Василий НЕМЕРЕЖ. ДЖАРМЕН. Рассказ

Автор: Василий НЕМЕРЕЖ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 261 | Дата: 2016-07-12 | Коментариев: 0

 

Василий НЕМЕРЕЖ

ДЖАРМЕН*

Рассказ

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне...

А.С. Пушкин, «Бесы»

 

– Всё! Пошел!! Рюкзак сначала кидай! – поезд сбрасывает скорость, от визга тормозных колодок по спине бегут противные мурашки. Бросаю объемный зеленый баул в черный проем тамбурной двери и тут же делаю шаг вперед. Скатываюсь в сугроб железнодорожной насыпи, слепну от черноты ночи. В легкие врывается обжигающий морозный таежный воздух: после затхлого плацкартного вагона он особенно резок и густ.

Слышу, как следом за мной в сугроб ухают товарищи.

Поезд, сделав секундную техническую остановку на спуске и прогрохотав на всю свою длину суставами вагонных сцепок, вновь набирает скорость. Жёлтые окна вагонов, колючая снежная поземка из-под заиндевелых грохочущих колес проносятся в жуткой близи от моей головы. Последняя колесная пара выбила на стыке прощальное «та-ту» и сразу всё стихло. Красные габаритные огни исчезают вдали, а я глохну от звенящей в ушах тишины. Глаза, напротив, привыкают к темноте. Она оказывается не такой уж и кромешной. Снег вновь из антрацитово-черного превращается в белый. Небо расцвечивается звездами. Млечный путь – вечный компас странников – просыпал дорожку на север из мириад звезд. Отец рассказывал, что именно по Млечному пути ориентировался мой дед, когда ночами пробирался к своим, бежав из германского плена в Первую мировую войну. Вот такой же звездной ночью они с товарищем обманули конвой, отползли в овраг, где и спрятались.

Утром пленных построили. Конвоиры, недосчитавшись двоих, покричали, для острастки постреляли в воздух, и погнали колонну дальше. Беглецы день просидели в овраге, и только следующей ночью мой дед спросил товарища: «Куда нам идти?». Ответ был незабываемым. Он-то и стал нашей семейной крылатой фразой. Молодой парень выдал с характерным московским выговором: «Да ты «ийди», а я за «табой» «пайду!».

На привычном месте висит ковш Большой медведицы. Ему по-глупому радуюсь, как радуются встрече со знакомым в чужом краю. Совсем рядом виден уже земной ориентир: свет одной-единственной тусклой лампочки, которая с трудом вырывает из объятий темноты контуры барака.

– Все целы? Ружья не растеряли? – Вася Бейлин, высокий круглолицый здоровяк в зеленом армейском бушлате, громко хохочет. В его руках пятизарядное дорогущее ружье, привезенное им из ГСВГ. Он уверенно идет в направлении барака, мы следом. Под ногами хрустит снег, в носу слипается и щеки обжигает мороз: градусов тридцать не меньше! Василий здесь, в окрестностях Джармена, уже не первый раз охотится. Вот и нас подбил съездить: «Коза просто прёт из Китая!».

«Десантировались» мы в восьми километрах северо-восточнее поселка Джармен. «Казарма 37 километра» по бумагам значится как «посёлок сельского типа в Амурском районе Хабаровского края. Он входит в состав Литовского сельского поселения». Реально же «поселок» состоит всего из одного ветхое здания, где в прежние времена, скорее всего, жил обходчик путей. Билет на поезд брали до Джармена, так как в поселке «Казарма» официальной остановки поезд не делает.

В бараке натоплено до духоты. Нас ждут с болезненным нетерпением. Плата за ночевку давно определена: литр водки. Официально в бараке живут четыре человека. Но реально здесь ошиваются разные темные людишки: сколько их, откуда приходят и куда уходят, знает только тайга.

Василий знаком с двумя из официальных жильцов, они-то и встречают нас у порога. Коренастый хмурый мужик неопределенного возраста, на лице которого лежит незримая печать длительного тюремного срока, и его сожительница – спившаяся женщина лет пятидесяти. Точнее определить её возраст в виду беспробудного пьянства также чрезвычайно трудно. Описать внешность ещё сложнее. Если сказать, что она похожа на киношную Бабу-Ягу – это будет неправдой. Нет горба и нос вполне прямой. Однако какое-то туманное сходство всё же присутствует. Те же свисающие грязные космы волос, тот же пристальный и недобрый взгляд из-под густых бровей. Умелому гримеру потребовалось бы совсем немного усилий, от силы два-три сочных штриха, чтобы превратить единственную женщину барака в знакомый персонаж детских сказок…

Василий как пропуск вручает своему знакомому водку и несколько жестяных банок закуски в качестве подарка. Тот корявыми пальцами, на которых четко видны татуировки в виде перстней, бережно (ни одна не звякнула) берет бутылки, говорит несколько дежурных фраз, дескать, ждали, располагайтесь, и уходит на кухню. В комнате, которую нам дали на ночлег, абсолютно пусто, нет даже лампочки. Кидаем рюкзаки и ружья на пол. Дежурить договариваемся по очереди. Ружья достаем из чехлов и собираем. На всякий случай.

