Владимир КЛЕВЦОВ. РАССКАЗЫ: "Зимние дороги", "Мать и сын"

Автор: Владимир КЛЕВЦОВ | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 109 | Дата: 2016-05-10 | Коментариев: 0

                                   

Владимир КЛЕВЦОВ

РАССКАЗЫ

               

                                          Зимние дороги

 

Ехать они решились не сразу, хотя ждали и готовились к поездке давно. Двоюродный дядя Сани Трепова пригласил их к себе на выходные. Но накануне появился из Себежа следователь, взял подписку о невыезде и предупредил:

– Если смоетесь, тогда точно в тюрягу посажу, мало не покажется.

Дело на них завели за драку в общежитии. Местная шпана собирала со студентов дань, обирала первокурсников, пока не напоролась на них, старших. Постучали в дверь комнаты. Открыл Володька, Генка стоял сбоку с кочергой и первого, кто вошёл, приложил железякой по голове. Вслед за выпавшим шпанёнком вырвались в тесный коридор. Били местных молча, с остервенением, научившись этому ещё в детдоме. Потом выяснилось, что ударом кочерги сломали шпанёнку нос и рассекли лоб…

– А если узнают, что мы уезжали, – сомневался Володька.

– Кто узнает-то? Следователь? У него, между прочим, тоже выходные, – отвечал Саня, которому очень хотелось навестить дядю.

– Участковый, к примеру.

– Да мало ли где мы были. В кино пошли, на танцы. Да хоть два дня, да наши. Неизвестно, что потом будет. А дядя уже ждёт.

– Давайте, пацаны, так решим. В дороге не то чтобы говорить – думать об этом не станем. Саня прав: хоть два дня, да наши. – Они бодрились друг перед другом, но у всех троих такая тоска была на душе, словно душу резали на полоски и вязали в узлы.

Помешать могли и крепкие, под тридцать градусов, морозы, а зимней одежды, кроме шапок-ушанок, у них, выпускников детского дома, а теперь студентов ветеринарного техникума, не было. Но не отменять же из-за этого поездку!

Дорога была дальней. Сначала им надо было добежать три километра до железнодорожного вокзала. Окна общежития плотно затянуло снежными узорами и лапами. С вечера они поочередно дышали на стекло и, надышав быстро затягивающуюся ямку, выглядывали на улицу. Но и там было то же самое, что и на окне, – укутанные густым инеем, как узорами, деревья, и висел между деревьями морозный туман.

Проснулись они рано, надели куртки, легкие ботинки на тонкой кожаной подошве, сунули руки в карманы и в семь утра, за час до отхода поезда, рванули на станцию.

Они неслись по безлюдной улице, зажмуривая слезившиеся глаза, и только свист подметок на лету нарушал утреннее безмолвие. Бег в темноте по раскатанной дороге был похож на прыжок, где, чем дальше летишь, тем сильнее захватывает дух. Дух захватывало от холода. Он уже просунулся в ботинки, пробился под куртки, колол и жёг невидимыми иглами онемевшие щёки и нос, и они сами себе казались уже стеклянными, боясь поскользнуться, упасть и рассыпаться на куски.

Наконец за поворотом заблестели огни вокзала, и первым, оттянув дверь, внутрь ворвался Генка, за ним Володька, а последним замешкавшийся Саня. Здесь уже было тепло. Встав у печки, они выгребли негнущимися пальцами мелочь на билеты. А когда пришёл поезд и сначала осветились рельсы, а потом взвихрилась и опала на перроне снежная пыль и они забрались в вагон, стало совсем жарко. Только глубоко внутри холод ещё закоченело держался, выходя наружу толчками, сотрясая тело дрожью.

