Сергей БУРДЫГИН. СЛЕСАРЬ АГАФОНОВ И ЖИВОТНЫЙ МИР. Рассказ

Автор: Сергей БУРДЫГИН | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 79 | Дата: 2016-06-13 | Коментариев: 2

 

Сергей БУРДЫГИН

СЛЕСАРЬ АГАФОНОВ И ЖИВОТНЫЙ МИР

Рассказ

  

1.

Ночью часам к двум – как раз в самый сон, – приехали турки-строители на трёх машинах. В больничную сауну, естественно. Наверное, мыться среди бела дня им было неудобно.

Потом шлагбаум пришлось поднимать для «скорой», доставившей страдальца из какого-то пригородного села.

А ближе к рассвету пришёл дежурный врач и попросил снести из палаты в морг умершего внезапно человека.

Умершего человека мы со слесарем-сантехником Агафоновым помянули больничным спиртом. Закусили котлетами из местного столовского рациона. По больничным меркам котлеты были очень даже ничего.

Впрочем, возможно это впечатление усиливалось спиртом.

Агафонов после жёстокой ссоры с женой уже полгода жил в подсобке и потому был нам, охранникам, желанным помощником в ночных скорбных делах.

– А что, Андрюха, – поинтересовался он провокационно, – турки опять приезжали?

Оставалось только кивнуть. Сейчас на своего конька сядет, из седла не вышибешь.

– Вот за что их главврач привечает? – сантехника стали распалять пролетарский гнев и классовая ненависть. – За то, что они ему коттедж строят?

– Может, и коттедж.

– Может… А спросить бы надо. Сауна-то больничная! И потом – почему турки? Нанял бы таджиков, они дешевле, им и сауны не надо с бабами. Ты когда-нибудь видел таджиков-шабашников с бабами? То-то. Экономные они, зря деньги не тратят. А эти…

Где-то в глубине души Агафонова жил национализм.

Помянули ещё.

– Странное дело вчера вышло, – продолжил разговор Агафонов, – кот мой Фомка, ты же знаешь, он матёрый такой, бойцовский, со всеми тутошними собаками перецапался. А вчера вечером подошёл к больничному Шарику, постояли они напротив друг друга, и – ничего. Шарик к столовой поплёлся, и Фомка мой – за ним. Будто сто лет дружили. Замирились, что ли? С чего бы?

Когда Агафонов чему-то искренне удивлялся, он слегка выпучивал глаза и наклонял голову набок, совсем, как попугай Кеша из приёмной главврача Сергея Николаевича.

– Зверьё, и то мирится, – не удержался я от назиданий, – а ты со своей Полиной Марковной никак не съедешься. Не надоело в подсобке-то мыкаться?

– Надоело, – скорбно признался сантехник, – но она, Полина Марковна, – женщина лёгкого образа жизни. Мужиков водит. Так нельзя.

Сам Агафонов периодически вызывал ночами по телефону девушек смутного поведения и проводил с ними время в пустых больничных палатах.

 – И потом, – подытожил он весьма убеждённо, – в моём возрасте свобода уже важнее инстинктов. Как его хоть звали-то?

– Кого?

– Ну, усопшего из седьмой палаты. Которого мы сегодня…

– Кто его знает…

– Родственники придут, скажут. Опять же нам выносить.

– Нет, я в девять утра меняюсь. Мишка Хромой придёт, с ним и выносите.

Именно минуты утренней смены я любил особенно. Начинаешь неторопливо переодеваться, причёсываться, складывать в сумку-баул банки из-под домашней снеди. А сменщик, наоборот, – обустраивается, прикидывает, что да как пойдёт, и пойдёт ли.

 У него ведь целые сутки впереди, и ещё неизвестно какие. А тут – всё уже позади. И ночь, и турки с сауной, и скукотища по всем телеканалам.

Не то, чтобы работа охранника в городской больнице (да сторожа, считай) была в тягость, – кому тут на что зариться? – но сутки в будке у шлагбаума, пусть даже с ветхим телевизором на столе, – скука неимоверная. Тут даже Агафонову позавидуешь, у того свобода передвижения почти безграничная – «ушёл на рынок за вентилями», и всё.

В больнице – хоть потоп, «вентиля» важнее.

 Впрочем, в город слесарь выбирался нечасто, говорил, что ему и медицинской территории вполне хватает. А чего её не хватать-то? В столовой накормят, в процедурной спирту нальют.

В общем, в больнице для слесаря Агафонова существовал как бы коммунизм, построенный для него в отдельно взятом медучреждении.