– Водку они быстро выпьют. Под утро добавить захотят, и вот тут возникнет огромное желание «пошмонать» наши рюкзаки. Знают, что у нас ещё есть. Так что лучше не спать. Зарезать, конечно, не зарежут, а стырить что-нибудь могут запросто. – Василий дает напутствие первому дежурному и, сладко зевнув, устраивается поудобней на полу.

Бессонная ночь в поезде и усталость берут свое. Разговоры быстро стихают, и вот уже мирное дыхание моих товарищей наполняет комнату. Мне не спится. Крашеные доски пола пахнут мышами и старостью.  Двери в нашей комнате нет и сквозь светящийся проём хорошо слышны голоса, доносящиеся с кухни. Невольно становлюсь свидетелем застольного разговора.

– Не части, мамка. Лучше хлеба, да лука накроши! – узнаю сипловатый голос хозяина.

– А чё её греть-то. Жрать, однако, охота. Да и Витьку бы закусить. Вишь как его повело: на бражку-водку кинул и готов. Папка, открой банку.

«Папка», «мамка» – эти домашние теплые слова так дико контрастируют с обликом хозяев, что невольно горько улыбаюсь.

– Молчи, дура, я думаю, понимаешь, д-у-у-м-а-ю-ю?! – голос третьего собеседника, очевидно того самого Витька, был властным и грубым. Чувствовалось, он принадлежит к тем буйным типам, которым лучше не попадаться под пьяную руку.

– Чё думать-то? Наливай да пей! А мамку не тронь. На вон, пожри немного.

– Да пошел ты… Живёте тут, б, на зоне лучше. Телика и того нет. Чертей только и гонять.

– Чур тебя! Помянул, дурень, на ночь глядя. Придут ведь, – мамка испуганно что-то неразборчиво начала бубнить.

– Опять за своё... Водки не жри, и приходить черти перестанут. Лучше расскажи человеку, как телевизор покупала. Всей казармой деньги собирали полгода... Вот учудила, так учудила, –  залился сиплым смехом «папка».

– Купила! Как же. Было дело. Цветной! Красно-белый! Только экран малю-ю-ю-сенький такой. Одни глазом смотреть, – то ли рассмеялась, то ли раскашлялась мамка.

– На батарейках что ли? У моего кореша был такой: черный с выдвижной антенной и ручка сверху. Небольшой, вон как твои галоши. А показывает классно. Техника! – уважительно протянул последнее слово гость. Тема телевизора его явно заинтересовала.

– Н-е-е! Не то! Да слушай ты. Проводили, значит, меня всей Казармой. Поезд ночной, он в Волочаевку к пяти приезжает. Рано ещё. Все магазины, понятное дело, закрыты. Хотела поспать на вокзале, да деньги со мной большие, стырят ведь, мастера там, сам знаешь какие. Да и менты могут поинтересоваться. Пошла по городу гулять. Лето! Тепло, светло, чё не гулять-то? А время тянется, сил нет. Дай, думаю, красненькую куплю. Продмаг с восьми работает, а хозяйственный аж с десяти. По глоточку по-маленькому, а всё веселее будет. В десять я у кассы первая. Мне говорят: «Телевизор ваш, гражданка, двести двадцать один рубль стоит». Считаю деньги, а у меня аккурат двести двадцать рублей бумажками и восемьдесят копеек мелочью… Я им пытаюсь втолковать, мол, ерунда какая! Два гривенника всего не хватает! Пробивай! Потом занесу! А мне: «Женщина! Да вы пьяны! Мы милицию позовем!». И за дверь меня взашей. Такая досада взяла... Но вот я и привезла в Казарму на все двести двадцать рублей и восемьдесят копеек Агдаму и водки. Водка «Пшеничная» была, дорогая, много не купишь. Папка встречает, где, говорит, телевизор? А я ему рюкзак да тележку: «Вот, цветной, красно-белый, правда, экран узкий, смотреть только одним глазом можно», – мамка опять зашлась тихим старческим смехом.

– Неделю гуляли всей казармой! Да как гуляли… – папка вздыхает, вспомнив явно приятный для него эпизод жизни.

– Вот-вот. После недельной пьянки черти и приходят.

– Опять за своё! Замолчи, наконец, – старуха сбавляет голос до таинственного шёпота, – говорю тебе при-хо-о-дят… По правде, по трезвянке видела. Как тебя. Другие не видят, а мне дар такой дан. Вижу! Те, что черные, носатые, все в шерсти, – ёще ничего. Вертлявые твари, и воняют сильно. Но от них только мелкой пакости жди. То за ногу норовят укусить. Вишь, у меня следы. То подножку поставят... А вот рыжие, «вухатые», облезлые, – очень страшные твари! Глаза выпучат и хохочут. Передразнивать, кривляться там, всякие мерзости делать большие мастера... Они главные. Всеми чертями крутят, всех науськивают. А сами в сторонке, вроде и не причём. Хи-и-тры-е-е-е, спасу нет! Правда, суетливые очень. Только они очень даже причем! Слабину дашь – всё. Кранты. В лучшем случае оберут как липку. Вишь, в хате ничё нету. Они всё потаскали!

– Да пропила, старая, сама всё. Гонишь тут херню всякую.

