Виктор ГОЛУБЕВ. ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ОЛЕГА ЕФРЕМОВА. Глава из романа «Банник»

Автор: Виктор ГОЛУБЕВ | Дата: 2016-03-02 | Просмотров: 105 | Коментариев: 1

 

Виктор ГОЛУБЕВ

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ОЛЕГА ЕФРЕМОВА

Глава из романа «Банник»

                   Лики – как товарищи –

                   Смотрят понимающе

                   С почерневших досок на меня.

                         В.Высоцкий

 

Ко второму месяцу новой жизни Лука Банник собственноручно смастерил икону. Учитывая, что таланта к живописи он был начисто лишён от рождения, Божий Лик получился примитивным, если смотреть при дневном свете; жутковатым в сумерках; и совсем уже страшным в темноте, когда Его не видно, но наблюдатель знает, что где-то во мраке Он есть.

Но землянка ожила. И бытие Луки разделилось на доиконное и после.

В доиконном периоде не было ясности относительно будущего. Нельзя было предугадать, к чему ведёт его добровольное затворничество: вырыл землянку, смастерил стол, скамью, лежанку, отодвинул напирающий лес, соорудил какую-никакую изгородь… – и всё! Дальнейшая жизнь упорно не желала приобретать осмысленные очертания. Под иконой же появилась цель и проступала вечность. Лишь огорчало, что деньги заканчивались. После осмотра всех мест, где они могли найтись, оказалось, что наличности хватит, самое большее, на два выхода в свет. Можно было бы заработать ремеслом или подсобными работами, но руки он не использовал на стороне из принципа. Разводить огород Банник не стал: результатов приходилось ждать несколько месяцев, а так далеко в собственное будущее он не заглядывал.

Полностью отрешиться от мира Луке не удалось. Хоть и велико было желание уединиться, до кореньев и акрид дело не дошло – не тот климат. Как ни крути, рано или поздно приходилось собираться, и через лес за десять вёрст идти в деревню Малые Корюки за продуктами.

Перед очередным выходом Банник посмотрел на Божий Лик, затем взглянул на свою клетчатую сумку, понял, что она не соответствует его новому образу, и смастерил из старого картофельного мешка котомку. Бороду он давно не брил. Одежду не чинил, и не стирал. К источнику у небольшого озерца, возле серого выпирающего из земли тройным парусом камня, ходил лишь за питьевой водой.             

Основной достопримечательностью Малых Корюк был вековой нетронутый лес, который раскинулся в разные стороны на многие сотни вёрст, набегая на видневшиеся по сторонам горы. Деревня развивалась в поиске наиболее удобных для вырубки мест, и действительно корючилась дрожащими изгибами, среди ухоженных лесных обрывов и деревьев в три обхвата: мелкая растительность на окраинах из года в год шла на хозяйственные нужды. Это были очень красивые изгибы. Особенно зимой. Уходящий из деревни в лес санный след давал надежду, что здесь всё ещё летают лихие тройки по заснеженным трактам, заливаются бубенцы, и возницы держат путь из Малых Корюк в другие, конечно же, лучшие миры и времена. Но и летом деревня не оставляла равнодушным. Разве можно, стоя у двух красных петухов на воротах последнего дома, без душевного трепета смотреть в темень чащи и понимать, что впереди за елями, соснами, осинами и дубами сокрыто неведомое?

Деревня встретила Луку неласково. Ему всегда казалось странным, что собаки не любят бродяг. Даже самая ухоженная городская собачонка, которая и лаять-то толком не умеет, при виде оборванца обязательно ощерится. Завидев Банника, деревенские псы приходили в бешенство, и дорогу к центру, где находился сельмаг, он преодолел перебежками от одного забора к другому.

За последним забором от фонарного столба с громкоговорителем отделился высокий худощавый человек в засаленном спецовочном костюме и парусиновой шляпе.

– Что ищешь, прохожий? – напевно растягивая слова, спросил он.

– Правду, – пошутил Банник.

– Правду? Поверь Ефрему, в Сибири правды нет. Её ещё Ермак Тимофеевич для москвичей стырил.