Они никогда не интересовались природой, всеми этими цветочками и берёзками. Но вот взошло солнце… Оно посветило раскаленным шаром, спряталось в тучи, и всё небо сразу же окрасилось в какой-то пульсирующий, мрачно-багровый цвет, словно отблески костра на сводах пещеры. Поезд разогнался, через оттаявший верх окна было видно, как быстро мелькают заснеженные верхушки елей и сосен. Иногда лес отступал, поезд вырывался на равнину, и частый перестук колес далеко и весело гремел в окрестных полях. Они сидели притихшие, ошеломленные, представляя, каким маленьким, затерянным в полях должен был казаться поезд под огромным, полыхающим небом.

– Тучи к теплу, пацаны, – сказал Генка. – Прошли морозы.

В Новосокольниках надо было делать пересадку и четыре часа ждать следующего поезда. Тучи сделали своё дело – в воздухе заметно потеплело. Эти четыре часа они гуляли по городу, поглядывали по сторонам, готовые в незнакомом месте дать отпор всякому, кто их заденет. Печи, густо дымившие с утра, протопились. Только кое-где ещё крутились над трубами дымки, и каждая такая труба была похожа на стоявшего на корабельном мостике коренастого и краснолицего моряка с вьющимися на ветру ленточками бескозырки.

Потом снова была дорога, и снова поезд шёл лесами и равниной. На одном разъезде долго стояли, ожидая встречного поезда, когда повалил мягкий снег. Сразу потемнело, в вагоне зажгли свет, в отпотевшем окошке отразились лампочки и, отражаясь, зависли где-то снаружи. На другом переезде опять ждали встречного. Здесь уже дул ветер, крыша маленькой станции дымилась снегом. Дежурный, выйдя на перрон, с опаской поглядывал на крышу, словно та, нелепо размахивая снежными крыльями, могла улететь, оставив его наедине с непогодой.

В Бежаницы приехали к вечеру. В сумерках снег повалил гуще, начиналась вьюга, и было непонятно, то ли небо спустилось на землю, то ли земля поднялась к небесам. Поезд отправился дальше, какое-то время ещё горели огни последнего вагона, разносился стук колес, но всё накрыла снежная круговерть. Они остались стоять на перроне. Вдруг показалось, что никакого письма от дяди не было, никто их не ждет, приехали они напрасно, а в техникуме их уже ищут участковый и себежский следователь, который, потирая довольно руки, говорит: «Посажу, ой посажу, мало не будет».

– Ты адрес-то помнишь? – с надеждой спросил Генка.

– А то как же, – бодрился Саня. – Я в позапрошлом году у него гостил. Сейчас, наверное, банька затоплена и стол накрыт.

Они пошли по безлюдной улице. Вьюга не унималась, и казалось, прикрываясь снегопадом, она тайно переставляет с места на место дома, путает улицы и им уже никогда не добраться до дяди. Но, даже найдя его дом, они не зашли сразу, постояли, отворачиваясь от ветра, покурили.

Дядя встретил их хорошо, как дорогих гостей, которые много лет скитались неизвестно где и только теперь вернулись.

– Сначала в баню сходим, а потом закусим. – И указал рукой на открытую дверь, где стоял накрытый стол. А они, не привыкшие к такому вниманию, обрадованные и взволнованные, лишь растерянно улыбались.

Баня стояла в глубине сада. Дядя повел их по заметенной тропинке, проваливаясь в снег, держа в руке зажженный фонарь. Свет фонаря мелькал по сугробам, и сугробы то взлетали, как качели, теряясь в черной пустоте неба, то устремлялись под ноги. И баня была протоплена. Когда они подошли ближе, увидели через оконце мерцающие угли каменки.

Следующий день был ещё удивительнее. Дядя, работавший таксистом, катал их вместе с пассажирами по всему району. Им даже не надо было держаться настороже, готовясь дать отпор, потому что в каждой деревне у дяди жили друзья и приятели, которым он их представлял:

– Знакомьтесь, мой племянник Саня, студент техникума. А это его однокурсники.

Потом они обедали дома, ходили в кино, а вечером дядя опять завел машину и отвез их на вокзал к поезду.

