Виктор ГОЛУБЕВ. ДОРОЖНЫЕ ЗАМЕТКИ О ДЕРЕВНЕ МАЛЫЕ КОРЮКИ. Фрагменты романа «Банник»

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 164 | Дата: 2016-07-25 | Коментариев: 3

 

Виктор ГОЛУБЕВ

ДОРОЖНЫЕ ЗАМЕТКИ О ДЕРЕВНЕ МАЛЫЕ КОРЮКИ

Фрагменты романа «Банник»

 

* * *

Основной достопримечательностью Малых Корюк был вековой нетронутый лес, который раскинулся в разные стороны на многие сотни вёрст, набегая на видневшиеся по сторонам горы. Деревня развивалась в поиске наиболее удобных для вырубки мест, и действительно корючилась дрожащими изгибами среди ухоженных лесных обрывов и деревьев в три обхвата: мелкая растительность на окраинах из года в год шла на хозяйственные нужды. Это были очень красивые изгибы. Особенно зимой. Уходящий из деревни в лес санный след давал надежду, что здесь все ещё летают лихие тройки по заснеженным трактам, заливаются бубенцы, и возницы держат путь из Малых Корюк в другие, конечно же, лучшие миры и времена. Но и летом деревня не оставляла равнодушными. Разве можно, стоя у двух красных петухов на воротах последнего дома, без душевного трепета смотреть в темень чащи и понимать, что впереди за кедрами, лиственницами, осинами и берёзами сокрыто неведомое?

 

* * *

Каждый погожий день на площади девочки играли в классики. Запылённые сандалики старательно топтали асфальт в выполненных мелом квадратах, линии которых в своё время прочертили ещё их бабушки, и старательно обновляли всё новые и новые поколения на протяжении долгих десятилетий. Даже суровые сибирские зимы не могли уничтожить эти квадраты: к очередной весне их наводили вновь.

За прошедшие при новой власти два с половиной десятилетия в политической жизни деревни было всего лишь одно значимое изменение – над сельским советом сменился флаг. Но полной заменой это назвать было нельзя, так как бессменный глава сельской общины Николай Кривонос, за неимением нового триколора, просто пришил к красному советскому знамени синюю и белую полосы.

В остальном Малые Корюки жили, как двадцать, тридцать, сорок и даже пятьдесят лет назад. Благополучные годы сменялись засухами и лесными пожарами. Время от времени приходили похоронки с очередной войны. Женщины рожали стране новых граждан в более или менее равной пропорции к возрастанию числа могил на деревенском кладбище.

Крестьяне работали в колхозе имени Калинина, и приняли за обычную смену названий его замену агрофирмой «Рассвет».

С началом сезона охоты мужики, дружно «захворав», отправлялись в лес добывать мясо и пушнину.

Единственный доступный местным телевизорам канал «Промысел» всё так же передавал сводки с полей и леспромхозов, которые в Малых Корюках привычно не смотрели, ожидая кинофильмов и юмористических передач.

Как везде, в деревне использовались денежные знаки, но самой главной неизменной чертой характера жителей Малых Корюк было то, что ни один из них никогда, ни при каких обстоятельствах не мечтал стать миллионером.

Возле каждого двора в деревне находился старательно ухоженный огород, благодаря которому время имело свои чёткие границы и определяло порядок желаний: никто из жителей Малых Корюк не ел свежие огурцы в феврале месяце.

 

* * *

В Малых Корюках во всём царила гармония. Богиня Фемида здесь вершила правосудие с широко открытыми глазами,  мечом в правой руке и без весов, в противовес богине Фортуне, которая была до того слепа, глуха и невосприимчива, что приходилось удивляться, как она вообще хоть кого-нибудь находит. Да она и не находила.

Деревенская удача, сводясь к минимуму, дальше удачного выхода из затруднительного положения не шла – должен был умереть и не умер. Счастливым случаем малокорюковцы могли бы назвать хороший урожай, но его относили в пользу не агрономов, но высших сил, случайность с ними как-то не увязывалась.

