Алексей МИХАЙЛОВ. В ОЖИДАНИИ БОЛИ. Рассказ

Автор: Алексей МИХАЙЛОВ | Рубрика: ДЕБЮТ | Просмотров: 124 | Дата: 2016-06-28 | Коментариев: 1

 

Алексей МИХАЙЛОВ

В ОЖИДАНИИ БОЛИ

Рассказ

 

Я помню, как увидел его первый раз в гостях у деда Ильи – невысокий, серый, невзрачный. Он смотрел прямо и спокойно, о себе и своей скромной жизни почти не рассказывал. Семен Захаров – обычный служащий типовой конторы, занимающейся всем сразу и ничем конкретно.

На вид мужчине было около 40 лет – вполне себе молодой мужик, но что-то такое тоскливое было в его удивительно больших серых глазах. У Семена была своя страничка в популярной социальной сети, где он выкладывал какие-то спокойные аудиозаписи, нейтральные книги и комментировал длинные скучные статьи. Я смотрел на него и думал – ну не за что зацепиться! Он простой, как найденная в заднем кармане брюк потертая монета. Причём такого номинала, что ты не огорчаешься и не радуешься находке – просто суёшь её обратно и идёшь по своим делам.

Уже тогда я бредил мечтой написать большую повесть, много читал, старался собирать какие-то образы и впечатления. И, познакомившись с Семёном Ивановичем, приступил к внимательному анализу потенциального персонажа. Я смотрел на него и так и эдак, но он был словно рядовой серый солдатик из дешёвого набора пластиковой армии. Типовой, обычный, заурядный.

Описывать такого мужчину в повести – самоубийство, подумал я, сидя на тесной кухне в компании Ильи и Семёна. Как-то так получалось, что я привязался к деду и его безобидным рассказам. В конце прошлой недели Илья намекнул, что у него будет гость – хороший товарищ и надо бы посидеть вместе. Вот и сидели.

Семён задумчиво мешал ложкой темный ароматный чай и изредка комментировал происходящее в телевизоре. Илья делился последними впечатлениями:

– Бахилы, говорит, бери за десятку. А откуда у меня десятка? Только стольник. – Дед махнул невидимым стольником над столом и смотрел на нас, видимо, ожидая реакции. Не дождавшись, он продолжал: – Сучья тряпка стоит и смотрит на меня, говорит, без бахил нельзя – берите в автомате. В регистратуре размена нет, гардероб закрыт. Вот ложись и помирай там, до врача не дойдёшь!

– Дурацкая система, – не то про новости, не то про бахилы отметил Семён и ещё крепче задумался.

– А Семён Иванович, кстати, у нас серьёзный специалист, занимается расчётами экономической эффективности… чего-то там.

Семён ухмыльнулся, бренькнул чайной ложкой по стакану и эхом повторил:

– Чего-то там...

– Ты зря усмехаешься, головой шурупить в наше время не каждый могёт.

Семён хотел что-то ответить, но замер, прислушиваясь к себе, затем удивлённо перевёл взгляд на деда, а затем на меня.

– Болит, вроде, – тихо сообщил он.

– Опять? – с горечью уточнил дед, скрипнув то ли своем телом, то ли стулом, медленно встал, открыл настенный ящик и зашуршал пакетами.

– У меня свои. – Семён привычным движением руки достал пластиковую коробочку с пилюлями, большим пальцем вскрыл её и вытащил круглую таблетку.

– Мне бы пополам её.

Илья достал нож, точно вложил лезвие в канавку таблетки, надавил и… я полез под стол искать отлетевшую половинку. Вторую Семён запил и вновь прислушался к своим ощущениям.

– Вот, у меня есть хороший успокаивающий сбор. – Илья положил на стол пакет с какой-то сухой изломанной травой.

Я находился вне контекста и только наблюдал.

– Нет, спасибо. Сейчас не сердце.