Воскресенье и всё хорошее с ним закончилось, впереди ждали общага и следователь. Они ещё оттягивали этот момент и, как ни тяжело было на душе, как ни завязывалась она в узлы, успокаивали себя, что впереди целая бессонная ночь в общем вагоне, пересадка в Новосокольниках и те три километра, что надо будет пройти от вокзала до общежития. А зимние дороги такие длинные, что о возвращении пока можно не думать.

И лишь через месяц, когда всё благополучно закончится и следователь, напугавший их вначале, так ловко повернет дело, обвинив пострадавшего шпанёнка в вымогательстве, что тому придётся забрать из милиции заявление, лишь через месяц они вспомнят и заговорят и об утреннем морозе, и об одиноком беге поезда в снегах, и о метели в пути, и о дяде, ведущем их заснеженным садом в баню. И к ним вернется чувство молодого счастья, тревоги, радости, которое они пережили в той зимней поездке к незнакомому дяде в районный поселок Бежаницы.

 

 

                                               Мать и сын

 

Город ночью пуст, ни одной живой души, если и появится кто-нибудь, то быстренько, скособочась, перебежит дорогу и скроется между домов в подворотне, пропадет насовсем, словно брошенный в омут камень. По городу только медленно проезжают легковые автомобили с зажжёнными фарами, будто ищут кого-то, и кажется, что едут они без участия людей, как ожившие механизмы, начавшие охоту за ночными человеческими душами. Так примерно думал стоявший у окна общежития Олег Ляпишев. Он проснулся среди ночи с больной головой. У окна лежал на спине и храпел его сосед, с которым они выпивали и позавчера, и вчера, выпьют и сегодня. Уличный фонарь окрашивал лицо соседа в синюшный цвет, словно он уже побывал в лапах оживших механизмов и те, перемолов его, вынув душу и наполнив синей вурдалачьей кровью, бросили на кровать. И ему хотелось выскочить на улицу навстречу этим охотившимся на людей машинам. А там будь что будет.

За полторы тысячи километров в своём доме не спала и мать. Второй месяц от сына Олега не было писем, хотя до этого он писал из своей Пензы регулярно, и надеяться на письмо больше не имело смысла. Она уже понимала, что с сыном случилась беда.

Сын уехал в Пензу к давнему армейскому другу, который обещал работу и общежитие после развода с женой, – не хотел больше видеть ни жены, ни того, что напоминало о ней. Пенза же была настолько далеким и незнакомым городом, что там он мог начать всё сначала.

– Да плюнь ты на свою Нинку, – удерживала мать сына. – Чего на неё смотреть. У нас город хотя и районный, но не маленький, ты её годами не увидишь.

– Нет, мама, решено, я тебе писать буду.

Мать покивала головой, то ли осуждая, то ли соглашаясь с отъездом. Скорее, соглашаясь, потому что понимала, что давно прошло время, когда она могла решать за сына, – теперь не он был при ней, как в детстве, а она, состарившись, была при нём и удержать его уже не в силах.

– А как же я, Олежек, как я без тебя-то?

– Говорю, не беспокойся. Поживу на стороне, оклемаюсь и вернусь. Ещё и невесту привезу. – Олег, бодрясь, улыбнулся.

И вот теперь с ним что-то случилось. Тысячи мыслей, тысячи бед, одна за другой, приходили в голову. Может, он подрался и попал в полицию, в этих заводских общежитиях бардак, все знают. Или запил. Мужчины слабые, случится что в жизни, сразу раскисают, тянутся к рюмке. А вдруг убили и спрятали. Сколько сегодня людей пропадает бесследно! Но об этом невозможно даже подумать. Внутри неё словно открылся родничок, и теперь слёзы так и текли по любому поводу.

И время для неё, казалось, остановилось. Для движения времени надо и движение мысли, но она не могла думать ни о чём другом, как только о сыне. От этих мыслей и волнений, от растерянности она чувствовала себя совсем бестолковой. Не могла даже запомнить название города, где жил Олег. Пока читала адрес на конверте, помнила, а затем забывала. Однажды догадалась подыскать какое-нибудь хорошо знакомое слово, созвучное городу, и нашла – пенсия. Пенсия – пензия (так ещё многие в шутку говорят) – Пенза, и когда её теперь спрашивали соседи, куда уехал Олег, замешкавшись, отвечала:

– В Пензию, в Пензу.

