Алексей ГОРШЕНИН. «ВЕТВЬ БОЛЬШОГО ДЕРЕВА». О книге стихов Татьяны Четвериковой «Ветвь»

Автор: Алексей ГОРШЕНИН | Рубрика: РЕЦЕНЗИЯ | Просмотров: 47 | Дата: 2016-10-10 | Коментариев: 0

 

Алексей ГОРШЕНИН

«ВЕТВЬ БОЛЬШОГО ДЕРЕВА»

О книге стихов Татьяны Четвериковой «Ветвь»

 

Ею и ощущает себя омская поэтесса Татьяна Четверикова. Ветвью древа жизни, с одной стороны, и дерева поэтического — с другой. Что, впрочем, для нее единосущно и нераздельно. Ибо жизнь вокруг с ней самой в эпицентре является, по убеждению Татьяны Четвериковой, главным источником поэзии, судьба и доля которой, в свою очередь, неотделимы от жизненных метаморфоз. Далеко не всегда они для нынешней поэзии, задвинутой на задворки современной культуры, позитивны, но, несмотря ни на что, она продолжает упорно следовать своему изначальному высокому предназначению — облагораживать и возвышать человеческие души:

Цветёт по провинции цветом неброским,

Хвалу воздает то полям, то березкам,

Робеет под натиском ора и мата

И все же светла она, все же крылата.

Всё что-то хранит, всё о чём-то хлопочет,

Да всё наставляет сыночков и дочек.

Изгонят из школы, с экранов и книжек —

Лишь станет суровей, печальней и тише.

И всё же не даст поломать, искалечить,

Чтоб душу до Бога поднять человечью.

                                                                     («Поэзия»)

 

Но поэзия поэзии рознь. Есть, как говаривал классик, «нас возвышающий обман», а есть, по замечанию уже Четвериковой, «не проповедь — пропись», «вышиванье… по знакомой канве». А потому «открой журнал — одни кликуши. // Одни и те же песни в уши: // Про колосок, про край родной. // Про честь и совесть, вечный бой». Загляни в другой — «ещё похлеще: // Страдания столичных женщин. // И антураж всегда один: // Посёлок дачный и камин». Этот псевдопоэтический диапазон — «от барабана до гламура» — для самой Татьяны Четвериковой совершенно неприемлем. Да и стихотворная её строка пребывает совсем в других координатах.

Это как раз её поэзия «цветет по провинциям цветом неброским». А осью, вокруг которой вращается планета-провинция Татьяны Четвериковой, становится её родной Омск, где она родилась, выросла, взошла на поэтический небосклон, город, с которым навсегда связала свою судьбу. Не случайно книжка посвящена «300-летию Омска», а его образ, так или иначе, просматривается в большинстве стихотворений сборника.

Омск под пером Четвериковой выступает в двух временных ипостасях: город-«ретро» сосуществует у неё с современным мегаполисом. И в стихотворных циклах («Омские мотивы», «Январь», «Приходит…», «Стихи об Омске»), и в отдельных, посвящённых городу на Иртыше стихах, чуть ли не на каждом шагу ощущается этакое «наложение времён».

Предпочтение поэтесса отдаёт времени прошедшему, ибо уверена, что «лучший мир… в нашем прошлом расположен». Потому и Омск дней минувших — «былинный», «бережно хранящий старину», «наследник славы ермаковой» и колыбель многих выдающихся деятелей русской культуры — ей ближе и дороже современного. Именно к нему обращаясь, восклицает она в полноте чувств: «Живи в веках, живи во мне, живи // В домах, музеях, скверах, обелисках!».