В этот самый момент с улицы послышался визг тормозов, а затем какой-то беспокойный шум. Это такие звуки, когда ты каким-то третьем чутьем понимаешь, что происходит нехорошее. Это не простая перепалка или шумная компания – что-то серьёзное. Мне часто кажется, что в этот шум вплетается некое напряжение – накопившаяся эмоция.

Мы подошли к окну. На тротуаре стоял серебристый нахальный джип, перед которым вразвалочку вышагивал полноватый, но, судя по всему, крепкий мужик. Его короткостриженая неровная башка подрагивала в такт вылетающим хриплым матюкам. Дорогу машине преграждал высокий худой молодой мужчина, держащий в руках пакет с продуктами. Около него стояла женщина с ребёнком. Девочка пыталась взять папу за руку, но молодая мама отводила дочку от машины.

– Ты, бля, отойди с дороги, дай проеду. – Хозяин машины подходил вплотную к мужчине, пытаясь, видимо своей тенью или запахом сдвинуть преграду с дороги.

– Вы чуть не сбили нас! Это вообще нормально, что около своего дома я не могу с семьёй пешком пройти? Или вам уже дороги мало?

– Слушай сюда, утырок…

Из машины высунулась рыжая голова – длинные рыжие волосы, писклявый и недовольный тон:

– Серёж, да что ты с ним вообще разговариваешь, он же убогий! Садись, поехали.

Серёжа глупо улыбнулся, сплюнул под ноги и сел в машину:

– Точно, убогий. Давай, отваливай в сторону!

Мужчина с пакетом не сдвинулся с места

– Сдавай назад и выезжай, где положено.

– Вадим, пожалуйста, не надо, – женщина на тротуаре попыталась оттащить мужа в сторону.

Дальше слова было сложно разобрать. Водитель вновь матернулся и дёрнул машину, пытаясь напугать Вадима, но видимо что-то пошло не так, машина сорвалась с места и опрокинула стоящего перед ней на капот. Пакет с продуктами с глухим шлепком упал на шершавый асфальт. Женщина вскрикнула и бросилась к мужу, ребёнок заплакал.

Рычащий Серёжа выскочил из машины и бросился на Вадима, оттолкнув в сторону его жену. Из окон дома послышались редкие возмущённые возгласы. Никто не вмешивался, проходящего мимо парня сдерживала подруга. В это время водитель, не дав подняться наглому пешеходу, пытался с помощью методичных ударов по лицу объяснить, что он с джипом имеет больше прав, чем какой-то “бесполезный выводок”.

Происходящее было столь безумно и внезапно, что все вокруг, включая нас с дедом Ильей, смотрели на происходящее в некотором оцепенении. Окружение вырабатывало адреналин, но не спешило тратить его на восстановление справедливости.

– Ты-то, сука, не верещи. Ты знаешь, на кого верещишь? А то и тебя сейчас положу отдыхать! – «Серёжа» за шиворот оттащил Вадима к кустам. – Всё! Стойте, бля, здесь!

Из машины послышалось недовольное:

– Зай, ну что ты там трёшься с ними. Нашёл кого учить. Так бы проехали.

– Заткнись, Лена, – огрызнулся «Серёжа», попытался стереть кровь со своего кулака и залез в машину.

Я помню, что подумал: всё равно с третьего этажа не успел бы добежать. Каждый в тот момент договаривался со своей совестью и решал, как дальше жить с тем, что увидел. Женщина в кустах приводила в чувство мужа, её дочка рядышком тихо плакала. Машина начала двигаться и, наверное, уехала бы, если бы не… прилетевший в заднее стекло старый металлический утюг деда Ильи.

Траектория полета начиналась от решительно торопившегося к машине Семёна Ивановича.

– Ты что? Оху…

Вылезающего «Серёжу» он молча срубил одним спокойным, быстрым ударом в челюсть. Затем усадил обмякшее тело у переднего колеса и заглушил визг подруги автолюбителя, захлопнув дверь в дорогой салон. Махнув нам рукой, Семён попросил сбросить мокрое холодное полотенце. Спустя пару минут он уже помогал Вадиму остановить кровь.