– Так может и пропила. Не буду спорить. Только кто меня подбил на это? Они ж сами-то ничего не могут. Ни взять, ни двинуть, они ж не нашего ма-те-ри-алу, призраки, бесы, короче. Так человека на грех и подбивают. Его руками двигают всё. Сядет такой рыжий на шею и давай тобой рулить. А что? Ты его не видишь, он ничего не весит. Вцепится в волосы и в левое ухо всякое непотребство нашептывать будет. А ты думаешь, что сам решил, ан нет: черти тебя науськивают. Уж какие раньше люди крепкие да верующие жили тут на 37 километре! И тех погубили рыжие черти. Обходчик тут жил. Могилка его справа у поселка, ну там крест ещё деревянный стоит… До сих пор обходят то место черти… Боятся! Так вот, попервоначалу он эту рыжую кодлу в бараний рог согнул, и дела хорошо шли. Домину отгрохал, огород у него был, живность всякая. А потом и на него бесы нашли управу. Гиблое здесь место…

– Вижу, что не Сочи…

– Слушай сюда… – старуха чуть понизила голос: – Страшнее всего, если в тайге их встретишь. О-о-о! Тумана напустят, мозги задурят, и все дорожки перепутают... Куда идти? Непонятно! Черт тебе будет шептать: «Прямо иди!». Значить, надо назад вертаться. Вправо орет, а ты влево! Делай наоборот, короче, тогда может и спасешься. И то вряд ли. Они страху лютого кому хош нагонят! Пугать жутко сильно умеют. Однако, бежать нельзя!  Нельзя ни в коем случае бежать! Побежишь – им того и надо! Сам же на Ниарское болото и припрешьси. Мастера тропы путать! Будешь дурнем домой ломиться, спасаться. А на самом деле в Ниару, к чертям в пасть торопишься! С того болота уже всё... Пришел – пиши пропало. Вот из энтой шейной жилы кровь пить начнут... Не вернешься… – Она замолчала, вздохнула и, выждав почти театральную паузу, добавила: – Говорят, их иконкой можно пужануть. Однако, нет у меня иконки. Где тут ей взяться? И в казарме ни у кого нет. А больше-то ничего эти бесы рыжие и не боятся.

– Ну, блин, загнула, горячка ты моя белая! Ври да не завирайся, а то перетяну промеж моргалок вот этим вот!

– Не т-трожь мамку… – язык хозяина барака уже заплетался, – мамку не т-т-трожь!

– Ходили тута всякие, блатные да лихие. Ржали надо мной, за дуру принимали. И где они? Сгинули!.. Костей и тех не нашли…

– Да почем ты знаешь. Молчала бы уж. Может в Хабаровск подались, может ментов надыбали. Кто их здесь искал-то. Ушли и всё… Не наливай ей больше... Старая, завязывай про своих чертей, и так тошно. 

– Вот вернется мой сын из дальнего плаванья, заберет меня к себе в теплую квартиру с ванной. А вас пусть здесь черти жрут! Уеду во Владик…

– Ага… Пятый год уж уезжаешь…

Послышался звон упавшей бутылки, какой-то непонятный шум.

– Что бражку выжрали уже? Опять гнать самогон не из чего. Третий раз уж ставлю…

– Да муть одна осталась. Черпани в бидоне…  

Какое-то время ещё прислушиваюсь к этому странному пьяному разговору. Он мне чем-то напоминает пионерский лагерь, рассказы трагическим шепотом у костра про «черную-черную комнату» и другие детские страшилки. Улыбаюсь, успеваю подумать: надо бы не забыть рассказать ребятам про чертей Ниарского болота. Пьяные голоса и вялая ругань отдаляются, проваливаюсь в вязкий кисель сна.

– Рота, подъем, – приглушенный, но властный шепот Василия не сразу будит меня. Несколько мгновений не могу понять, где я. Жесткие доски, вместо кровати, замкнутость и темнота комнаты, спертый воздух, насыщенный характерными запахами наспех сброшенной обуви и дыханием спящих мужиков, навевают воспоминания гауптвахты.

– Продирай глаза, тоже спать хочу. Пост, короче, сдал. «Папка» с каким-то пришлым хмырем подрался, но сейчас все в норме – вырубились оба. Тиха украинская ночь, как сказал классик, но ты всё ж таки не спи, всяко может быть.

Мне досталась «собачья смена». Так в училище мы, курсанты, окрестили в карауле время с четырех до шести утра. Сажусь поближе к стене, долго кручу рюкзак в поисках более мягкого бока, но везде натыкаюсь на железки. Фосфорные стрелки командирских часов показывает без пяти минут четыре: «Вот же жук! И здесь наколол, разбудил раньше срока!».

Вася Бейлин своего ни в чём не упустит, да и чужое «бесхозное», при первой возможности приберет к рукам. Хватка в делах у него крепкая, сейчас о таких говорят «креативный» человек. Везде у него знакомые, если надо что достать – это к нему. Меньше года служит на Дальнем Востоке, а такое впечатление, что здесь всю жизнь прожил. Его личный телефонный справочник – это толстенная взлохмаченная по краям общая тетрадь, исписанная вкривь и вкось мелким и неразборчивым почерком. Там можно найти телефонные номера всех «нужных людей» города и штаба округа. Весь рабочий день он не выпускает из рук телефона. Когда при этом успевает написать свои репортажи «с полей тактических учений», я не знаю.