– Да ну тебя… – отмахнулся от доморощенного философа Лука и зашагал к сельмагу.

 

– Ты кто такой? – лениво спросил немолодой рослый капитан полиции.

С виду полицейский был человеком не злобным, даже располагающим к себе, но форменная одежда добавляла строгости.

Несколько старух возле магазина оживились, и прислушались.

– Группа туристов, – хмуро ответил Лука.

– Шутим? – многообещающе улыбнулся капитан.

Лука промолчал.

– Молчим? – стер улыбку полицейский.

– Человек, кто ещё?

– Это доказать нужно. Документы есть?

– Не с собой.

– А где?

Разговор явно переходил в угрожающую фазу, и Лука понял, что дальше грубить нельзя.

– Я – хранитель источника у тройной скалы.

– А я хранитель кутузки у Малокорюковского сельсовета.

«Только не молчать» – подумал Лука, загадочно улыбнулся, склонил голову набок, и быстро заговорил утробным голосом:

– Через два года уедешь в город. Дослужишься до полковника. Совершишь подвиг, будешь в нем раскаиваться, – Банник сбился с ритма, на секунду застыл, и с утробного речитатива перешёл на нормальную речь: – За прошлое тебя ещё не простили. Смерти перестанешь бояться в семьдесят пять лет. Умрёшь в восемьдесят шесть. То, о чем думал сегодня утром, – пустое, образуется само собой. Кто такая Людмила?

– Моя бабушка, – машинально ответил полицейский.

– Передаёт тебе привет, освобождает от обещания, уже не сердится, и переживает за Леонида.

– Какой привет, она умерла в прошлом году.

– Потому передаёт через меня, с этого света и написать смогла бы. Чем бабушку обидел?

– Да было дело… – выговорил капитан, погрустнел, развернулся, и зашагал в сторону сельсовета.

– Что обещал? – крикнул ему вдогонку Банник.

– Тебя, дурака, не трогать, – вполоборота развернулся полицейский.

– А Леонид кто?

Полицейский вернулся, и сердито посмотрел Луке в глаза.

– Ты варежку-то закрой!

Старухи яростно зашушукались. Лука вошёл в магазин.

 

Возвратившись на площадь, Банник снова увидел капитана.

– Как тебя зовут? – серьёзно спросил тот.

– Лука. Лука Банник.

Капитан достал из кармана записную книжку, снял колпачок с синей прозрачной авторучки, приготовился записывать.

– Диктуй.

– Что диктовать? – не понял Лука.

– Полное имя, год рождения, адрес прописки, место работы… – полицейский присмотрелся к облику Банника, оценивая возраст, – до пенсии.

Лука продиктовал.

– Кого знаешь в деревне? – пряча блокнот, спросил капитан.

– Никого. С тобой, вот, познакомился. Ну, не считая продавщицу.

– О чем с ней говорили?

– Только о продуктах. Ты тут шпионов ловишь?

Участковый пропустил «шпионов» мимо ушей, минуту подумал и снова спросил:

– А Ефрем?

– Такого не знаю.

– Олег Ефремов. Под столбом говорили.

– Обычный болтун. Ермак у него счастье украл.

– Понятно. Я – Николай Хорсин. Заходи, если что…

 

* * *

Каждый погожий день на площади девочки играли в классики. Запылённые сандалики старательно топтали асфальт в выполненных мелом квадратах, линии которых в своё время прочертили ещё их бабушки, и старательно обновляли всё новые и новые поколения на протяжении долгих десятилетий. Даже суровые сибирские зимы не могли уничтожить эти квадраты: к очередной весне их наводили вновь.

За прошедшие при новой власти два десятилетия в политической жизни деревни было только одно значимое изменение – над сельским советом сменился флаг. Но полной заменой это назвать было нельзя, так как бессменный глава сельской общины Николай Кривонос, за неимением нового триколора, просто пришил к красному советскому знамени синюю и белую полосы.

В остальном Малые Корюки жили, как двадцать, тридцать, сорок и даже пятьдесят лет назад. Благополучные годы сменялись засухами и лесными пожарами. Время от времени приходили похоронки с очередной войны. Женщины рожали стране новых граждан в более или менее равной пропорции к возрастанию числа могил на деревенском кладбище.