Тут следует отметить, что отсутствие удачи распространялось исключительно на людей. По части географии Малым Корюкам, как населённому пункту, очень даже повезло. Деревня раскинулась в отгороженной горными хребтами от внешнего мира, похожей на пригоршню, живописной долине со странным названием Междурожье. Происходило это название от двух, напоминающих рога коровы, гор, которые возносились посередине тянущихся в обход Малых Корюк каменных гряд. Первая гора отрезала к себе путь ущельем Андруховича и именовалась Правым Рогом, вторая, отгородившаяся Медвежьей падью, называлась Левым Рогом. В противоположной Малым Корюкам стороне Междурожья ютилась деревня Каменка, где население бывало часто отрезанным от цивилизации, что позволило каменцам сохранить церковь. В результате освоения Сибири получилось, что со стороны Малых Корюк в Междурожье был вход, со стороны Каменки – выход, но выходить было некуда: дальше на тысячи километров тянулась тайга.

Горы были неприступны не только людям, летние ветра также не могли их преодолеть, и в долине создался естественный микроклимат. Леса в равной пропорции чередовались с полями, где северные сельскохозяйственные культуры соседствовали с субтропическими. В Междурожье произрастало практически всё. Тут бы и жить…

Но зимой долина внезапно меняла розу ветров и две трети холодного времени года на её территории бушевали такие метели, что травоядное лесное зверьё было вынуждено идти к людям. Убивать ищущего спасения зверя в деревне считалось нешуточным грехом, и по весне крестьяне отпускали зверушек с миром. Жующий сено рядом с коровой лось здесь никого не удивлял, но волки на околице вызывали немедленную облаву. Малокорюковские охотники были упорны в намерении убить и не прекращали преследовать стаю даже в тех случаях, когда возникала опасность не вернуться домой – умри или победи.

Учитывая эту особенность мужского характера, в деревне велось очень взвешенное и миролюбивое общение людей между собой. Оскорбления словом или действием случались крайне редко и вели к самым трагичным последствиям. Деревенский мир был основан на постоянной готовности к убийству.

 

* * * 

В Малых Корюках не было политической жизни. Простая жизнь была, а политической – не было. На выборах почти все дружно голосовали «за», но к избирательному участку ходили не голосовать. Не знающий истинного положения дел человек скажет, что здесь написана абракадабра, но именно в этом великом обычае таилось начало местного благополучия, потому что стоит доверить малокорюковцу собственноручно решать свою судьбу, он обязательно решит её не в свою пользу.

Если жителю деревни сказать, что лично он избрал руководство, малокорюковец не поверит. Да, он ставил «галочку» в избирательном бюллетене, но никогда не знал за кого голосует, и наличие альтернативного варианта ничего не меняло. Конечно, за исключением имени председателя общины.

Баба – секретарь сельского совета – называла нужную фамилию и указывала квадратик для галочки, избиратель послушно чиркал в листе и отправлялся заниматься тем, ради чего он в этот день пришёл на площадь. 

Выборами в Малых Корюках назывался не какой-то там процесс опускания бумаги в урну, но грандиозная всенародная пьянка. 

В день голосования из старого рупора-колокола на столбе возле токарной мастерской лилась музыка. Празднично одетые жители, с самого утра разбившись на группы, стояли под сельским советом, говорили о своём и ждали главного.

Общего застолья не было, что являлось частью ритуала. Проголосовавшие граждане присоединялись каждый к своей группе в давно облюбованных местах и доставали из сумок принесённый провиант и спиртное. Вокруг площади все укромные уголки от кустов сирени за магазином до токарной мастерской под столбом были заняты. 

Слова «почти все голосовали «за»», означают, что оппозиция в деревне всё же имелась. Деревенский токарь Олег Ефремов всегда голосовал «против». Но, как и остальных, его совершенно не заботило против кого он голосует. Просто Ефремов привык плыть против течения. Он обрабатывал металл, и это давало ему право думать, что победить можно всё. Последние события показали, что он где-то прав…

 

* * *

Скомпрометировать центральную власть в глазах жителей Малых Корюк было невозможно. Если бы малокорюковцы узнали, что где-то наверху кто-то главный занимался каннибализмом  и при этом увеличил размер минимальной  пенсии на десять процентов, они не только простили бы его, но даже не заподозрили бы в чём-то предосудительном. И в разговорах на завалинках затейливо доказали бы друг другу, что людоедство является необходимой для успешного развития страны временной мерой.  Даже без увеличения пенсий.