Организатор он превосходный, не отнять. Именно он создал и сам же возглавил охотколлектив редакции нашей армейской газеты. И это не беда, что у нас сейчас нет положенной «лицензии на отстрел копытных». Василий сказал, чтобы мы не забивали себе голову такой ерундой, «всё схвачено». И я ему легко верю. 

…Сейчас (когда пишутся эти строки) трудно даже представить, что было время, когда охотничье ружье мог легко купить в магазине любой желающий. Достаточно представить паспорт. В том далеком 1983 году моё ружье, к примеру, нигде не было зарегистрировано. Эту видавшую виды тульскую двустволку шестнадцатого калибра со старомодными курками и потертым прикладом мне подарил отец на совершеннолетие, как сегодня дарят велосипеды и коньки... Несмотря на такой «безобразный учет огнестрельного оружия» по улицам люди почему-то ходили, нисколько не страшась. В школах и детских садах не было охраны и так называемых «тревожных кнопок», в аэропортах никто не проверял ручную кладь, а милиция ходила с пустыми кобурами… Теперь эта же древняя тулка-курковка стоит в опечатанном сейфе. Она значится во всех милицейских картотеках, три раза в год участковый приходит ко мне с проверкой и составляет «акт хранения». Меня, полковника в запасе тридцать лет прослужившего в армии, заставляют раз в пять лет сдавать экзамены на право ношения и владения огнестрельным оружием. Курсы эти естественно платные, и, естественно, организовали их уже нынешнее поколение «активных» и «креативных». Я, старый полковник, хожу по психоневрологическим и наркологическим диспансерам, доказываю и получаю справки (за деньги, безусловно. «Креативность» одних всегда оплачивают другие), что я не сумасшедший и не наркоман…  А поди ж ты! Не помогает всё это!

Вчера только в центре Москвы, на Солянке, застрелили какого-то человека. Для меня это значит только одно: на днях непременно придёт участковый проверять сохранность моей двустволки… И что толку?

Помните старый анекдот? Алкаш на приеме жалуется врачу:  

– Доктор, печень болит. Что делать?

– Одеколон пьёте? – строго спрашивает доктор.

– Пью. Не помогает… – сокрушается алкаш.

Так может дело в чем-то другом, раз эти средства не помогают? Но это так, к слову. Тогда, зимней январской ночью, в глухом таежном поселке «Казарма 37 километра» я держал на коленях «разломанное» ружье и боролся изо всех сил с приступами сна…

 

…Ребята безмятежно спят. Изредка кто-нибудь начинает похрапывать или ворочаться. По полу от дверного проема тянет холодом: печь уже успела остыть. Сон наваливается дурнотной волной, расстраивает мысли, будит какие-то несвязанные воспоминания. Периодически тру глаза, мну до боли и хруста уши, но сон не уходит. Он слегка, мягко отступает, как хищная кошка, но не перестает следить за своей жертвой, в ожидании подходящего момента. Светящийся дверной проем начинает колыхаться, словно на ветру. И вот он уже вовсе и не проем, а плохо выстиранная портянка, висящая на проводе. Она колышется на ветру, распространяет несвежий запах, её обязательно надо снять и намотать на мерзнущие ноги, холодно ведь. Но до портянки не дотянуться, она вдруг увеличивается в размерах и сквозь неё проступает чья-то черная морда с рогами...

Вздрагиваю, как от удара током. Сон мгновенно исчезает. Четко вижу в дверном проеме пьяного незнакомого мужика с огромным кухонным ножом в левой руке. Он тупо смотрит по сторонам и молчит. Его слегка шатает. Моя «сломанная» двустволка с характерным хрустом складывается в боевое положение. Этот знакомый звук придает уверенности и злости. Спокойным, но строгим голосом спрашиваю незваного визитера: «Что надо?». Он делает глотательное движение, которое можно истолковать и как приступ икоты, и как желание блевать, затем, ни говоря ни слова, резко рывком разворачивается и исчезает в темных глубинах барака.

Подъем сыграли ещё затемно. Комната сразу наполняется шумом и оживлением. По очереди ребята бегут на улицу растереться снегом, все радостно возбуждены и веселы. Наконец-то наступает волнующее время охоты, ради которого мы уже испытали столько трудностей и неудобств. На кухне «мамка» что-то варит на плите в большой алюминиевой, закопчённой до черноты, кружке. Видя наш интерес, спокойно поясняет:

– Водки нет, однако. Папка встанет, морду бить будет. Чифирь варю…

Охотиться можно сразу за околицей Казармы. Места тут глухие. В радиусе приблизительно пяти километров идет смешенный лес. Строго на юг в восемнадцати километрах река Тунгуска. На юго-востоке в двадцати километрах основное русло Амура. А если пойти на восток, то через семнадцать километров упрешься в большое озеро Дирга, северная сторона которого плавно переходит в огромное болото Ниара, где, по мнению мамки, главное логово чертей. Летом эти края большей частью непроходимые из-за многочисленных болот, озер, речек и речушек, бессчётного числа безымянных проток и заводей, которые теснятся вокруг места слияния вертлявой Тунгуски и могучего Амура. Сейчас же всё скованно льдом, что нам позволяет идти, куда душа пожелает.