Крестьяне работали в колхозе имени Калинина, и приняли за обычную смену названий его замену агрофирмой «Рассвет».

С началом сезона охоты мужики дружно «хворали», и отправлялись в лес добывать мясо и пушнину.

Единственный доступный местным телевизорам канал «Промысел» всё так же передавал сводки с полей и ферм, которые в Малых Корюках привычно не смотрели, ожидая кинофильмов и юмористических передач.

Как везде, в деревне использовались денежные знаки, но самой главной неизменной чертой характеров жителей Малых Корюк было то, что ни один из них, никогда, ни при каких обстоятельствах не мечтал стать миллионером.

Возле каждого двора в деревне находился старательно ухоженный огород, благодаря которому время имело свои чёткие границы, и определяло порядок желаний: никто из жителей Малых Корюк не ел свежие огурцы в феврале месяце.

 

* * *

И вот, за три года до прихода Банника, в деревне появилась мобильная связь. С ней начались перемены.

Видимо, для ощущения уюта требуется наружный дискомфорт. После знакомства с участковым, впервые за прошедшие три месяца отшельничества, при виде землянки на Луку пахнуло домом. Приветливо качала лапами веток пятиствольная сосна неподалёку от изгороди. Весело урчал ручей, бегущий от камня к озеру. У входа в землянку успела образоваться чуть заметная тропинка, которая знаменовала обжитость двора. Заменяющее скамью бревно отполировалось в верхней его части.

Из леса появилась огромная лохматая собака с чуть заметными признаками предков из кавказских овчарок и, может быть, волков. Она угрюмо пошла на Луку, остановилась в нескольких метрах от него. Взгляд собаки был тяжёлым.

– Тебе бы демонстрации разгонять, – улыбнулся Банник, невозмутимо прошёл мимо собаки, лишь мимоходом погладил её по голове, и скрылся в землянке.

Собака стояла неподвижно. Лука крикнул:

– Так и будешь стоять? Иди сюда.

Собака медленно развернулась, переваливаясь с лапы на лапу, вошла и, не глядя по сторонам, легла у ножки стола, за которым сидел Банник, положила голову на передние лапы. Лука отломил полбуханки хлеба, протянул ей. Реакция была мгновенной: грозно щёлкнули жёлтые зубы, хлеб в мановение ока исчез в пасти.

– Эге, дружок, да с тобой недолго и без руки остаться, – поднял заднюю лапу собаки, чтобы проверить какого она пола. – Значит так: тебя зовут Мухтар. Пищу будешь добывать себе сам, лес большой. Гадить ходи за изгородь, чем дальше, тем лучше. Пока я с тобой разговариваю – это нормально. Начнёшь отвечать – оба поймём, что мне пора к психиатру, так что лучше молчи. Спим по очереди.

Не отрывая головы от лап, Мухтар поднял на него взгляд.

– Шучу. Спим, когда кому вздумается. К счастью, охранять нам нечего.

 

Утром Лука с Мухтаром выяснили, кто в доме главный. Встретившись с псом взглядом, человек долго смотрел ему в глаза. Наконец Мухтар не выдержал, и виновато опустил голову.

– Вот так. И запомни: венец природы тут – я!

Пёс лениво зевнул.

 

* * *

Все началось с Лавра. За месяц до развода с последней женой, в первую неделю Великого поста Банник во сне стоял возле гроба неизвестного ему митрополита по имени Лавр. Вокруг были люди в одеждах священников разных чинов и сословий православной церковной иерархии. Сон был очень явным.

Проснувшись, Лука потянулся, и сказал жене:

– Не поверишь, такое видел… К чему снятся похороны попа и, вообще, – священники?

– Попы? Кто их знает… Думаю, не к добру.

– Ну а покойники?

– Живыми – к перемене погоды. Оживающими – к оживлению какого-нибудь замершего дела. Церковь – к испытаниям, попы – не знаю к чему. Не ешь на ночь тяжёлую пищу.

