Валентин КУРБАТОВ. «А ЕЩЁ, ДРУГ МОЙ…». Виктору Ивановичу Лихоносову 80 лет

Автор: Валентин КУРБАТОВ | Рубрика: ЮБИЛЕЙНОЕ | Просмотров: 740 | Дата: 2016-04-12 | Комментариев: 0

 

Валентин КУРБАТОВ

«А ЕЩЁ, ДРУГ МОЙ…»

Виктору Ивановичу Лихоносову 80 лет

 

Впервые с Виктором Лихоносовым мы перекинулись словом без малого пятьдесят лет назад. Мы ещё не нажили тогда отчества, были молоды и нетерпеливы. Он напечатал в 1973-м году нежную романическую повесть «Элегия» – о Пушкине, о Тригорском семействе Прасковьи Александровны Осиповой, где ему «всё что-то шептало, кружило голову, говорило о блаженстве, о грации жизни» и где «чем песеннее, волшебнее звучало чужое, тем обделённее воображался себе он сам»… Ну, а уж известно, что нашему брату, живущему в соседстве с Михайловским, всякое чужое слово о «нашем» Александре Сергеевиче кажется самонадеянным, и мы, снисходительно похвалив намерение, ревниво пускаемся отыскивать слабости. А поскольку совершенен только Бог, конечно, находим…

Впрочем, больше я всё-таки был пленён светом повести и внутренней близостью миропонимания, и если добавил в своей газетной заметке в лавры капельку уксуса, то чтобы только не забыть, что критик же! И послал заметку Виктору в тайной надежде знакомства, а, может, и дружбы – не может же он не заметить по интонации статьи близости сердца, а уксус, Бог даст, сочтёт за братскую принципиальность.

Ответ не замедлил явиться, но поскольку мы уже знали от Пастернака, что «не надо заводить архивов, над рукописями трястись», я благополучно потерял письмо. Как потом при разных переездах десятки других дорогих писем, о чем уже поздно сожалеть, разве только призвать товарищей воспротивиться тезису поэта об архивах. Заводите и тряситесь, ибо это не наше частное дело, а общая память культуры!

Помню только, что ответ был сдержанно холодноват, но оставлял возможность следующего письма, чем я и воспользовался. И мы наперебой заговорили о Бунине и Зурове, Зайцеве и Адамовиче, о парижской ветви изгнанничества (а Виктор с Зайцевым переписывался, а Адамович так даже и писал о нём с большей зоркостью, чем мы, дураки, потому что ему не надо было доказывать что он «критик»). А скоро мы и без переписки могли слышать сердце друг друга, потому что часто виделись на разных писательских «мероприятиях».

Но Михайловское навсегда осталось паролем и отзывом. И сейчас, когда мы каждый год видимся в сентябре в Ясной Поляне на писательских «Встречах», мы всегда немножко отдельны от остальных участников «пушкинским братством» и я, в очередной раз протягивая ему свою тетрадь, где всё со старинной провинциальной радостью собираю автографы, уже предчувствую улыбчивый привет нашим молодым летам и нашему первому сдержанному объятью.

 

Я готов бесконечно долго идти вдоль пыльной дороги и срывать подорожник и читать на его листочках дружеские признания друзей и знакомых жизнелюбивого Курбатова В.Я… Я чувствую себя несчастливым, когда не привозит он мне с великой Псковщины никакого листочка, ни одной строчки о том, часто ли идут дожди в Михайловском и Тригорском, «сказал» ли что-нибудь новое о Пушкине его приятель А.Вульф, побранила ли кого-нибудь из слуг П.Осипова и проч.

Надеюсь, что когда-нибудь он расскажет о нём то, чего я не знаю.

Вик. Лихоносов

9 сентября 2008

Ясная Поляна.

 

А через год в записи окликнулись и давние наши письменные беседы о Бунине, которого прежде неизменно поминали в учителях рядом с именем Юрия Казакова, а с уходом Юрия Павловича «передали ученичество» Лихоносову, чтобы золотая эта нить не обрывалась. Хотя сам Виктор Иванович говорит, что учился у Бунина не слову, а теме, мелодии, звуку.

 

Вы застали меня на третий день печального недельного созерцания бунинских деревень в Елецком уезде… Сельская Русь безмолвно исчезает…

Я видел оставленные навсегда Осиновые Дворы, куда Иван Алексеевич любил и ходить, и ездить верхом, покрытую густыми деревьями безлюдную Колонтаевку. Нашёл в Васильевском (Глотове) дом литературно- исторического Таганка (помните рассказ о нём, 108-летнем). Снимал пруды в Озёрках и в Каменке, слушал песни в Польском (там, где «заря всю ночь») и над крошащимся храмом в Знаменском видел чёрного ворона, которому, может, триста лет (как в «Жизни Арсеньева»), и в поле по дороге в Петрищево (Рождество) вспоминал рассказ «Косцы» (те же столпы света из-под облаков, то же щиплющее душу раздолье, не косили только могучие мужики…).

А ещё побывал я в Кропотове, в несуществующей усадьбе отца Лермонтова – Юрия Петровича… Грустно и больно было…

Нету у нас в литературном мире защитников родовых усадеб русских классиков… Нету ни певцов, ни плакальщиков, ни вздыхающих по Руси поэтов…

Отовсюду я что-то выбрал себе на память! Пучки трав, листочки вязов (в лермонтовской аллее), из Колонтаевки привёз ветловую палку…

Музыка (ненаписанная) просилась в душу…

Впору писать что-то похожее на «Несрочную весну», но нету у меня бунинского симфонического размаха…

Однако не удивляйтесь, если, подражая ему чуть-чуть, я начну той же строчкой, что и у Бунина: «А ещё, друг мой, случилось со мною…» и т.д.