Наши ориентиры с севера – насыпь железной дороги, ведущей в Комсомольск-на-Амуре. С юга – русло реки Тунгуска, а с юго-востока – Амура. Главный ориентир, конечно же, железная дорога. Даже в самую плохую погоду она не даст сбиться с пути и обязательно приведет к жилью. А вот если перейти через насыпь и заблудиться уже с той, северной стороны, то – беда. Там тысячи безлюдных километров суровой тайги, зеленый безжизненный космос...

Вяло приходит рассвет. Утренняя фиолетовость снега исчезает, и морозная дымка начинает искриться кристалликами льда. От дыхания опущенные клапана шапок покрываются инеем. В утренней тишине скрип снега под ногами кажется оглушающе громким и демаскирующим нас на многие километры. Периодически останавливаемся и, замерев, вслушивается в тишину тайги. Перед самым нашим выходом проснулся «папка» и огорошил: «Сегодня на охоту лучше не ходить. Следы шатуна рядом с Казармой мужики видели». Это разумное предупреждение никто не стал брать всерьез. «Завалим мы твоего шатуна в целях самообороны, да так, что ни один охотинспектор не прикопается, – Василий картинно вскинул свое новенькое ружье как бы прицеливаясь. Ему явно не терпелось пострелять. – Бах-бах! И мне шкуру на стенку!»

В тайге бравада быстро прошла. Вспомнились слова Антуана де Сент Экзюпери: «Одна-единственная мина – игрушка подводных течений – отравляет все море».  Окидываю густой, припорошенный снегом ельник, тянущийся по обеим сторонам тропы: в этом море тайги где-то притаилась не мина, а целая «торпеда с головкой самонаведения». О скверном характере медведей-шатунов приходилось не только читать, но и слышать всевозможные рассказы от местных жителей. Успокаиваю себя: «Соврал папка, злился, что не налили на опохмел».

Решаем оцепить небольшую сопку. Василий, Руслан и Николай, вытянувшись в цепь, идут в широкий распадок, огибающий сопку справа. Я продолжаю идти по дороге, которая охватывает сопку слева. Её склоны покрыты каким-то низкорослым кустарником. Он укутан снегом, ветки сверкают бахромой инея, так что точно и не разобрать, что здесь растет. Да и мне, честно говоря, нет до этого никакого дела. Сердце учащенно бьется, азарт заставляет сбросить перчатки и руки противно прилипают к заиндевелому цевью. В левом стволе, как и положено, – жакан; в правом – браконьерская картечь. Это чтоб уж наверняка: шесть свинцовых шариков вылетят смертельным облачком. Особо и целиться не надо. У козы нет шансов на спасение. 

Ребята скрываются из вида, и почти в эту же минуту вижу, как по склону сопки мимо меня летят три козы. Именно летят! Медленно, как в замедленной киносъемке, сбивая иней с верхушек кустарника! Летят! И только иногда грациозными изящно-тонкими ногами они с презрением отталкивают от себя грешную землю! Вскидываю ружье, прицеливаюсь по первой самой крупной козе, нажимаю на курок… Вместо выстрела раздается тихое металлическое клацанье. Второй ствол – и тот же результат. Осечки! Две подряд!! Стою ошарашенный. На шум прибежал Василий.

– Проспал?! Почему не стрелял! Верняк, на тебя выбежали! Прикладом можно было убить! – Василий запыхался, он водит по сторонам взглядом, но стрелять уже некуда. Коз и след простыл.

– Осечка… Смотри, вот даже капсюли чуть надколотые, – виновато оправдываюсь. И только сейчас понимаю, почему не было выстрелов: ружье в тепле барака отпотело, а когда я его вынес на мороз, бойки курков сковал лед.

Василий ещё долго и громко ругается, ребята угрюмо молчат. Но через какое-то время моя досадная оплошность забывается, всех увлекает азарт охоты. Несколько попыток отличиться было и у Руслана с Николаем. Но стреляли они с большой дистанции и, к сожалению, безрезультатно. Только Василий ни разу не потревожил тишину тайги своим шикарным пятизарядным ружьем.

К шестнадцати часам мы уже изрядно устали рыхлить глубокий снег распадков и, главное, как-то сразу все одновременно поняли: сегодня уже ничего не будет, охоту надо заканчивать. Решаем перекусить и возвращаться в Казарму. Подходящее место для привала нашлось сразу: вышли на красивейшую поляну. Нас сплошной стеной окружают могучие разлапистые ели. Но снег на их зеленых лапах уже не искрится, он влажен и тяжел. Во второй половине дня восточный ветер принес морскую сырость Охотского моря и мороз как-то резко сдался. В армейских зеленых бушлатах жарко и потно. Садимся на поваленный ствол, достаём из рюкзаков свои «тормозки»: бутерброды с салом, колбасой, термос с горячим душистым и крепким до черноты чаем. Аппетит зверский. Лица ребят раскрасневшиеся, вспотевшие. Вдруг Василий прекращает жевать, хватает своё ружьё и бросается к   противоположной стороне поляны, где стоит одинокая, корявая сосна, ствол которой в верхней своей части разделился надвое и по форме напоминал детскую рогатку, только с более плавным изгибом.