Между тем давно наступила весна. Внешне она ещё была не так заметна, природа как бы замерла в ожидании толчка, чтобы в одночасье прийти в движение, в рост, зазеленеть, зацвести. Снег почти сошел, река освободилась ото льда, но по ночам подмораживало, дни были солнечные, но холодные, пронизывающе-ветреные. Ветром с реки заносило чаек, и они летали над домами с тревожными, резкими криками, словно смеясь или рыдая.

С весной ли или от непрестанных тревог стало скакать давление. Раньше не скакало, а теперь начало, и в её представлении давление походило на взбесившийся уличный градусник, столбик которого то взлетал на тридцатиградусную жару, то падал на лютый мороз. По утрам опухали ноги, и вставать приходилось, опираясь на спинку кровати. В магазин ходила с трудом. Когда возвращалась, как ни тяжело было, спешила, задыхаясь, домой, надеясь и боясь, что в её отсутствие из Пензы пришло письмо или телеграмма. К ногам и давлению добавились сердечные боли, и мать испугалась, что, если так пойдет и дальше, сына ей не дождаться. И когда об этом подумала, пришло самое простое решение – самой поехать в Пензу.

На следующий день она собралась к сыну. По-прежнему начавшаяся было весна оставалась на месте. Лужи не оттаивали до обеда, мотало из стороны в сторону голые сучья, и вместе с ними безвольно мотались сидевшие на деревьях и возмущенно кричавшие вороны и галки.

Настроена мать была решительно, дальняя дорога её не пугала. Мыслями она уже добралась до Пензы, разговаривала с сыном и утешала его, а предстоящий путь был лишь неизбежным препятствием, который надо терпеливо преодолеть.

Но сначала ей предстояло добраться на автобусе до областного центра. И, сев в автобус, она наконец-то смогла немного успокоиться: впервые за последние дни она не бездействовала, а делала то, что от неё именно сейчас и требовалось. И впервые за несколько дней даже почувствовала себя почти здоровой: ничего не болело, не скакало и не опухало. Главное она совершила – отправилась в путь. Теперь остался пустяк – лишь доехать, и мать верила, что, как только доедет до сына, сразу всё решится и успокоится, встанет на свои места. И кто знает, может, через неделю они вернутся домой вместе.

– Сколько до области осталось? – не выдержав, спросила сидящего впереди старика с седой бородой, которого она, если автобус резко тормозил, бодала головой в спину. Старик терпел, не возражал.

– Ай?

– До области сколько, говорю.

– Ещё верст десять будет, – бодро ответил сосед.

Перед городом чуть было не случилась трагедия. Какой-то выпивший парень, как потом выяснилось, собираясь добавить к уже выпитому, решил отправиться в город к знакомым. Увидев автобус, он радостно выскочил навстречу и не рассчитал, поскользнулся на замерзшей после вчерашнего дождя дороге, упал на спину и ногами вперед покатился прямо под колеса. Беспомощный, не в силах что-нибудь сделать, он оцепенело смотрел на приближающуюся машину, и в ушах у него уже слышался хруст собственных костей. Шофер дал по тормозам, вывернул руль, автобус занесло, и он пошёл боком. Парень к тому времени, погасив скольжение и встав на четвереньки, полз к обочине, и автобус, догнав, толкнул его колесом в мягкое место. Парень растянулся вторично.

Из кабины выскочил красный от злости шофер, схватил страдальца за шиворот, потряс, как провинившегося пса, приподнял.

– Что же ты делаешь, паршивец! Посадить меня хочешь, да?

– Никто не посадит. – Глаза у парня были круглые от испуга, глупые и добрые. – Никто не посадит, я сам виноват.

– Он виноват! В полиции не станут разбираться, кто виноват.