Однако память и душа лирической героини хранят ещё и другой Омск — интимно свой, «личный», с собственной малозаметной на фоне фасадной, тем не менее, органично с нею корнями и истоками связанной, историей. Историей рядовых его обывателей. Таких, например, как дед из «Омских мотивов», который был мастером на все руки, вырастил двенадцать детей, «голодал, воевал, // прожил семьдесят лет // И ушёл, чтоб в потомках своих // раствориться…». Вот только у официальной «истории гордой» для ему подобных «и строки нет». Как не будет им и «досок мемориальных» на старых частных домах, где они жили. Остаются живым и зримым пока напоминанием и о них, и о собственной — поэтессы — «поре первоначальной» лишь эти дома, которые «словно в вечность врастают», да улочки, «заросшие сиренью, бузиною», где «хрупко одуванчики белеют». В неповторимой их атмосфере и ауре прошло детство и самой Татьяны Четвериковой («Хожу-брожу по улочкам знакомым, // Что прячутся от времени успешно, // И сердце детство вспоминает нежно»).

И воспоминания эти, и многие запечатлённые поэтессой картины старинного города почти документальны. Как адресно-конкретна и узнаваема в стихах Четвериковой омская топонимика. Автор книги ведёт читателя по улицам Красных Зорь, где жил когда-то поэт Леонид Мартынов, и Красный Путь, куда маленькой девочкой ходила она с мамой в керосиновую лавку, показывает нам Птичью Гавань, «Зелёный Остров и затон» на «Омь-реке» и окраинные улочки — несколько Северных, Гусарова, Тарскую, Кемеровскую, Почтовую… — где она «бегала летом арапкой», и во глубине которых «растил» её с отеческой нежностью родной город. Наверное, поэтому зарисовки Татьяны Четвериковой о старом Омске смотрятся своеобразным поэтическим путеводителем. Они окрашены светлой ностальгической грустью.

Чего не скажешь о картинах нынешнего Омска, созерцание которых вызывает у поэтессы совсем не радужные чувства. По части современного имиджа город на Иртыше не отстает от других российских мегаполисов. Он растет ввысь, его «высотки смотрятся красиво», его «торговым центрам — несть числа» и «размах реклам кричащих небывалый». Но какова цена этой современности? «Всё меньше залетает птичьих стай в приветливые некогда кварталы», «и вновь под корень сад за садом изводит бойкая пила», а сам Омск, в котором «всё меньше скверов и аллей», «давно не называют садом».

До сердечной боли печалит поэтессу и страшит происходящий на её глазах процесс растворения века минувшего в веке нестоящем. Приметы этого процесса видны практически в каждом стихотворении, посвященном Омску. А вот в цикле «Сны о детстве» Четверикова передаёт его с помощью одной весьма оригинальной запоминающейся детали. «Ещё в конце шестидесятых» в сквере его имени возле кинотеатра «вождь твердокаменный стоял». Никаких эмоций у ожидающих сеанса зрителей он не вызывал. Со временем памятник «как-то незаметно сгинул», остался лишь пьедестал. Но и «он исчез однажды» — «другое время, век другой». И теперь не только о монументе, но и сквере, где он стоял и «руку простирал», нынешние поколения уже ничего не знают: «— сад Сталина? А был такой?».

Оставаясь привязанной к Омску минувших дней, «городу отчему», грустя о нем, Татьяна Четверикова, не противопоставляет и не отвергает города современного, не отрицает одного ради другого. Ибо один есть продолжение другого. Многое ей, выходцу из века минувшего, здесь не по душе, но, в то же время, она понимает, что и жить без этих реалий дня сегодняшнего уже невозможно — «ведь не сидеть же, право, на завалинке, // Не заливать же в лампы керосин!». А потому: «Я учусь любить, тебя таким — // Современным, динамичным, резким, // Тем, что ближе для моих детей», —  признаётся Четверикова в «Омских мотивах».

«Кивок» на «моих детей» не случаен. Понятно, что поэтессе не хочется выглядеть ретроградом. Но, оказывается, и «дети» вполне осознают, что без прошлого нет будущего, и вовсе не желают быть Иванами не помнящими родства. И вот уже «приходит дочь и говорит: познакомь меня со своим Омском». Примечательно, что стихотворение «Приходит», откуда взята эта цитата, начинается раздражёнными строками: «В глаза мне и в уши всё лезет реклама. Сшибает, как водка». А заканчивается раздумчиво-неуверенным: «Приходит день, и я говорю: а не попробовать ли то, ну это… что в рекламе».

