Валентин ОСИПОВ. ЖИЗНЬ И ПОХОРОНЫ БОМЖА ПО ИМЕНИ АРСЕНАЛИЙ. Рассказ из 12-ти сказов

Автор: Валентин ОСИПОВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 45 | Дата: 2016-06-13 | Коментариев: 0

 

Валентин ОСИПОВ

ЖИЗНЬ И ПОХОРОНЫ БОМЖА ПО ИМЕНИ АРСЕНАЛИЙ

Рассказ из 12-ти сказов

 

Он был бомжем с именем-кличкой Арсеналий; может, от Арсения? Однако же, соотечественник – так не буду презирать. Я познакомился с ним на нашем окраинном кладбище, у ворот, у которых он сиживал, выпрашивая подачки. Впрочем, по-правде сказать, не особенно-то и выпрашивал, скорее, выглядывал их своими хоть страшненькими из-за набрякших мешков под глазами, но всё еще выразительными, слегка навыкате большими голубыми, опушенными такими густыми чёрными ресницами, что казались чёрным инеем.

Нелегко проходило наше сознакамливание с ним и его братией. То не подступись по пьяни или дремучему похмелью. То – на кой я им, если чего-то там не поделили меж собой или с горожанами.

 

Удивления

Раньше он прозябал рядом с родным домом, в разорённом подвале, который бомжи нахально превратили в свою берлогу.

Однажды Арсеналий взял да крепко подивил свою братию по этому подполью, всегда вонючему, сырому и всего с одним тусклым и к тому же зарешёченным окном. Это он пригласил её, братию, «обмыть» на «лоне природы» (пока был «тверёз» – умел выражаться-то!) своё «откомандирование на кладбище» (ишь ты, как сказанул!). Они аж обмерли. Так он их всех завлёк на берег загаженного прудика, иной-то «природы» поблизости не было, а хотелось «посидеть на свежем воздухе» (да-да, умел выражаться).

– Глянь-ка, стрекозка-а! – обрадованно просипел Арсеналий. – А там, на кладбище, говорят, их и не сосчитать...

 

Услышал бы спонсор

Арсеналия его братия по бомжеванию на кладбище порой, ей-же-ей, стеснялась. Это если кто-то из них нарывался на мордобой или от иного действа оказывался в ядовитой или слезливой обиде, так Арсеналий подползал и изрекал хотя совсем непонятное, зато возвышенно торжественное:

– Нет, мы не на дне! Мы под небом!

И заканчивал свои восклицания хорошо вызубренным:

– Человек, пымашь (понимаешь, значит), это звучит гордо!

И любовался собой, гордясь своей памятью. Вот сколько прошло времени, а всё помнил, как кидал эту величавую реплику у своего подъезда – своим! – зрителям, когда он – да, он – готовился после школы поступить в театральное училище и репетировал среди старушек и тётенек с детскими колясками.

Он уверовал в то, что, если не забудет эту реплику, так быть тому дню, когда всё-таки будет призван служить прекрасному.

Вот бы только поскорее услышал эту реплику в его исполнении какой-нибудь спонсор, чтобы дать денежек на фрак с бабочкой.

 

Страничка из книги акафистов

Никто и не заметил, что Арсеналий отсутствовал всю ночь.

Заметили, когда он появился утром с листком бумаги в дробненько дрожащей руке и всё порывался прочитать, пока все его кореша-бомжатники ещё рядом были, а не расползлись кто куда по своим потребностям.

– Чего мычишь, блин? – Спросил Колян, тот, который происходил из студентов, если доверять его пышным повестям про студенток.

– Прочти. У меня глаза защурились.

– Чего это?

– Я вчера заночевал в сторожке у той сторожихи в нашем храме… Она стала мне читать. Смотрит на меня и всё плачет, плачет… Меня прошибло… Она, когда вышла, я этот листок из книжки вырвал… И вот… Читай… Читай! Не тяни.

Стал Колян читать. Сперва коряво и по слогам, а потом разошелся на плавность – так никто не отполз: затянуло; изливалось таинственной музыкой.