– Что ты там забыл?

– Тише! Вон, видишь, сидит? – Василий начал целиться и по направлению ствола все увидели большого красивого филина. Он не показывал ни малейшего волнения, и спокойно сидел в самом центре «рогатки». Только иногда филин слегка поворачивал голову и тогда торчащие по сторонам удлинённые перья (многие ошибочно принимают их за уши), становились похожими на антенны, сканирующие пространство.

– Не стреляй! Зачем?! – мой голос заглушил раскат выстрела, филин камнем рухнул к ногам Бейлина.

– Что творишь?! Ерундой занимаешься. Чем тебе сова помешала?! Дурное это дело – убивать для развлечения. – Руслан недоуменно развел руками.

– Тоже мне юный натуралист! Филин это! Чучело из него сделаю. В кабинете поставлю, ещё завидовать будешь. Вон какая красота, – Василий гордо поднял свой трофей и филин широко, безжизненно раскинул свои некогда могучие крылья...

Руслан ничего не ответил, он с раздражением закинул своё ружьё на плечо и быстрой твердой походкой пошел прочь с поляны в сторону Казармы.

– Не помню где, но читал, что убить филина очень дурная примета, – поддерживаю я Руслана и тут же получаю в ответ насмешливое:

– Во! И этот туда же! Не тебе, сотруднику отдела пропаганды, говорить о приметах и чертях, – я хотя и скомкано, на ходу, но всё же успел повеселить ребят, рассказав им о ночном разговоре. – Может ты ещё и крестик носишь, боец идеологического фронта?

Последнюю фразу Василий сделал уже с нажимом, в котором слышалась едва прикрытая угроза.

– Ну что вы вцепились. Далась вам эта курица, – пытается примерить нас Николай, но я не на шутку рассержен. Глянь, как быстро политическую базу подвел. А он, между прочим, еще и секретарь нашей партийной организации. Сейчас вроде шутит, а вернемся «на зимние квартиры», так и серьезно может вопрос поставить: в отделе пропаганды буйным цветом расцвело суеверие! Тут выговором не отделаешься.

– Вы как хотите, можете ещё и ворон пострелять, а я в Казарму, финита ля комедия, – машу рукой и ухожу вслед за Русланом, в надежде его догнать.

Эта мимолетная перепалка испортила всё настроение: «Завидует Василий, что мою статью опять редколлегия отметила, а его репортаж о танкистах «В интересах боеготовности» остался незамеченным».

В последнее время из-под моего пера лихо выскакивали статьи под рубрику «Практика идеологического противоборства». Писал я в основном на тему борьбы с религией, ну там «опиум для народа» и всё такое. Писал легко, без напряга и все статьи прямиком шли на «красную доску». Такая легкость побед меня даже настораживала. Другие мои статьи на темы нравственного выбора или очерки о заслуженных людях подвергались беспощадной правке, сокращению. Из них вымарывались, на мой взгляд, самые лучшие, выстраданные мной мысли и живые образы. А тут, что не напишу – без единой помарки, без единого сокращения – сразу на «доску»!  После очередной легкой победы даже поделился сомнениями со своей коллегой (работала в нашем отделе пропаганды пожилая и очень умная женщина, с огромным практическим опытом журналистики – Малиновская. Имени, к сожалению, уже не помню): «Вот пишу, а всё как-то однообразно и до пошлости просто. Не могу найти нужных, неопровержимых доказательств своей правоты».

Её ответ меня огорошил: «А их попросту нет. Невозможно научно доказать то, во что можно только верить. И та и другая точка зрения одинаково недоказуемы. Вера в Бога, как любовь... Тот, кто любит, не сомневается, что любовь есть. И ему не нужны доказательства. Тот, кто лишен любви, – так же убежден в обратном. И с этим ничего не поделать».

Сейчас вновь вспомнились её слова, отчего стало ещё досадней: «Ерунда какая-то получается. Веришь – значит, для тебя Бог есть. Не веришь – нет… Вон мамка в чертей верит, что значит они есть?».

Пока я придавался этим мыслям, тропка ускользнула из-под ног. Заметно потемнело, хотя до заката солнца ещё было много времени. Ветер нагнал тучи, похожие на те, что изобразил Константин Юон на своей знаменитой картине «Парад на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 года». Только эти были ещё более темными, ещё более зловещими и тяжелыми. Казалось, что от падения на землю их удерживают только верхушки елей. Крупные лохматые снежинки медленно закружили в воздухе. Они были настолько большими, что я стал ловить их шерстяной рукавицей и любоваться красотой и неповторимостью замысловатых узоров. Потерялись из виду и следы Руслана, но меня это не особо волновало: до Казармы не так уж и далеко, не обязательно след в след идти.