Стало быть, как бы сама себя поправляет поэтесса, не о растворении одного в другом (тем более поглощении) речь, а о естественной диффузии, катализирующей рост и движение вперёд. И, оглядываясь в ушедшее, вспоминая, «сколько было стихов, сколько было порывов!», Четверикова приходит к вполне диалектическому выводу:

Ничего не ушло, просто перетекло

В наших дерзких детей, пусть не очень счастливых,

Но в глазах и душе у которых светло.

Всё-то рвутся они: ищут пусть да обрящут

То, что молодость  только и даст им сполна:

Бесконечность небес, заповедные чащи,

Да любви торжество: что ни день, то весна!..

                                                                         («Январь»)

 

Той же мыслью об извечном круговороте жизни проникнуто и другое стихотворение Татьяны Четвериковой:

Как мама полюбила тишину.

Как мама, чаше вспоминаю детство,

Как мама, чаще подхожу к окну

И не могу на осень наглядеться…

Я в зеркало смотрю: её черты.

И не пугают седина, морщинки.

Понятно же, что проиграешь ты

Со временем в напрасном поединке.

………………………………………..

Как маме, мне всё чаще снится мать…

 

А с нею — и вся её «небесная родова», которая «куда обширнее земной».

О своём послевоенном поколении, с которым чувствует она самую кровную связь, у Четвериковой отдельный разговор, который она ведёт в посвящённом «памяти друзей-поэтов» цикле «Дети Победы»:

Мы — дети той весны непобедимой,

Когда — по счастью» — выживших солдат

Встречал — в слезах — советский край родимый.

Полны бараки горькой нищетой,

Но столько было нежности сердечной,

Что прорастали мы густой травой

И грелись под звездой пятиконечной…

 

Многое со временем изменилось, подверглось не всегда справедливой переоценке. Но в сердцах послевоенного поколения, убеждена поэтесса, навсегда осталась «родительская слава» и понимание того, что «Родина — это и крест, и удел», которые им, «Победы детям», надо по жизни достойно нести и делать всё, чтобы «Вечного огня не погасить, // И тени пасть на Май наш не позволить».

Стихи об Омске Татьяна Четверикова продолжает писать уже многие годы (это одна из сквозных тем её творчества). Как и в жизни, поэтесса остаётся верна ему и в поэзии. («Я никогда тебя не предавала, // Твоим теплом отцовским дорожа»). Немного найдётся ныне стихотворцев, столь последовательно, целеустремленно и любовно создающих поэтический образ родного города. Вместе с тем, при всей дочерней нежности Четверикова не лакирует и не покрывает его сусальным золотом, а показывает таким, как есть, с собственной историей, судьбой и проблемами. Но хотелось бы вот что отметить. Под пером Татьяны Четвериковой конкретный населённый пункт становится явлением поистине обобщённо-типическим, отображающим ту современную «глубинную Россию», оказавшуюся на крутом социальном переломе, частью которой сам Омск и является.

Омская тема в книге «Ветвь», безусловно, стержневая, связующая, но не единственная. Четверикова — поэт до самого донышка лирический, а куда же лирику без любовного трепета и интимных переживаний. И они здесь тоже достаточно зримо и весомо присутствуют.

При этом она не прячется за пресловутую «лирическую героиню», пишет, как правило, о себе самой и своих чувствах, пропускает мир непосредственно через себя, и с читателем говорит, за некоторым исключением, напрямую, без посредников, с предельной честностью и откровенностью, не пытаясь молодиться и ретушировать свою жизнь. «Промотала молодость, как водится, // Напустила шума и огня». И вообще — «нагрешила вдосталь», — с горькой самокритичностью признаётся поэтесса. По той, в том числе, важной и как бы отчасти оправдывающей её причине, что она «не жила… сердца половиною», вполнакала.

