тебе по делу… Ты меня любишь?

– Глупенький… Конечно, очень люблю.

– Очень-очень?

Оля улыбнулась.

– Очень-очень-очень.

– Тогда скажи мне вот что… Ты могла бы поступить, как Сонечка Мармеладова?

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Ольга. – Соня совершила множество неординарных поступков. Но подражать ей… Во всяком случае, на панель я не пошла бы ни при каких обстоятельствах…

– Боже упаси! Я не о том, – спохватился Волохов. – А вот могла бы ты любить человека, зная, что он совершил убийство? И пошла бы ты за убийцу замуж? А потом за ним – да по Владимирке? Впрочем, причём здесь Владимирка… Не в этом дело. Дело в любви к убийце.

– Не пугай меня, Максим.

– И всё-таки? – Волохов был твёрд. – Ты не бойся, я никого не убивал. Мы рассматриваем чисто гипотетическую ситуацию.

– Но что за странная фантазия? Впрочем, если ты настаиваешь… Продолжала бы любить. И замуж бы пошла. Когда я говорю, что люблю, это значит: не могу без тебя. Физически не могу, понимаешь? Мне нужно, мне необходимо, чтобы ты был. Мира без тебя для меня нет. Ты должен быть, это единственный твой долг передо мной. Ну а что до твоих отношений с Богом и людьми… Всё это уже потом, всё это уже как-нибудь… Я ответила?

– Да. Ответ принят. Спасибо.

Волохов внимательно посмотрел ей в глаза, поцеловал руку и вскочил с дивана.

– А как же твоё дело? Или это оно и было? – насмешливо окликнула его Ольга.

– Дело? Ах, да… дело. Дело мы, пожалуй, отложим. Ненадолго. Ибо, по-хорошему, без цветов такие дела не делаются. Кстати, твои будут дома в это воскресенье?

* * *

Счастливая звезда не изменила Науму Марковичу Сонькину. Когда сработало взрывное устройство, его ещё не было в машине, где уже дожидались шефа Ефремов, Волохов и водитель. Ни у кого из троих не было не малейшего шанса. Ну а Сонькина задержал в офисе затянувшийся телефонный разговор.

Расследование, как водится, никаких результатов не дало. Подозреваемых куча, главный, разумеется, Емельянов, даже у Потапова нашёлся какой-то родственник, во время армейской службы профессионально работавший со взрывчаткой… Но никаких хоть сколько-нибудь весомых улик против кого бы то ни было собрать не удалось. Дело благополучно застопорилось, заглохло и зависло.

Наум Маркович судьбу искушать не стал. Он продал свою официальную долю в бизнесе, реализовал неофициальные и полуофициальные активы, после чего с лёгким сердцем отбыл в землю обетованную.

Юристом больше, юристом меньше… «Кто их там считает?».

Мать Волохова слегла сразу после похорон сына и через месяц умерла от инфаркта на руках двоюродной сестры.

Ольга пыталась покончить с собой, но её удалось спасти.

Вот, собственно, и вся история.