Чуть позже приехала полиция. По словам Семёна, та, с рыжими длинными волосами предлагала Вадиму 500 рублей, а когда он отказался, принялась кричать, что он сам спровоцировал драку, угрожала расправой и серьёзными связями.

А ещё через пару часов мы вновь сидели на кухне. Семён всё также грустно улыбался, мешал чай и мало говорил. Я узнал, что он вдовец, сын служит на Дальнем Востоке по контракту. Дослушать и без того скупую историю не удалось – Семёну стало плохо с сердцем.

– Илья, я верну тебе утюг, – с грустной улыбкой прошептал Семён, выходя с докторами на лестничную клетку. – Похоже, я его там забыл. Прости. Что попалось…

– У него сердце больное? – в очередной раз я задал Илье глупый вопрос.

– Нет. Точнее да, но сердце – это побочное. Там всё непросто. – Дед погасил свет в коридоре, жестом приглашая меня на кухню.

 

* * *

Семён был тяжело болен, но болезнь затаилась, замерла, как кошка перед решающим прыжком. Диагноз прозвучал так просто. Всего три буквы алфавита сложились в определённую комбинацию и изменили его жизнь. И такой исход был послан Семёном на другие три буквы нашего богатого алфавита.

Врач, с трудом подбирая слова, пытался дать какие-то советы по будущему заказу наркотиков.

– Мне нечего скрывать, мы с вами взрослые люди, но не стоит отказываться от борьбы, ведь на качество жизни ещё можно повлиять. – Он, устало потирая руки, рассказывал про результат химиотерапии и необходимость заранее вывести кишку и сформировать колостому.

– Это в мешочек гадить, который на боку висит? – сурово уточнял Семён.

Доктор вздыхал и успокаивал, что это только звучит неприятно, но операция позволит избежать дальнейшей боли, которая неизбежно придёт. И не просто придёт, а будет скукоживать организм, посылать в воспалённый и измотанный мозг отчаянные сигналы бедствия.

Семён не задавал себе первого и самого ожидаемого вопроса “за что?”, он просто решил жить дальше. Умереть можно в любую минуту и каждый раз, засыпая, мы, в сущности, умираем. Ничего не изменится. Его томило другое – ожидание боли. Она была ему знакома по армии, когда пришлось оперировать ногу, почти на живую, по открытому перелому, в дальнем забайкальском походе, по другим каким-то острым и обрывочным воспоминаниям. Он помнил эту яростную дрожь тела, эти мутные мысли и капельки холодного пота, сопровождающие высокую температуру и озноб. Но это была временная боль и он знал, что в конце концов всё пройдёт и всегда мысленно передавал привет себе в будущем – здоровому и сильному.

Но этот рубеж не перейти. За ним ничего нет, и эта безысходность выбивала запасы кислорода из лёгких.

Единственное, что нужно человеку в этом мире – надежда, но сейчас Семён был лишен и её. Это было похоже на быстрый эскалатор, несущий его в недра земли. Можно было бежать вопреки движению механизма, но скорость слишком высока. Не выбежать. Не победить. Не вырваться.

После откровенного разговора с врачами и глубокого погружения в суть болезни, Семён понял, что на смену юношеской бешенной скорости, затем зрелого семейного счастья, а потом и размеренной спокойной жизни, придёт стон обречённого человека из одиночной полутораметровой камеры туалета. Вот и финиш, к которому он не спешил.

А потом он будет сворачиваться на мятой постели, принимая самую безопасную позу эмбриона, словно на подсознании пытаясь укрыться от всего этого ужаса в уютном космосе – матери. Был вариант вывести кишку и снять хотя бы часть той липкой темноты, что поглощала его мир, но решение об операции постоянно откладывалось. Сначала пациентом, а затем и докторами.