– О Пресвятая Дево, Всеблагаго Сына Мати Всебла­гая, града и святаго храма сего Покровительнице, всех сущих во гресех, скорбех, бедах и болезнех верная Предстательнице и Заступнице! И умоли Сына Твоего и Бога нашего, да и всем нам, с верою и умилением поклоня­ющимся пред цельбоносным образом Твоим, даровать нечаянную по коегождо потребе радость: греш­ником, погрязшим во глубине зол и страстей, вседейственное вразумление, покаяние и спасение; сущим в скорбех и печалех – утешение; обрета­ющимся в бедах и озлоблениих совершенное сих избытие; малодушным и ненадежным на­дежду и терпение; в радости и изобилии живу­щим – непрестанное Благодателю Богу благода­рение...

– Чего молчите?! – рявкнул Арсеналий, когда Колян закончил. – Про нас это, про меня тоже…

И при этих словах он выпрямился во весь рост и стал провозглашать пусть и хрипло, с запинками, но совсем не хуже, чем всё то, что приходилось им выслушивать при погребениях:

– Вот бы только кто объяснил мне, вам: «Откуда мы, малодушные и ненадежные, берёмся и зарождаемся? Кто нас выпихивает жить во глубину зол?». Нас бы зачислили в человеки... Кто б мне хоть один раз сёдни улыбнулся... Кто б меня в театр сводил?..

Но никто в ответ ни звука...

 

Кому подарить?

Он, когда узнал, что до Нового года осталось всего ничего, суетливо заелозил и стал сам не свой от прилипшей к нему мысли:

– Чего бы подарить… Чего бы найти для подарка… Где украсть?

Он одного только не знал: кому будет дарить.

 

Оратор

Арсеналия после знакомства у церковной сторожихи с просветляющей книгой стало время от времени крепко тянуть взывать жить по справедливости тех, с кем делил «кров и хлеб наш насущный», как это он ещё все-таки успевал возвышенно выражаться между первым и вторым заходом для «принятия на грудь».

Но его к третьему «заходу» уже никто и не слушал. Они уже отвыкли слушать друг друга просто так...

Тогда он выкарабкивался за кладбищенскую ограду – к автобусной остановке. Но приезжему люду казалось, что он по своим речам псих невменяемый, и потому шарахались от него.

Как же обидно было так жить.

 

«Разбогатеть бы…»

– Разбогатеть бы… – пробормотал Арсеналий в тот неуютный по непрекращающемуся дождю день.

– А чё будет? – кто-то всё-таки откликнулся.

– Скрыпку куплю.

– Чего-о?… На кой она тебе… Ты ж не пиликаешь… И не научишься – пальцев у тебя с прошлых морозов не хватает на руке-то.

– Топчан ты… Мозгами шевелить надо… Я ж не играть. Нехай люди видят, что я не валенок… Надо, и всё тут! Чего не понятно?! Скрыпка ведь…

 

Скрыпка

Он все-таки обзавелся скрипкой: украл её у цыганёнка и старался не расставаться с ней, футляр спеленал тёплой тряпкой и стал чутко спать, а то, гляди, кто позарится, чтоб опохмелиться.

Играть, ясное дело, и не учился, да и редко когда доставал «струмент» на прилюдный погляд. Ежели это случалось, так только тогда, когда ему уж очень шибко хотелось её ласкового прикосновения к щеке. Ещё он удивлял свою братию тем, что, когда выходил на работу-промысел, – собирать денежку на бутылочку, – то решительно отказывался выкладывать перед собой её с разверстым для подаяний футляром. А ведь как можно было пожалобить прохожих: тыкать беспалую руку – я-де из очутившихся в беде музыкантов.

 

В порыве чувств

Арсеналий подошёл к покупательнице кладбищенских цветов – обдал её смрадом и невнятным мутным взглядом, потом смачно плюнул на её очень красивую шубу: ни с того, ни с сего.

Подскочивший её шофёр повалил хулигана ударом ноги, не марать же руки; а опозоренная оплевица всё ещё растерянная, только и спросила:

– За что?

– С тоски…

Обозлилась:

– С тоски? С пьяни! Эх, ты мразь, дурак, пропойца!

– Не-е… С тоски. Стих вспомнить не могу. Конец мне…

– Встань… И возьми-ка мой платочек – вытри, – услышал он. – Мне противно прикасаться.

– Не-е..

– Возьми денежку – раз с тоски.

– А пошла-а ты! Стих забыл…

 

Покаяния

Увидели все и с сочувствием, и с удивлением, что за ихним Арсеналием пришла какая-то женщина, да хорошо одетая и справная на лицо и повадки, и, не брезгуя его одёжками, заплёванной бородкой и вонью, обхватила, чтоб не шибко артачился, и увела.