Чувствовалось, что шоферу хочется стукнуть парня так, чтобы он снова лёг на асфальт – в третий раз. Но пассажиры, пережив первый страх, стали парня защищать.

– Отпустите вы его – пусть с нами едет. Торопится человек. Может у него в городе важное дело.

– Бутылка у него важное дело, других нет.

Злость у шофёра не проходила, но, забравшись на своё сиденье, дверь он всё-таки открыл, пустил парня внутрь.

Увиденное расстроило мать. Так нехорошо, унизительно выглядел этот чуть не погибший под колесами парень, что сразу подумалось о сыне. Представила пьяного, всеми осмеянного и оскорбляемого, ночующего где-нибудь на полу или, ещё хуже, в канаве, и ей стало страшно. Дома он пил мало, но кто знает, как поведет себя на чужой стороне, оставшись один, да еще после семейного раздрыга?

Через полчаса она покупала билет на железнодорожном вокзале. И, покупая, снова запуталась с названием города.

– Мне через Москву до Пензии.

– Куда? – удивилась кассирша.

– До Пензы, до Пензы. Это я, бестолковая, так шучу.

– Ой, держите меня, она шутит, – рассердилась кассирша. – Все сегодня шутят, как в телевизоре. Старухи и те шутят.

Мать смущенно, переживая свою оплошность, вышла на перрон, где разговаривали и смеялись молодые девушки, и хотя, смеялись не над ней, всё равно было неприятно. Тогда она отошла подальше, в самый конец перрона, чтобы не видеться с теми, кто стояли за ней в очереди за билетами и сдержанно хохотнули, услышав о «пензии».

Здесь её и заметил дежурный полицейский. До отправления поезда оставалось два часа, и полицейский, неторопливо прохаживаясь, временами осуждающе поглядывал на мать, как бы говоря этим, что не понимает тех пассажиров, которые приходят на вокзал задолго до посадки. Мать стояла одиноко, рядом с огромным чемоданом, с которыми уже давно никто не отправляется в путь. Именно с таким допотопным чемоданом к самому полицейскому ещё в армию приезжала его мать, Как он радовался тогда его огромности, его вместительному нутру, забитому колбасой, салом, конфетами, пряниками и печеньем!

Он вспомнил и свою мать, которой обещал вернуться после армии домой, устроиться на птицефабрику, где работали почти все односельчане, жениться на школьной любви Танюше. Искренне обещал и ничего не выполнил.

Иногда, правда, он наведывался в родное село. Соседи говорили: хороший сын, не забывает мать. Но не к матери он приезжал, как теперь ясно, а чтобы покрасоваться, похвастаться своим новым положением, и, переночевав дома один раз, остальное время проводил с бывшими дружками. И когда шёл улицей родного села – в новенькой, нарядной форме, с сержантскими лычками на погонах, с лопатником в кармане, полном денег, – то не человек шёл, а почти всесильный молодой бог.

«Наверное, мать обижается на меня, вида не подает, а обижается», – снова подумал он. И ему захотелось помочь этой пожилой женщине с огромным чемоданом, устроить её сейчас в комнату отдыха, пусть посидит часок до поезда в тепле, в мягком кресле, а когда начнется посадка – провести до вагона, предупредить проводницу, чтобы следила, чтобы со всем уважением. Он обернулся, но матери на перроне уже не было.

А мать в это время находилась уже далеко от вокзала. Теперь она никак не могла остановиться в своих заботах и пошла в магазин, чтобы купить сыну рубашку и шерстяные носки... Затем покупала ещё и ещё, испытывая счастье от появившейся возможности снова заботиться о сыне, словно он был маленький и от неё опять требовались внимание и защита.

Ну вот и ладно, думала она, к утру доберусь до Москвы и, если удачно сяду на поезд в Москве, поздно вечером или ночью буду в Пензе. Жди, сынок, потерпи немного, мать поможет, она уже рядом, смотри, она едет.

А ведь в действительности так и будет – она поможет.

 

Псков