И тут я увидел впереди чьи-то следы. Сначала подумал, что это Руслан примял снег. Даже удивился, мол, зачем он так круто вправо взял, вернуться к ребятам решил, что ли? Но, подойдя ближе, увидел следы лап какого-то огромного зверя… Так ведь это… От догадки спину обдало холодным потом: сомнений нет! Это медвежьи следы! Шатун где-то рядом! Следы были совсем свежими. Выходит, не соврал папка!

Загнанно оглядываюсь по сторонам. Кругом тихая безмятежность зимнего леса, но сейчас она кажется мне особенно зловещей. Решаю пугнуть зверя и заодно дать сигнал ребятам: им ведь тоже может угрожать опасность. Дважды стреляю в воздух, но вместо привычного грохота слышу звук, смахивающий на шум шутейной новогодней хлопушки. Снег тому виной, или мои возбужденные нервы, понять не могу. Досылаю два новых патрона в стволы, взвожу курки и вновь стреляю. Результат тот же: два жалких хлопка и на меня бесшумно осыпается снег и хвоя, сбитые дробью. Пелена снега, словно ватная стена поглощает все звуки.

Так как ответных выстрелов не последовало, решаю развернуться и пойти в сторону последнего привала, в надежде встретить возвращающихся в Казарму товарищей. Надо предупредить их об опасности. Ещё несколько минут назад я безмятежно любовался красотами дикой природы, но теперь все изменилось. Каждый куст, каждый занесённый снегом ельник таил в себе смертельную опасность. Я постоянно оглядывался по сторонам, крепко сжимая в руках ружье. Море тайги было отравлено.

К своему изумлению очень быстро вышел на знакомую поляну, хотя по ощущениям до неё ещё надо было идти как минимум с километр. Она была пуста. Снег уже успел скрыть все наши следы, но кусок замасленной газеты, лежащий на стволе дерева, подтверждал, что я не ошибся: это именно та поляна. Теперь в вечерних сумерках она казалась гораздо меньше в размерах. Было такое ощущение, что вековые ели по чьей-то команде сделали «три шага вперед» и ещё плотнее сомкнули свои ряды. Не могу избавиться от ощущения, что за мной кто-то постоянно наблюдает. Я здесь, в таежном заброшенном углу, не один. Но кто и откуда ведет наблюдение? Пристально, до рези в глазах, осматриваю вокруг себя пространство поляны. Всё знакомо. Вон та самая корявая ель, по которой палил Василий. Я поднял глаза и ужас заставил мои волосы зашевелиться под шапкой: в середине знакомой «рогатки» сидел и пристально смотрел мне прямо в глаза убитый Василием филин!

Какое-то время я не мог пошевелиться под его немигающим взглядом. Но когда способность думать вернулась, постарался успокоить себя простым доводом: тут их, наверное, целый выводок живет. Простое, понятное и логическое объяснение принимала голова, но никак не сердце. Захотелось поскорее убраться с этого проклятого места, стало не то чтобы страшно – тоскливо. Тоска была особой, беспредельной, смертельной, от которой опускаются руки и всё в жизни теряет смысл: «Зачем я здесь? Кому всё это надо?». 

– Э-хе-хе-е-е!!! – заорал я что было мочи. Криком хотелось сбросить внезапно напавший морок, взбодрить себе и заодно дать знак товарищам. Они не могли далеко уйти. Но эха не последовало…

– Угу! Угу! Угу-у-у-х! – глухо прокричал филин, затем он несколько раз мощно с шумом взмахнул крыльями и исчез в темноте леса. От неожиданности я вздрогнул, сердце, пропустив один удар, бешено забилось.

«Тьфу ты черт!» – выругался я, и…

Вдруг раздался оглушительный грохот, и вспышка нестерпимо яркого света осветила всю поляну до мельчайших подробностей. В моих глазах, как на фотографии высокого разрешения, отпечатались корявая сосна, густой ельник, поваленное дерево, служившее нам столом. И каждый куст, каждая ветка были видны с потрясающей четкостью, как при свете электросварки. На какое-то мгновение я полностью ослеп, только слышал шум, хлопки сотен крыльев, карканье воронья (откуда они взялись?) и совсем уж душераздирающий хохот филина.

Раскаты зимней грозы (очень редкого природного явления) взломали тишину тайги. Всё здесь, кажется, пришло в движение. Когда глаза вновь обрели способность что-то различать, я увидел, как в ельникё напротив меня кто-то (или что-то) шарахнулось в сторону. И вновь раздался дикий хохот, треск веток и чьё-то тяжелое дыхание.

Вскинул ружье, но охотничье правило не нарушил: строго-настрого запрещено стрелять на звук! Это правило написано людской кровью.

Уходи, уходи отсюда! – стучало в мозгу. Сначала медленно, затем, увеличивая шаг, поспешил в сторону Казармы. Я постоянно крутил головой. Казалось, что со всех сторон меня окружает опасность. С истошным карканьем черными тенями продолжали чертить небо вороны. Незаметно для самого себя перешел на бег. В училище я хорошо бегал. Но здесь мой рекорд некому было фиксировать. Бежал по знакомой тропе в сторону Казармы и ветки больно хлестали по лицу. Казалось, что вся начесть леса гонится за мной. Тени деревьев, коряги и просто замысловатые сугробы взбесившееся воображение тут же превращало в ужасных монстров. Через какое-то время то ли я выбился из сил, то ли остатки здравого смысла дали о себе знать, но я остановился. Тяжело дыша, охапкой снега растер лицо: «Нет, так не пойдет! Это что выходит? Я струсил? Тоже мне боец идеологического фронта! Засмеют ребята и поделом!». «Бежать нельзя! Нельзя ни в коем случае!» – вспоминаю скрипучий голос мамки и еще больше злюсь на себя. «Это надо же позор какой!». Неужто я, офицер, коммунист, в глубине души всё-таки поверил выжившей из ума старухе?!