Само собой разумеется, что о таких мелочах, как соблюдение правил дорожного движения, налогового законодательства и прочих либеральных штучках, речь вообще не шла. Никто даже подумать не мог, что можно требовать от сильных мира сего подобных ухищрений.

Испокон века в деревне любили власть. Любили даже такую, которую любить было абсолютно не за что. При поступлении директивы о немедленной добровольной ампутации, к примеру, правой руки, жители, мало того, что не задумываясь отрубили бы себе вышеуказанную конечность, но и заклеймили бы всенародным позором каждого двурукого.

Тем более удивительно, что сама власть никогда не любила малокорюковцев и постоянно делала всё возможное и невозможное, стараясь истребить их как класс. Но перед великой народной любовью она была бессильна. Крестьянин появлялся на свет из лона сельской бабы, а её, как известно, чем больше бьёшь, тем больше она любит.

Именно поэтому победить малокорюковцев на поле брани было нельзя.

Далёкий невидимый враг постоянно пытался прорваться к деревне, мужики уходили на фронт, и очередная попытка вторжения заканчивалась очередным фиаско. Живого неприятеля в окрестностях деревни никогда не видели, но и не удивлялись тому, что защищать родные рубежи иногда приходилось за границей.

В вопросах обороны на завалинках царило полное единомыслие. В этом случае даже Олег Ефремов разделял общую точку зрения. До некоторых пор…

 

* * *

Что может быть важнее любви в Малых Корюках, где ещё каких-нибудь семьдесят лет назад случались браки, страшно сказать, с расчётом в результате бракосочетания получить в собственность, к примеру, пуховое одеяло?  Но это не мешало страсти. Скорее наоборот. Предмет вожделения сливался в молодых сердцах с предметом желания и от того крепло чувство. Тут следует уточнить, что такой брак в деревне был скорее исключением, нежели правилом.

Чаще играли свадьбу оттого, что пришла пора жениться. И снова это только укрепляло отношения, ведь эта самая пора приходила обоим участникам, выходит, по обоюдному согласию, значит – по любви.

Слово «любовь» женатые и замужние люди в деревне не произносили. Оно жило в разговорной речи тех, кто любви был лишён в повседневной жизни – разведённых и вдовых. Но от этого слова брало начало всё. В Малых Корюках любовь приходила в такие семьи, где её никак нельзя было ожидать. Казалось, что можно ждать от брака, в который невесту, невзирая на слёзы и попытки самоубийства, загоняли отцовскими вожжами и материнскими проклятиями? Ан нет – проходило положенное время, и из-за печной лежанки игриво выглядывала она – извалявшаяся в перьях сатиновых родительских подушек любовь.

Семейное счастье наступало сразу после свадьбы. Кто из малокорюковцев не радовался покупке нового дивана на первом году совместной жизни? Кто на старости лет не вспоминал его с грустью и гордостью, о которой и рассказать нельзя – внуки засмеют. Длилось это счастье недолго, в лучшем случае до пяти лет. Затем оно отступало под напором деревенской рутины, отсутствовало очень и очень долго, и возвращалось к тем, кто сумел сохранить семью, только с приходом пенсионного возраста. И как благодарны были бывшие молодожёны легендарному пуховому одеялу, которое дожило свой век подстилкой в собачьей конуре, но приобрело статус символа и предмета постоянных семейных шуток – «Да, если бы не одеяло, я, может быть…». А быть не могло. Потому что данная Екатерина была назначена свыше именно данному Фёдору. И вся любовь.

 

* * * 

Благодаря сельской библиотеке в процентном отношении умных людей в Малых Корюках было никак не меньше, чем в столице и областных центрах. Но само понятие «умный человек» несколько отличалось от городского. Здесь умным считался не тот, кто лучше скажет, а тот, кто лучше сделает. В деревне говорили не часто, но вовремя.