Но — время остужает. И вот, когда «осеннее солнце не греет, // Снега уже не за горой», приходит к поэтессе на пороге собственного предзимья понимание того, что она «отвоевала, отгорела», что «сыты душа и глаза». Но это не вызывает у неё ни жгучей горечи, ни панического уныния. К переходу в новое состояние Татьяна Четверикова относится философски — как к закономерной естественной данности («Ну, что ж: пора передохнуть»; «Для всех когда-то гаснут войны»). Главное для неё, что «воюя», она «не предала друзей и дело». И особенную привлекательность осенней поры своего существования поэтесса видит в том, что «сердце тихонько добреет», и ему «так хочется тепла, // Что больше оно и не помнит обиды и зла…». Потому, наверное, и не найти в интимной лирике поздней Четвериковой прежнего «половодья чувств». Душа вошла в свои берега и утихомирила течение. Она вместе с телом тоже «стареет… неизбежно» (здесь поэтесса явно не согласна с расхожим мнением, что «не стареют душой ветераны») и уже «не хочет ни битв, ни страстей повторений». Однако, как и прежде, чутко отзывается на волнующие её проявления жизни: «И, всё-таки, плачет неслышно и нежно // От первого снега и первой сирени. // От новых стихов и от песни старинной…».

Ну, и от вечно животрепещущего любовного чувства, конечно. Впрочем, отношение к нему со временем также претерпевает эволюцию. В стихотворении «У нас такая разница» поэтесса вспоминает давний роман с человеком старше её на тридцать лет, который «ожогом, откровением, // был смутой» для неё. Однако любовная эта история так и осталась не завершённой. Причина при таком возрастном раскладе вполне понятная и логичная: «Но жизнь твою осеннюю // я не смогла принять». Много воды утекло с тех времен. Ушёл в мир иной былой возлюбленный, а сама героиня стихотворения теперь пребывает в той «осенней» поре, которую она когда-то «не смогла принять». Близки и понятны становятся ей теперь особенности поздней любви в ореоле «прощального блеска». И, как бы ставя точку в той неоконченной любовной истории, женщина в финале стихотворения просит ушедшего, но не забытого возлюбленного: «Ты жизнь мою осеннюю // с небес благослови…».

Лирика Татьяны Четвериковой не отличается какими-то особыми формальными изысками. Да они по большому счёту ей и не нужны. В лучших традициях русской поэзии, опираясь на краеугольные чувственные состояния, дополняя и освежая их личностным присутствием, пропуская через собственное видение и мировосприятие и находя для их выражения самородное слово и интонацию, поэтесса достигает необходимого художественного эффекта.

Впрочем, поэтической форме, в том числе и архитектонике стихотворного произведения, Четверикова также уделяет немалое внимание. Например, извечность тех же состояний-матриц в цикле «Снился мне сад…» она подчёркивает весьма оригинальным способом. Предваряя стихи эпиграфами, цитирующими поэтов минувших веков, она отталкивается от них и по-своему интерпретирует в контексте уже современных реалий и собственных чувственных рефлексий.

                             Все недосказанное вами

                             И недослушанное мной…

                                                 Я.Полонский

 

…Тебе расслышать бы тогда,

Когда ещё мы были вместе,

О чём стучали поезда,

Какие ветер нёс нам вести.

О чём гудел твой самолет,

Что возносил тебя всё выше.

Романс любимый мой, и тот

Ты не расслышал, не расслышал.

Два века — что для сильных чувств!

Как оказалось, это малость…

Ты упрекаешь, что молчу,

А всё давным-давно сказалось.

 

Имя сибирячки Татьяны Четвериковой читателям известно уже давно. В её творческом багаже более десятка книжек, в каждой из которых являет она себя интересным и самобытным поэтом. Сборник «Ветвь» — не исключение. Последний по времени появления, он, тем не менее, не производит впечатления итогового, подводящего некую черту. Когда-то, в одном из стихов, написанном на заре нынешнего века Четверикова, помнится, оптимистически восклицала: «Далеко ещё до конечной!..» Думаю, что и сегодня, как и тогда, «до конечной» поэтессе по-прежнему далеко. А потому будем ждать новых и новых поэтических с нею встреч.