Решаю вернуться. Будь что будет: медведь-шатун или сто тысяч рыжих чертей, но я должен знать правду! А правда близко. Надо только собрать волю в кулак, вернуться и посмотреть, кто же всё-таки оставил следы в кустах напротив того места, где я стоял. Это мог быть и кабан, и коза, поднятая раскатом зимней грозы со своей лежки, и, конечно же, медведь-шатун.

Проверяю, заряжено ли ружьё и заставляю себя сделать первый шаг в сторону Ниарского болота (именно с того направления мы возвращались после неудачной охоты). Ноги не слушаются, они словно вязнут в какой-то жиже. Так бывает иногда во сне. В висках стучит кровь, озираюсь по сторонам, ружье в готовности встретить картечью зверя. Вот за тем, кажется, ельником будет «поляна убиенной совы». Нет, опять не то. Иду дальше, снова узнаю какие-то приметы и опять ошибаюсь. По спине противным ручейком стекает пот. Ругаю себя последними словами, это надо же так по-идиотски ходить туда-сюда в тайге! Ведь совсем скоро стемнеет, да и поезд ждать меня не будет. Перспектива провести ещё одну ночь в Казарме совсем не радует. Отметаю все эти в общем-то разумные доводы, и продолжаю упорно идти к месту нашего бывшего привала. Сейчас главное самому себе доказать, что не струсил, не поддался суеверному страху. А для этого надо перебороть все страхи, вернуться и найти следы зверя... 

Просека вдруг вывела меня на дорогу, которой здесь ну никак не должно было быть. Поднял глаза и остолбенел: так ведь это именно та сопка, у которой сегодня утром я бездарно упустил свою добычу! Прямо новый матрос Железняк! «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…».

 …В грязном плацкартном купе сильно накурено и блекло светит лампочка. На столе початая бутылка водки, банка тушенки, жирный бок кижуча, ароматное сало домашнего копчения и соленые огурцы. Вагон приятно раскачивается, колеса выбивают свою привычную песню: «ту-да, ту-ту-да». От выпитой стопки по телу растекается теплая волна. Все вещи, ружья мы закинули на верхние полки. Наши рюкзаки заметно «похудели», только у рюкзака Николая появилась приятная тяжесть. Он у нас единственный добытчик сегодня. Убил всё же зайца, возвращаясь в Казарму.

Ребята шумно вспоминают самые яркие эпизоды охоты, часто смеются и по-дружески подкалывают друг друга. Все уже забыли о ссоре из-за филина.  

– Мужики! Продаю классную тему для статьи под рубрику «Наш советский образ жизни», – балагурит Василий. Он картинно держит в левой руке наполненный на треть стакан с водкой, в правой – внушительного вида охотничий нож, на котором наколот аппетитный кусок сала. – Заголовок приблизительно такой «Папка и мамка из Казармы-37». И обязательно в текст ввинтить сочную, как вот этот шмат сала, фразу. – Он начинает кривляться, подражая голосу и манере старухи:

– Водки нет, однако. Папка встанет, морду бить будет. Чифирь варю!

Дружный хохот сотрясает купе.

Я молчу. О своем приключении и виденных мной следах шатуна никому не сказал ни слова. Смотрю в непроглядную темень окна, вижу, как исступленно вьюга кидает нам вслед горсти колючего снега, радуюсь этому неустроенному и весьма примитивному вагонному уюту, а на ум почему-то приходят пушкинские строки:

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

 

* * *

Иногда, перебирая свой архив, я беру в руки маленький кусочек рыжего картона, пробитого перфорацией, и читаю: «Станция Джармен». Каким-то чудом сохранился старый железнодорожный билет. Вспоминаю то время, и не могу понять, что же случилось тогда в тайге? И как к этому относиться?

Судьба мамки оказалась трагической. Ребята рассказывали, что она покончила с собой жутким способом. Села на сцепку остановившегося товарняка и, когда тот тронулся, прыгнула под колесную пару... Черти подтолкнули, или водка тому виной – кто сейчас разберет? Чучело из филина Василий не сумел сделать. Таксидермистом он оказался никудышным. Да и в жизни его как-то всё не заладилось. Здоровяк, весельчак после увольнения со службы вдруг заболел и тихо подвинулся рассудком…

Пожалуй, и всё.

Хотя нет. Ещё надо сказать вот о чём. Как не уговаривал меня главный редактор, но после той охоты и зимней грозы под Джарменом, я почему-то перестал писать статьи на атеистическую тему…

 

---------------------------------------------

* «Джармен – богатырь в земле». «Топонимика Сибири» Анатолий Статейнов, Издательство «Буква С», Красноярск 2008, стр. 154.