Исторически сложилось так, что испокон веков навсегда в Сибирь не ссылали дураков, лентяев и пьяниц. По этому поводу иностранец мог бы предположить наличие сильного лоббирования с сибирской стороны во всех меняющихся властях. Но мы-то знаем истинные причины, по которым серые человечки оставались дома, – этапирования на северо-восток нужно было заслужить прилежным трудом, любовью к родине или, на худой конец, способностью к действию, а это не каждому дано. Понятно, что за таких полезных людей приходилось платить, но, слава Богу, в Сибири было чем. Вот и шли по заснеженным трактам обозы с людьми на восток, с товарами и полезными ископаемыми – на запад. Обычный взаимовыгодный обмен: народ прибывал, а недра не пустели, потому что природных запасов в них хватило бы с лихвой на полное переселение лучших не только от западных границ, но и от самого Атлантического океана.

Повод властям задуматься? Но это возможно лишь в том случае, когда злоба дня отступит перед развитием державы на века, чего не случалось никогда. Может быть, замыслы по этому поводу в отдельных коронованных головах и присутствовали, только слова всегда расходились с делами, а фраза «слово и дело» в отношении Сибири всегда имела особый смысл. Вот и рыскали по стране конные или автоматизированные отряды, выискивая достойных для улучшения восточного генофонда.

Привело это к тому, что в разговорной речи Малых Корюк слова «надысь» и «чаво» не употреблялись. Жили просто и говорили просто, но до примитивности не доходило.

Удивительно, но в Малых Корюках не было социальных лидеров. Люди жили открыто и равно. Случалось, что кто-нибудь не дотягивал до общего уровня – не дано человеку и всё тут, но уж точно, никто не выбивался вверх. И начитанному Олегу Ефремову постоянно приходилось контролировать разговорную речь, дабы не прослыть выскочкой. Даже глава сельской общины Николай Кривонос в повседневной жизни ничем не отличался от соседей. Особым уважением в деревне пользовались учителя и медицинские работники, но они исчезли с исчезновением советской власти.

Ссылали сюда и уголовных преступников. Отбывших срок уголовников Сибирь проверяла на прочность, сильных и храбрых оставляла улучшать своё войско, слабых и немощных, за ненадобностью, с обозами возвращала на запад. Первым делом оставшихся урок учили не нарушать местные законы. И только после этого – выживших и преображённых – пристраивали к делу.

 

* * *

В Малых Корюках в Бога верили даже те, кто не показывал этого на людях. И никогда – подумать только, ни-ког-да! – не обвиняли Его в своих неприятностях. За выпавшую в жизни удачу немедленно благодарили Господа своего Иисуса Христа. Неприятности всегда относили на счёт собственных неправильных действий.

Как положено христианам, малокорюковцы любили ближних. Правда, любили они их с маленькой оговоркой: ближний должен постоянно проживать на расстоянии не менее ста метров или быть пришлым человеком. Дружба между соседями в деревне не укоренялась.

Объяснялось просто. Во-первых, между дворами всегда имелась межа, и велись постоянные пограничные споры. Во-вторых, малокорюковский быт до последнего времени был устроен таким образом, что социальных благ не хватало на всех. Как не распределяй, обязательно окажутся граждане, которым ничего не досталось. Потому – не распределяли; и предоставляли жителям деревни негласное право добывать блага без спроса, желательно в тёмное время суток, делая это так, чтобы не увидели соседи. На расстоянии же ста метров ничего нельзя было рассмотреть даже в самую лунную ночь. Воровство у частных лиц в деревне презиралось и строго наказывалось. Кражу общественного, государственного и коллективного имущества в Малых Корюках воровством не считали вовсе.

Незнакомцев в деревне любили. По законам выкованного пятидесятиградусными морозами сибирского гостеприимства в пище и ночлеге не отказывали никому. Последний негодяй мог рассчитывать на тёплый приём и пользоваться им до того момента, пока его статус гостя не переходил в статус местного жителя.