Мы в последний раз помянули, и он ушёл, забрав остатки спирта, нисколько не смутившись.

Образ его жизни был прост.

 

2.

Уже почти с месяц в больнице нашей томился Гараня – человек с туманным, судя по наколкам на руках, тюремным, прошлым и коммерческим настоящим. Сначала около его палаты (одноместной, разумеется) круглые сутки дежурили угрюмые и крепкие молодые люди, но на днях, видимо, ситуация в коммерческом мире для Гарани счастливо изменилась, и охрана отбыла восвояси, оставив хозяина на наше попечение.

Я как раз дежурил, когда в сторожку зашёл плотный молодой человек и веско спросил:

– Ты кто?

– Рентгенолог, – весело ответил я, потому что на форменной моей рубашке было крупно написано слово «охрана».

Плотный юмор не оценил и угрюмо продолжил:

– Ты по жизни кто? Главный тут в охране?

– А я тут один.

– Один – это плохо.

Он брезгливо окинул взглядом нашу сторожку и спросил уже мягче:

– Получаешь сколько?

Такие вопросы всегда меня настораживают, поэтому я ответил туманно:

– Хватает…

– Оно и видно. Короче, друган у нас там, в пятой палате, знаешь?

– Гараня что ли?

Плотный поморщился:

– Кому Гараня, а кому Гаранян Степан Суренович. Усёк?

Как он без мата разговаривал, было непонятно.

– Вон там окно его палаты, видишь?

Собеседник мой ткнул пухлым пальцем на второй этаж.

Впрочем, я и без этого перста указующего знал, где этот Гараня лежит. Оперировали его сложно, удалили голосовые связки, после чего Степан Суренович на ноги встал быстро, вот только говорить звучно уже не мог. Приделали ему к горлу какой-то хитроумный аппарат, который позволил общаться с окружающим миром, шипя, но понятно.

Правда, шипеть с соседями по больничному коридору он почему-то стеснялся или считал ниже своего достоинства. Поэтому по ночам, когда больничный корпус уже закрывался, он, видимо, с помощью дежурных медсестёр, выбирался на улицу и просто бродил по густому больничному саду. Иногда во время этих прогулок он натыкался на Агафоныча, иногда на кого-нибудь из нас. Тут диалогов никто не чурался.

– Пойдёшь ко мне? – интересовался он периодически не только у каждого из охранников, но и у Агафоныча.

Все, кроме слесаря, отказывались, в бандюганы лезть не хотелось.

Впрочем, и Агафоныч, похмелившись утром, задами пробирался в будку и просил спрятать:

– Не хочу я к этому шепелявому. Зарежет ещё.

Слесаря прятали, иногда даже за спирт, но Гараня никогда его не искал и о ночном согласии на работу не упоминал. Правда, через некоторое время звал к себе снова.

Так вот, плотный объяснил мне, как мог, что за окном на втором этаже мы со сменщиками должны присматривать особо, за что будем вознаграждаться по утрам в конце каждой смены. Лично мне был предложен довольно щедрый аванс, который я взять не отказался.

Уходя, визитёр мой утробно хохотнул:

– Ну, бывай… гинеколог…

Значит, чувство юмора у него всё-таки было.

И вот этот самый Степан Суренович Гаранян неожиданно подружился не только с периодически предававшим его слесарем Агафоновым, но и с агафоновским котом Фомкой, а также с больничным Шариком – созданием, откровенно скажу, не очень доверчивым. Во время ночных прогулок упомянутые животные слесаря с коммерсантом неизменно сопровождали, за что удостаивались вкусных угощений из столовских остатков и щедрых передач, которые ежедневно доставлялись соратниками шипящему пациенту.

 – Животный мир, – заявил однажды во время одной такой прогулки Агафонов, – он гораздо душевнее человеческого. Они-то знают, зачем живут, не то, что мы…

– Это они знают? – удивился коммерсант. – Да они живут просто. Вон камень лежит, он тоже просто лежит. И неизвестно нам, для чего. Но Бог его создал…

– Собак вон и кошек, например, – убеждённо возразил слесарь, – Господь создал для доброты.

– Это как?

– Ну как… Погладишь такую живность, и зло в душе проходит. Непонятно, что ли?

Случалось, Агафонов был философичен.

 

3.

– Сидишь? – ввалился однажды он ко мне в каморку Агафонов. – И не знаешь ничего. К нам сейчас бедуины приедут. Врачи индийские. Опыт перенимать.

– Бедуины – они в Африке, – поправил я его осторожно.