Стараясь не думать о неизбежном, он занимался своими делами, ходил в больницу, посещал необходимые процедуры.

Раз в две недели он ездил к жене – просыпался в субботу рано утром, заваривал крепкий чёрный чай, готовил кашу или бутерброды, включал телевизор и сосредоточенно наблюдал – как и чем живёт его страна. Тёплый свет из его окон согревал одиноких дворников, метущих асфальт и придавал спящему дому образ маяка, который своим ярким огнём предупреждает корабли об опасной близости берега. Сейчас же этот свет скорее сам просил защиты у спящего города.

Затем Семен гладил любимую зелёную клетчатую рубашку, складывал в большой армейский рюкзак, подаренный сыном, складную лопатку, перчатки, термос, тряпки, иногда туда же отправлялись цветы – маленькие живые, бережно обернутые бумагой, или яркие искусственные в полиэтиленовом пакете.

Встречая утреннюю прохладу, Семён брал наушники и включал любимую музыку или слушал аудиокнигу, скрываясь от собственных мыслей, а главное от ожидающей его боли.

– Зачем онколог про неё сказал? – с досадой думал Семён.

Два часа в полупустой электричке, пятнадцать минут ходьбы по пустым сельским дорогам и вот он – последний дом, приютивший и успокоивший жену. А вот и Люба – десять шагов от входа и направо. Её маленькая и неуютная квартира огорожена чёрной железной оградкой, которую надо бы успеть покрасить. Вот только успеть к чему? К лету? Или просто успеть?

Видя её родное, улыбающееся лицо, Семен зачем-то приглаживал взъерошенные от ветра волосы и поправлял куртку, будто стеснялся своего неопрятного вида.

– Ну, здравствуй, Люба. Как ты тут без меня?

Потом они разговаривали. Семён, сажая цветы, подметая спрятанной под скамейкой старой, поломанной метёлкой землю, рассказывал о своей жизни, о том, что происходит в мире, об огромных водопадах, о которых он узнал из журнала “Вокруг Света”, о смелом и умном сыне, которым можно гордиться. А она слушала и улыбалась. И Семён чувствовал, что его слышат, хоть и не верил в загробную жизнь. И религиозный мёд не подслащивал его пресную реальность. Религия, вера и внутреннее чутьё разошлись в его душе тремя разными дорогами.

Уже потом, держа озябшими пальцами крышку термоса с дымящимся чаем, Семён смотрел на пустое место рядом с могилой жены и думал, но думал странно – рвано и путанно. В памяти всплывали какие-то бытовые, но милые и важные истории – вот они с Любой купают маленького Федю в детской пластиковой ванночке. Счастливый отец поддерживает крохотную головку с большим бледным лобиком и удивлёнными живыми глазками. Детский резкий смех, настороженный крик, брызги воды и полные белые груди наклонившейся жены, которая бережно моет маленькие пальчики, дергающиеся ножки.

И вот он уже опирается на старую деревянную раму и видит эти ножки, но уже не ребёнка, а подростка, убегающего к друзьям по пыльной дороге. Лето, деревня, печёное солнце заливает огненным жирным молоком деревенские дома, леса и озёра. Всё такая же стройная и молодая Любочка запирает изнутри дверь. В спасительной земляной прохладе дома они растворяются друг в друге, падая на большую, мягкую, пружинную кровать. И внутри этой прохлады между ними возникает новое горячее солнце – обжигающие прикосновения, яростная и нетерпеливая страсть.

 

Холодными остаются лишь ручки железной кровати, да ведро колодезной воды, в которой плавает одинокая алюминиевая кружка. В тёмной поверхности, как в зеркале отражаются они – счастливые и усталые.

 

От перепада температур картинка распадается на множество фрагментов, и каждый кусочек наполняется своим новым особенным значением.