Люди в Малых Корюках любили молчать, и это добавляло любви к Господу, так как молчание способствует вере, а болтовня неизменно ведёт ко всякого рода теологическим промахам. Болтун не имел шансов стать в деревне уважаемым человеком. До последнего времени…

 

* * *

Ежегодно в День Победы в Малых Корюках проводят парад, но люди больше грустят, чем радуются. Мужики пьют, не чокаясь. Бабы плачут, глядя на пожелтевшие фотоснимки погибших в боях предков, ибо павшие или безвинно замученные есть в каждой семье.

Если умершие собственной смертью в назначенный час и погребённые на кладбище, приснившись в первую неделю после Пасхи живыми в своих избах, просят воспоминаний и поминальных обедов, то насильственно ушедшие из жизни не в своё время, не в своём месте, на Пасху не снятся, но каким-то непостижимым образом требуют слёз.

Парад необходим, потому что душа погибшего на войне человека в небесном военкомате зачисляется в одно из подразделений небесного войска и продолжает нести патрульно-постовую службу по защите страны, а военные любят парады, но грустят по Малым Корюкам, и здесь требуются слёзы, чтобы показать, что Малые Корюки тоже грустят по ним.

Тем, кто умер в постели, на деревенском кладбище ставят кресты или небольшие надгробные памятники, каждому в отдельности. Погибшим на войне соорудили один общий монумент в центре деревни, так как они и после смерти остаются отрядом.

Как-то девятого мая, стоя у монумента, Олег Ефремов задумчиво сказал:

– Не знаю. Я бы сейчас с удовольствием погиб за Родину – всё лучше, чем под токаркой сутками сидеть…

Эти слова выражали общее мнение Малых Корюк.

 

* * *

В Малых Корюках не было бесполезных людей. Пользу обществу здесь приносил каждый, и никто не пытался изменить установленный порядок. Изменения к лучшему допускались исключительно в пределах нескольких метров от собственных владений, исходя из простой истины, что подметая улицу перед двором, человек улучшает деревню в целом. Ни один малокорюковец даже в похмельном сне не мог предположить, что замена председателя сельской общины может привести к бытовым переменам. И был прав. Смена правительства в Малых Корюках ни к чему хорошему привести не могла, потому что новая власть не могла предложить жителям деревни ничего нового в материальном смысле, а улучшать бытие разговорами здесь было не принято.

Если посмотреть со стороны на отдельных граждан деревни в обеденный час, то покажется, что их существование не преисполнено высокого жизненного смысла, как, к примеру, жизнь профессора, космонавта или филателиста, – незатейливо машут в перерыве ложками и всё.  Но просмотр керамических фотографий на могильных памятниках обязательно наведёт на мысль о великом общем назначении этих людей. Каждый отдельный малокорюковец, уходя в иной мир, что-нибудь после себя да оставил, а все они вместе оставили курносым и вихрастым потомкам их дом – Малые Корюки, которые каждый житель, находясь на чужбине, вспоминает с теплом и любовью.

Как не философствуй, получается, что самые полезные для деревни люди сосредоточились в одном месте – на кладбище. Ведь именно они предотвращают переселение народа в другие, как кажется издалека, более благополучные населённые пункты – ни один малокорюковец не оставит своих мертвецов. Покойники хранят покой – и это не фигура речи.

 

* * *

Никто из малокорюковцев не собирался хорошо жить в настоящем. Люди даже подумать об этом не могли. Для начала счастья всегда избиралось будущее. Обычно назначалось соответствующее событие, и население деревни дружно начинало к нему идти, не обращая внимания на нелепости неуклюжего быта и предавая немедленному остракизму каждого, кто позволял себе думать о сегодняшнем дне.

Тут важно понять, как возникал замысел грядущего события, и разобраться, в чьих руках сосредоточилась немыслимая сила ставить отправную точку.

Тщательно изучив историю, придётся признать, что инициативной группы в деревне не было в прошлом, нет в настоящем, и вряд ли она появятся в будущем. Замысел грядущего счастья появлялся откуда-то сверху, даже тогда, когда в Малых Корюках десятилетиями не было связи с внешним миром. Мало того. Никогда не случалось и самого события. Люди постоянно шли к очередной великой цели и, какую бы они не развивали при этом скорость, она не оказывалась ближе, но становилась всё менее осязаемой, пока не исчезала полностью. 