До будущей встречи в Тригорском.

В.Лихоносов

9 сентября 2010г.

Ясная Поляна

 

Нетрудно догадаться, что после таких записей я тут же начинал ждать следующей осени и улыбчивых укоров, что опять забыл привезти «привет от Зизи». И «Элегия» всё не кончалась. И всё сквозила в записях неутолимая светлая печаль по прошедшему, словно он всё сердцем жил там, а писал здесь и тосковал по «оставленной» родине – сам себе и автор, и немного герой, как, впрочем, ведь и должно быть у настоящего художника. Да он и о «здесь» писал, как о «там» – бережно, вглядчиво, с какой-то прощальной подробностью, что восхищало требовательного Твардовского, в чьих дневниках я с радостью увидел о ещё до «Элегии» написанных рассказах: «Стал читать Лихоносова и до конца не мог оторваться. Какой молодец! С любовью, с нежностью и болью пишет ту низовую, окраинную жизнь, жизнь «с коровы», с базара, с огородца, с пенсий, жизнь которую не принято ни фотографировать, ни «отражать» в очерках, жизнь без «роли парторганизации» – саму по себе, со всеми отчаянными хлопотами, напряжением, мукой, безысходностью… Нет этого уже не заставишь «соображать», дозировать «светлое» и «тёмное»…

В этом и была «бунинская школа» Виктора Ивановича.

И вот чудо и ответственность большого писателя: он никогда не писал в мой «Подорожник» тотчас, хотя и видел, что соседние записи обыкновенно импровизационны, а непременно уносил тетрадь в свой номер. И раз, когда наши балконы были рядом, я подглядел, как он, склонившись под лампой, кажется, сначала писал черновик, чтобы только потом бережно переписать текст в тетрадь. Он и перед одним читателем не хотел быть случайным в слове, что мы и чтили в его выверенных, бунински безупречных и так любимых читателем «Осени в Тамани», «Люблю тебя светло», «Моём маленьком Париже».

 

Я никогда не писал в Ваш «Подорожник» будучи приятно хмельным. А захмелел нечаянно, легко, изящно, почти стихотворно, и полетел с колебанием вверх, к птицам небесным, ласкаясь к мечтательному счастью, притворяясь писателем «пушкинской поры».

«Ну что же написать в третий раз этому любезному псковицю – по хлестаковски манерничал и задавался я. (И я, конечно, тотчас вспоминал, как он радостно слушал в Михайловском наших опочецких бабушек, которые коротали «день до вецера, а ноць до месяца», –  В.К.) – Чем я, смиренный сибиряк, могу порадовать человека, уставшего даже от самых великих слов? А напишу-ка я ему, что выговорит мой лёгкий хмель».

И я подлил в стаканчик домашней собственной вишнёвой настойки, которую скромно провёз по железной дороге в челночной сумке для украшения своего случайного вечернего одиночества в Ясной Поляне…

Ах, «приятель Вульф», господин Валентин Яковлевич, я ведь должен был уцепиться за Ваш псковский поезд и, если бы Вы задержались в семье, оторваться от Вас осенним листочком и покатиться без обиды в Тригорское. Но … я поеду в Вологду, поминать Н.Рубцова (ему исполнилось бы 75 лет), проведать скорбящего в болезни Вас.И. Белова и увидеть, наконец-то, его родную деревню Тимониху…

Созрели сроки: надо везде вовсю торопиться. Мы проживём ещё, дайкось, лет 20-25, но ветерок прощания уже коснулся наших волос… Я теперь в примечаниях и указателях имён в конце любой книги непременно и как-то придирчиво подсчитываю: а сколько кто прожил на белом свете? Не мало ли? И на «Прешпекте» Толстовской усадьбы в первое мгновение мелькну вопросом: сколько же мне отмерено появляться здесь ещё? В аллеях, в «девичьей», где меня женщины угощают чаем и новыми сборниками, в комнатах на втором этаже, в комнате Софьи Андреевны, и в комнате «под сводами», глядя там и там на изображения родных и близких Льва Николаевича и Софьи Андреевны, жалею о том, что нету этих патриархальных русских господ давным-давно и также давно некому вздыхать по ним, плакать. Вспоминать как вчерашних…

Хмель мой не буйный, а мягкий, элегичный, благословляющий течение «реки времён»… А завтра Вл.И. Толстой пообещал свозить в Никольско-Вяземское, там попьём водички из старинного помещичье-крепостнического ключа, поглядим на дуб из романа «Война и мир», потрогаем его кору, сами захотим также бессмертно-долго возвышаться, распускать в стороны матёрые ветки, зеленеть, удивлять, заставлять кого-нибудь поднимать головы и тут же кланяться крестьянским поклоном…

А что написал бы я Вам в Тригорском! У-у, Боже мой… Сам ещё не догадаюсь – что, но Пушкин как-то намекал: вдохновение пробуждается мгновенно…

Запасайтесь коньячком…

Ваш игривый друг Вик. Лихоносов

9 сентября 2011

Ясная Поляна

 

Запасаюсь, запасаюсь, дорогой Виктор Иванович. Только бы не оставляло Вас вдохновение и «дайкось» пожили бы мы ещё лет двадцать. Только бы длились наши встречи, чтобы однажды взять и сойтись в Тригорском у Прасковьи Александровны Осиповой и увидеть, что жизнь по-прежнему любит рифмы и завершённые сюжеты… И прошлое всё держит нашу беглую жизнь и не даёт нам забыть, какой великой культуры мы дети. Да и вперёд, пока мы памятливы, не даст…

                  

с. Михайловское