Семён с удивлением заметил, что его диагноз вообще всему придавал тяжёлый и особенный смысл. Читая книги, он теперь больше понимал героев и злодеев, глубже погружался в описанные миры и видел то, чего не увидит здоровый человек, читая ту же книгу по дороге на работу. Слушая музыку, понимал за каждой нотой, за каждым словом и движением голоса свою удивительную семантику. Ожидание и безысходность – две приправы, которые придали жизни специфический привкус. И надо было жить дальше.

Несколько раз приезжал сын Фёдор. Он привозил деньги, ходил по больницам, разговаривал с лучшими докторами города, но каждый раз, возвращаясь домой, обессилено опускался рядом с отцом на диван и задумчиво разглядывал сложные узоры ковра на полу.

– Пап, врачи говорят, что надежда есть всегда. Главное, не сдаваться. Ты же сильный, ты ведь сам меня этому учил. – Иногда взрослый офицер российской армии не сдерживался и плакал, как мальчишка, успокаиваемый умирающим отцом.

Как ни странно, болезнь будто выжидала чего-то, не нападала, а ходила кругами, яростно щеря острые клыки. А Семёна выматывало ожидание. И каждый раз пульсирующий сигнал, достигающий его сосредоточенного сознания, отзывался волной ужаса – ну вот, вроде началось. Ну только не сейчас! Ну подожди ещё немного.

Он до сих пор помнил, как в своё время кричал от боли его дед, метаясь на промокшей от пота подушке. Испуганным ребёнком он не понимал, почему дедушке больно, но тот ужас и то напряжение запомнил навсегда. Когда деда унесли, Сёма ещё долго смотрел на сжатые и скрученные следы на простыне – в них запечатлелась сила дедовских натруженных несчастных пальцев.

Несправедливо было бы утверждать, что Семён окончательно потерял интерес к жизни, нет, он ходил в гости, шутил, смеялся вместе со всеми, навещал Илью. Он продолжал работать, правда, по укороченному 3-х часовому индивидуальному графику, и наслаждался жизнью. Возможно, он получал от каждой минуты больше удовольствия, чем весь мой дом вместе взятый. Единственное, что раскачивало его душу, была ожидаемая боль – как метроном так-так, так-так – будет – жди, скоро – жди, боль – жди. И сердце стало подстраиваться под этот неровный стук.

Илья говорил, что Семён посадил сердце во время службы в армии. Их кинули затыкать дыры в каком-то военном конфликте. А дальше – обстрелы, ранение, спасение своих пацанов – отбивался с ними почти сутки где-то за пределами нашей большой Родины. А она была тогда равнодушна к своим героям. Спасённый сослуживец, попав во властные структуры, выбил для Семёна однокомнатную квартиру и назвал в честь него сына. А Семён, вернувшись, приучал себя заново спать по ночам.

Как-то Фёдор подарил отцу серую пушистую кошечку, которую Семён назвал Стрелкой – когда она принюхивалась к какому-нибудь новому предмету, то вытягивала свою треугольную острую мордочку и прижимала уши, становясь похожей на маленькую напряжённую стрелу. Семен, приходя с работы, всегда подставлял собранную в полусгиб ладонь, и Стрелка, урча, старательно вворачивала свой носик между пальцев хозяина. Мурлыка здорово развлекала и отвлекала его, требовательно тёрлась пушистым боком, запрыгивала на рабочий стол, когда Семён читал и решительно укладывалась в руки, вытесняя, как ей казалось, бесполезный бумажный предмет.

 

Как-то мы в очередной раз собрались у Ильи и Семён, немного подумав, попросил, в случае чего, приютить Стрелку. Илья было задумался, как бы тактичнее отказать, но Семён смотрел на меня:

– Лёш, ты же с девушкой живёшь? Возьмите, если что, себе пушистого ребёночка. Она не обидит – добрая и любопытная кошка. Любит, когда вот так ладонь складываешь…

Стрелка переехала к нам через месяц после этого разговора. Семёну повезло. Боли не было. Подвело сердце.