После того, как последний малокорюковец догадывался, что снова идёт не туда, и прекращал движение, неожиданно, словно чёрт из табакерки, появлялась новая цель и, замявшийся было народ, закрыв удивлённо раскрытые на перекрёстке рты, возобновлял движение.

Если старые потрёпанные цели с каждым годом теряли свою привлекательность и побуждали к действию далеко не всех, то новые блестящие, как конкистадорские бусы, уже не оставляли равнодушных. И пусть только кто-нибудь попытается ставить ногу не в такт…

Учитывая отрезанность деревни от мира, на пути к светлому будущему малокорюковцы боролись исключительно сами с собой, но всегда считали, что побеждают кого-то на стороне.

Страшной годиной в жизни Малых Корюк считался отрезок времени, в котором происходила смена целей. Он никогда не бывал сколько-нибудь значимым, но успевал опустошить души и выявить слабые звенья в деревенском обществе, искоренение которых становилось началом нового пути.

Период бесцелия угнетал, его требовалось переждать. Лишь только малокорюковец начинал задумываться о том, что всё его бытие в сущности состоит из весенних посадок огорода и осенних сборов урожая на протяжении, примерно, семидесяти лет, вплоть до того момента, когда сам станет урожаем и соберут уже его, как немедленно приходила в голову резонная мысль – НАХРЕНА?! После неё на грядках начинали побеждать сорняки.

Поэтому возникновение Новой Великой Цели первым делом давало новую интерпретацию ответа на резонную мысль, и тут же на огородах исчезала сорная трава.

В период движения в Малых Корюках было не принято возражать в политических вопросах, потому что всякое утверждение имело такую мощную основу, что его правота казалась абсолютно неоспоримой.

Смутные времена, когда здесь убивали людей только для того, чтобы придать картине достоверность, казалось, миновали, но воспоминания о них жили, и малокорюковцы предпочитали, не дожидаясь аргументирования, верить на слово.

Самым удивительным было то, что обычные, в общем-то, умные сами по себе малокорюковцы, лишь только речь заходила о политике, тупели до состояния полного идиотизма и незамедлительно сбивались в покорное невидимым пастухам стадо.

Олегу Ефремову жилось труднее всех, потому что он ни во что не верил, и никуда не шёл. Изо дня в день он сидел на бревне под фонарным столбом у не запирающейся двери токарной мастерской, и в его душе не было мира, но было злое веселье шута, танцующего на руинах великого царства за минуту до смерти.

Ефремов не желал исчислять личные достижения количеством выточенных деталей, но других единиц измерения у него не было, потому он просто сидел и верил, что его звёздный час когда-нибудь наступит.

 

* * *

Толкование норм уголовного законодательства в Малых Корюках происходило на основании местного непонимания федеральных законов. Написанные не для Сибири кодексы тут выглядели смешно и нелепо, но римское право именно в деревне нашло своё практическое применение: гражданин, имеющий иск, здесь всегда имел право призвать к ответу без письменных заявлений.

Обычно для совершения акта правосудия в нетяжких правонарушениях Кривонос призывал Николая Хорсина, а позже Вячеслава Вязового, которые являлись полномочными представителями карательных органов; Петра Полещука, как общественного обвинителя; самого правонарушителя, и представителей пострадавшей стороны. Роль участкового сводилась к тому, чтобы утаить от центральной власти сам факт преступления. Он присутствовал на допросе обвиняемого, и незаметно исчезал перед началом физической части восстановления справедливости.

За тяжкие преступления наказывали соответственно содеянному. Здесь роль милиции заключалась в защите не пострадавшего, но преступника, и немедленному препровождению оного в Прищепинский райотдел, что удавалось далеко не всегда. Обычно убийца или насильник, если не успевал вовремя сбежать из деревни, старался не рисковать жизнью и быстро оформить явку с повинной. После этого на него одевались затёртые наручники довоенного образца, и они с участковым на мотоцикле или на санях лесными дорогами старались уйти от погони. Иногда, за неимением времени приготовить транспортное средство, приходилось огородами бежать к лесу и пробираться в Прищепы пешим ходом.