– А Индия где? – удивился слесарь. – Хотя разницы никакой…

Врачи из Дели действительно появились у нас как раз перед обедом. Заранее, наверное, подгадали. Четверо бородатых, худеньких и узнаваемо смуглых эскулапов побродили по нашим палатам, посетили операционную и кабинет физлечения, после чего их отвели в столовую, где уже были заранее накрыты столы, и следов больничного обеда не осталось вовсе. Сергей Николаевич по такому случаю отозвал меня с поста:

– Будешь присутствовать. Мало ли кого сюда занесет. Больные у нас разные, и в тихий час шатаются везде.

– А шлагбаум кто открывать будет?

– Агафонова посади. Если он трезвый, конечно.

Для шлагбаума состояние слесаря было еще подходящим, так что я с легким сердцем отправился в столовую.

Застолье шло чередом, как говорится, обычным. Сначала Сергей Николаевич неожиданно гладко произнес тост за российско-индийскую дружбу, не к месту, правда, упомянув Киплинга. Хорошо, хоть про Маугли умолчал. Но гостям понравились, один из них, наверное, самый главный, на не совсем русском языке сказал, что город наш ему понравился и больница тоже, а в особенности – попугай Кеша. Тут напряжение за столом растаяло, пошли негромкие, но оживленные разговоры на разные темы, а уж когда главная наша повариха тетя Катя вынесла огромное расписное блюдо с пельменями, индийцы и вовсе рассыпались в комплиментах. Я сидел в уголке зала, за небольшим клеёнчатым столом, куда обычно ставили стаканы с добавкой компота. Сюда же тетя Катя заботливо поднесла отдельную тарелочку и мне, а также чайную чашечку, выставляя которую она негромко предупредила:

– Там, Андрей, не чай вовсе. Так что ты осторожнее. Не сидеть же тебе насухую-то, ты ж цыган этих охранять не нанимался.

– Индийцы это, – поправил я её без особого энтузиазма, – очень умная и древняя нация.

– А я читала, что все наши цыгане как раз оттуда. И похожи. А этих одень в тряпье, весь их ум и пропадёт…

И тут бабахнуло.

Я выскочил в коридор. Там, действительно, клубился белый густой пар и влажно пахло мокрой побелкой. Вот тебе и дружба народов.

Индийцы, на удивление, под стол разом не полезли, а просто уставились на Сергея Николаевича. Тот, в свою очередь, предоставил их успокаивать заместителю Павлу Павловичу (вот этот действительно испугался, даже вспотел), а сам энергичным шагом пошагал ко мне:

– Дверь в столовую закрой. А то подумают, что у нас тут теракт какой-нибудь.

– А что ж это?

– Да труба там отопительная. Задвижку там выбивает. Сто раз Агафонову говорил заменить… И-эх… Будет мне сегодня удаление аппендикса в минздраве…

Двое индийцев просочились-таки в коридор за наши спины и оживленно обсуждали произошедшее. Потом один из них, тот самый главный, который произносил тост за попугая Кешу, осторожно что-то начал говорить про службу спасения и эвакуацию больных.

– Будет тебе и МЧС, и эвакуация, – успокоил его главврач, – вот придёт Агафонов, если он трезвый ещё, и всё будет.

Слесаря действительно, нашли быстро. Это мы из-за пара не увидели, но поняли по глухим ударам со стороны трубы и довольно образному мату, который вскоре стал раздаваться одновременно с ударами.

Через несколько минут пар развеялся. Индийцы заговорили ещё оживлённее, уже не пытаясь вставлять русские слова. Картина перед нами развернулась действительно впечатляющая.

Около злополучной заслонки в луже парящей ещё воды стоял мокрый слесарь Агафонов с огромной кувалдой в руке.

– Вот, – просто констатировал он, – закрыл её на хрен. Ничего сложного. Индийствуйте, как говорится, дальше. Враг не пройдёт.

Гости зааплодировали.

Их препроводили обратно в пункт питания.

– Не знаю, уволить вас или премировать, – сказал Сергей Николаевич слесарю.

Тот неожиданно повернулся ко мне и с некоторыми паузами попросил, словно я был переводчиком с агафоновского языка на главврачебный:

– Скажи ты ему, что мне теперь нужно. Внештатная ведь ситуация.

– Ну да, – мрачно согласился Сергей Николаевич, – скажи ещё – природный катаклизм. Индийцам-то что объяснить? У них и зимы, наверное, нет, они и про отопительные системы, небось, ничего не знают.

И тут у Агафонова проснулось чувство юмора. Только теперь я понял, что употребить он успел на шлагбауме уже достаточно.

– А вы скажите им, что тут слон проходил. Хоботом задел. У них там это – дело ежедневное…