Однако всего-то через неделю он приковылял обратно. Удивил. Лысый стал: «под ноль бритый» – что на исполосованную шрамиками черепушку, что на тощий подбородок. Когда прижали, стал рассказывать:

– Сеструха то была. И как нашла... За мамашкой, сказала, пригляд нужён: в магазин, в аптеку... краны содержать... пылесос... мусор вынести... Я, говорит, работаю. А бар-то в шкапе – на ключ! Мне открыт только холодырь с кефиром и морсом... А?

Замолк, потом произнёс с чистосердечным признанием:

– Где уж мне это… это самое: за квартирой ухаживать. Вот и сбежал... Чего она с мамашкой всё стыдят, стыдят. Пусть мамашка простит… Ей без меня будет спокойнее… Сеструха-то, видать, богата-а-я. Официантка в ресторухе. Пусть наймёт прислугу...

 

Ночные кошмары

Как-то раз он стал припоминать мне своё житье («житуху») на прежнем месте – до кладбища. И вот, что я усвоил.

... Через выбитое окно порывами шершавого ветра вбрасывался сквозь решетку – будто пригоршнями – к ним в ихнюю бомжатную берлогу жесткий снег.

И вдруг уж давно оскопленная бомжеством память Арсеналия взяла да и исторгла из далёкого детства сказочные слова:

– Снежинки… Снежинки летели… Снежинки кружат-кружат от радости, что могут летать... Бедные снежинки летят к ночному обжигающему фонарю умирать… Летят... Умирать…

Он вспомнил для меня, что утром, по ржавому похмельному страданию, недавно приблудшая бомжиха, из начинающих, а потому пока ещё страсть как злая на жизнь, стала потешаться над ним:

– Гля, гля: Арсен-то отрыгивался вчера ночью как будто профессор: снежинки… нежинки…

 

Мечта

Мерзко стало Арсеналию проживать в том подвале: тепло, но от каждого подобранного на трамвайной остановке протухшего сигаретного окурка «дыхалка» хрипит и выкашливается какими-то густыми и липкими кляксами, и веет густо прокисшей вонью из каждой гниющей половицы, как осенью от тряпочных закруток на ногах, и стены склизки, как огрызки сосисок на помойке у едальни для старичья-пенсионеров.

Говорили, что на загородном кладбище хорошо жить... Небо тихое... Посетитель – народ благочестивый: подаёт... Деревья с трепещущими под тихим от солнышка ветерком листочками радуют не только покойников... Музыка – духовая: медные трубы слёзным трауром исходят, и огромный барабан мерно отбивает время прощания... Звонница зовёт не забывать о вечном... Кой-какие памятники как из музея, так здесь бесплатно...

 Не знал Арсений, что не гнилые окурки ему «дыхалку» кромсают, а нажитая в бомжестве безнадежная хворь.

 

 Похороны

 Не спасло Арсеналия кладбище. Он не искал здесь смерти – её воочью для него притащила старая хвороба: таки взяла своё.

 Хоронили его те, кто задолжал ему свои благодарствия за сочувствие и доброту. Сколько он здесь на кладбище прожил, а никого не обижал и совсем не по принуждению делился последним куском хлеба или шматом колбасы, а уж бутылкою само собой, если, конечно, милостыня успевала набрякивать от сердобольных.

Пожаловал постоять у разверстой могилы даже один новобранец по кличке Олигарх (он прославился тем, что за жменю полтинников и рубликов мог уступить на ночь любому бомжу свой ещё не очень старый спальный мешок, а ещё чуждым у братии своим присловьем: «Рублишко есть – и умишко есть, а если два рубля – то и два ума»). А из посторонних пришли душевная церковная сторожиха, да семинарист-практикант, по добровольному велению решивший прочитать заупокойную молитву.

Потом сползлись воедино все желающие и распили приобретённую у рабочих по памятникам четверть плодово-ягодного самопала, а затем для полноты чувств добавили из церковной лавки и сладенького кагора, он был поднесён на свои кровные Олигархом.

И догадались на этих поминках пить не молча, а провозглашать Арсеналию вечного упокоения на том свете, как это красиво выразился семинарист. И ещё запомнилось им выражение церковной сторожихи: «Жизнь надокучила, а к смерти не привыкнешь». Стоит заметить, что с этих похорон им стало стыдно употреблять такое развеселое слово «жмурик».