Преступник оставался ждать суда в городе, а участковый возвращался к повседневным делам в деревню. Странно, но люди, которые ещё сутки назад гнались и готовы были убить преступника вместе с милиционером, по возвращению последнего даже не испытывали к нему неприязни. Мало того, участкового в деревне любили и уважали, потому что именно он, рискуя жизнью, спасал жителей Малых Корюк от совершения греха убийства, о котором малокорюковцы обычно забывали в порыве справедливого гнева.

Здесь была ещё одна причина народной любви: если справедливая кара всё же настигала правонарушителя, то участковому приходилось прилагать немало усилий, дабы скрыть от начальства фамилии конкретных участников казни, и немалая часть мужского населения деревни оставалась на свободе, благодаря ему. Как такого не уважать?

 

* * *

Затихли Малые Корюки. Затихли, будто никогда не было шума и гама на площади перед сельским советом. Исчезло веселье из выкрученных улиц. Начерченные мелом квадраты для игры в классики напрасно ожидали запылённых сандаликов, а пёстрые бархотки напрасно цвели в палисадниках, людям было не до них. Люди – страшно подумать – говорили только в силу необходимости, и то – в полголоса. Люди прониклись ожиданием.

К началу войны в деревне обычно появлялись вши. Бывало, не успеет громкоговоритель на столбе прохрипеть об очередной лихой године, как малокорюковцы принимались чесать головы и тела. Воспетая многими окопная вошь незаслуженно затмила собой домашних военных вшей, но их появление предсказывало, что скоро не станет в деревне мужиков и лошадей, а непривычные к пахоте бабы запрягут в плуги яловых от непосильной работы коров, и выйдут на пашню – молоко имеет ценность, но хлеб в такой час важнее.

Если такая мелочь, как вошь, способна предсказать войну, то нетрудно понять, что мелочей в жизни вообще не бывает, все события важны и за каждым следует что-то своё.

После войны, когда почтальоны перестанут прятать глаза, протягивая похоронку возле ворот очередной осиротевшей избы, когда отгремят бои, когда вырастут цветы и бурьяны на солдатских могилах, выжившие бойцы залечат раны, вернутся домой и станут дефицитом. Их ждёт награда любовью и востребованностью: после войны на десять баб приходится по одному мужику, что никак не отменяет потребность деревни в новых гражданах.

Обычно об этом заботится природа. Старики знают, что перед всякой большой войной в Малых Корюках рождаются преимущественно мальчики. Назревает вопрос: зачем? Неужели только для того, чтобы вырасти, достигнуть призывного возраста, дождаться новой войны, и умереть под очередным Ржевом или Потсдамом? Нет. Склонность к размножению лучше рассматривать на малых группах. Если посмотреть на многомиллионную страну, не учитывая потребность в солдатах, будет не совсем понятно, зачем ей стремиться к увеличению своего населения? Ведь увеличение количества рабочих рук сводится на нет прибавлением голодных ртов. Чтобы осознать великую необходимость продолжения рода, нужно представить, что на земле осталась всего какая-нибудь сотня людей, и вопросы отпадут сами собой – в этом случае размножение станет их главной задачей. Мы играем на стороне жизни, и должны победить.

Поэтому самый особенный, самый ненавистный нашему обонянию запах – запах человеческого тлена. Всё относимое к иному миру – от темноты до человеческих останков – в этом мире неприемлемо. Мы обязаны противиться любому упоминанию перехода на тот свет, ибо только избранные, коих в миллиардах живущих на земле можно сосчитать по пальцам, абсолютно уверены в его реальном существовании. Но и у них перед чертой обязательно возникает период сомнений и желания не уходить. Желания остаться хотя бы на миг, прожить ещё минуту. Пусть с болью в теле. Пусть на пропитанных старческим потом простынях. Пусть без всякой видимой цели. Но – жить. Ведь они знают – хочешь заслужить достойную смерть – береги жизнь, потому что именно она является тем самым ключом в руках святого Петра. Ключом к воротам рая.