Александр СНЕГИРЁВ. ПИСАТЕЛЬ В ДЕРЕВНЕ 150 ЛЕТ СПУСТЯ. Яснополянские встречи

Автор: Александр СНЕГИРЁВ | Дата: 2014-10-14 | Просмотров: 227 | Коментариев: 0

Александр СНЕГИРЁВ

ПИСАТЕЛЬ В ДЕРЕВНЕ 150 ЛЕТ СПУСТЯ

 

Сегодня мы отталкиваемся от записи Толстого «Нынче поутру около часа диктовал Тане, хорошо, спокойно, без волнения, а без волнения наше писательское дело нейдёт».   Слова эти написаны 150 лет тому назад.

Все мы оцениваем ту или иную ситуацию через призму собственных представлений и опыта, примеряем себя на место другого. Вот и я попробую.

Я, как и Толстой, писатель, у меня тоже есть, пускай  покороче, но борода, и живу я тоже в деревне, расположенной, правда, существенно ближе к Москве.

Жизнь писателя в деревне 150 лет назад и теперь имеет ряд сходств и различий. Есть поверхностные, а есть весьма фундаментальные. Например, утро. Когда живёшь в деревне, распорядок меняется, очень быстро входишь в резонанс с природой и начинаешь просыпаться рано. Я пишу с утра на свежую голову, а не ночью с кофе и сигаретами. Далее, однако, между мной и Толстым начинаются различия. У меня тоже есть своя Таня, но попробуй ей подиктуй. Лучше даже не пытаться. Вообще, меня окружают женщины, которым особо не подиктуешь. Может быть, дело во мне, а может, мир изменился и писатель сегодня является художником ещё более обособленным, чем раньше. Литература – творчество индивидуальное, наверное, потому она так и процветает в России. Командные виды искусства требуют финансирования, слаженности, системы, а эти сферы у нас, хоть и с исключениями, но хромают, зато, когда отвечаешь сам за себя, то вполне можно решить весьма существенные художественные задачи.

Толстой много думал и писал о земле. Известна его неудача с разведением японских поросят, но доход ему обеспечивала земля, продукты земледелия и животноводства. Что я, как житель деревни, могу сказать о земле сегодня. Возможно, продовольственные санкции и подвинут ситуацию с нашим сельским хозяйством, но пока земля у нас служит для совершенно других целей – земля застраивается.  Толстой писал, как земледелец девятнадцатого века, я пишу, как индивидуальный строитель века двадцать первого. Толстой писал широко, как устроено русское поле, я пишу компактно, как устроен современный загородный дом, рассчитанный на рациональное потребление электроэнергии, небольшие затраты на отопление и уборку.

Когда мне прислали письмо с приглашением участвовать в яснополянских чтениях, я чинил канализацию. То есть самым натуральным образом промывал шланги и ставил хомуты. Толстой любил косить зерновые и тачать сапоги, я кошу газон и чиню канализацию. Вы скажете, писатель измельчал, не соглашусь, дело не в размере, а в принципе. А принцип прежний – совершенно не связанное с литературой занятие, нечто очень простое и естественное, необходимо писателю, чтобы не превращаться в книжного червя, не терять контакт с биением жизни.

Известно, что Толстого волновал вопрос взаимоотношений с народом. Он не мог разобраться в своих чувствах к народу, любил народ и злился на него, но главное – он не отделял себя от народа. Тем не менее у Толстого часто встаёт вопрос разговора с народом. Как говорить с мужиком, о чём, приноравливаться ли к простой речи или нет, как себя вести, чтобы не выглядеть в глазах мужика глупо?

Начну с того, что мне за более чем десять лет деревенской жизни простой русский мужик попался лишь один – наш сосед, хозяин громадного четырёхэтажного дома и магазина, все остальные кто угодно, только не русские. С моей внешностью я могу себе позволить набросать национальную картину моей деревни и не прослыть нацистом. Начнём с земледельцев – все работы на земле выполняют таджики или узбеки. Белорусы ставят срубы, украинцы работают с кирпичной кладкой и бетоном, молдаване занимаются маляркой. Я опять скатился к стройке, но таковы реалии моей деревни. Так вот, все эти люди, хоть и не совсем русские мужики, но именно они составляют сегодняшний, известный мне, народ. Любопытно отметить, что территория оказывает на них влияние, например, соседский сторож-таджик поздравляет меня со всеми церковными праздниками. И вот с этими простыми нерусскими будущими русскими мужиками я каждый день разговариваю. Раньше говорил всем “вы”, потом понял – глупость. Первым стал тыкать таджикам, а потом всем остальным и дело пошло, меня стали понимать и перестали халтурить.

Общение с рабочими даёт интересный результат. Чтобы меня понимали, я вынужден делать собственную речь простой, логической и понятной. Говорить ясно, коротко и по делу. Общение с работягами – неплохая школа для писателя.

Сам по себе процесс стройки тоже помогает в литературе. Ведь, если сравнивать грубо, то замысел книги сродни проекту дома, сюжет и композиция – это фундамент и конструкция, а язык выполняет функции декора. Разумеется, как и в строительстве, так и в литературе, декор часто решает конструктивные задачи, а опоры крыши вполне могут сойти за украшение, но всё-таки я именно так разбираю для себя структуру любого текста. Текст для меня, будь то рассказ или роман, – это дом и он должен быть пропорционален, логичен, полезен и красив.

Увлёкшись всеми этими размышлениями, я не сразу заметил смысл, с которым в толстовской фразе про утреннюю диктовку употреблено слово “волнение”. А когда заметил, то понял – в то утро вдохновение Толстого оставило, но он продолжал работать. И я подумал, что волнение в писательском деле можно сравнить с тракторным мотором. Едешь на тракторе по бездорожью, и мотор-волнение тебя тащит. Колея, грязь, но волнение вытягивает, потому что вдохновение и страсть всегда тянут за собой, и хороший писатель только и делает, что слушается их и направляется за ними следом. Но бывает, что волнение-мотор глохнет и писательский трактор вязнет. Тогда надо вылезать, цеплять лебёдку к ближайшему дереву и вытягивать трактор силой воли и ума. Так и тащишь свою машину из трясины до тех пор, пока мотор-волнение снова не заведётся, колёса не закрутятся и вот уже ты снова прёшь через бурелом, испытывая совершенное счастье.