После утренних процедур Банник включил телевизор, и сразу услышал сообщение: – «Сегодня ночью на восемьдесят первом году жизни отошёл ко Господу Первоиерарх Российской Православной Церкви Заграницей Высокопреосвященнейший митрополит Восточно-Американский и Нью-Йоркский Лавр». У Луки отвисла челюсть. Не было решительно никакой возможности, чтобы данная информация ночью просочилась техническим способом. Значит, она каким-то недоступным пониманию, мистическим образом проникла в его мозг.

 

Лука Банник был подобен маргарину – ни вреда, ни пользы. Маленький сухонький городской человек шестидесяти пяти лет отроду. Его жизнь проходила тихо и незаметно для окружающих. Никаких потрясений и побед. Работал юристом, иногда случалось и соврать для пользы дела. Чаще вёл судебные процессы в качестве бесплатно предоставленного адвоката. Как привыкшая к цепи собака, он сорок лет ходил по одному маршруту из дома к зданию районного суда и обратно. Даже пенсия не смогла прервать это монотонное хождение. Несколько раз был женат, жены в квартире Луки не приживались.

 Банник происходил из семьи, где родились шесть сыновей, но живых родственников у него не было. Родители прожили обычную нелёгкую жизнь, и ушли в положенный срок. Пять братьев, не испытав счастья, безвременно умерли, не достигнув половины пути, каждый по-своему.

 Так бы оно и катило к закату, но судьба преподнесла сюрприз. Банник знал, что навсегда ничто не даётся. Первых школьных красавиц к тридцати годам ждёт участь борющихся с весом домохозяек. Тихие середнячки с годами становятся яркими сильными личностями. Ранняя удача ведёт к десятилетиям поражений. Слава – к забвению, богатство – к нищете, и наоборот. Беда и счастье неотделимы, как сиамские близнецы. Жизнь каждого человека напоминает метеорологический отчёт за апрель – погоду месяца Пасхи, включая страстную пятницу. Лука диву давался, почему же его бытие на протяжении шести с половиною десятилетий было ровным, как площадь перед папертью?

Второй звонок дали через семь недель. На очередном судебном заседании Лука ни с того, ни с сего ляпнул судье: «Готовьтесь к переезду, Виктор Петрович». Судья был возмущён не относящимся к делу заявлением. Но к вечеру умер. Главное, что Лука не мог понять механизм явления: никаких мыслей в голове, ничего предвосходящего, и вдруг – «Готовьтесь, Виктор Петрович». Как?! Откуда?! Зачем? Да, он был человеком верующим, но то, что происходило с ним, никак не увязывалось с церковными догмами. Грех? Если так, то в чем тут раскаиваться, ведь его-то участия и вовсе не было? В итоге плюнул и забыл.

Третий звонок, как положено, был последним. На исходе зимы Банник, проходя под пятиэтажкой, вдруг беспричинно остановился, и тут же в двух шагах перед ним, насмерть раздавив трёхцветную домашнюю кошку, на асфальт рухнула глыба льда. Не остановись Лука – немедленная смерть. От такого не отмахнёшься. Если Небеса обратили на человека внимание, уже не оставят. Опять же, если действие от лукавого, то, надо понимать, что по светлому замыслу лежал бы он сейчас, рядом с кошкой, бездыханным праведником под льдиной на мокром мартовском асфальте. С другой стороны, а что, если именно лукавый под льдину подвёл, и весь эпизод от начала до конца его рук дело? Но началось-то все с похорон, не кого-нибудь, а церковного митрополита. Проще всего, сказать, что нечистая сила может принять любой облик, но митрополит Лавр, ведь точно, настоящий. Как быть с этим? Понятно, что простой сельский батюшка камня на камне от всех этих доводов не оставит, но где-то в самых глубинах сознания Лука осознавал присутствие светлых сил. Тяжёлые думы поселились в голове Банника... Он явственно чувствовал предначертание, мучился полным неведением к его исполнению, боялся согрешить действием, но ещё больше боялся согрешить бездействием. Ведь, загубленный талант тоже – грех. Наконец, не понимая дороги вперёд, решил отрезать пути назад. Продал квартиру. Для верности, пожертвовал деньги на церковь. Прослушал «Многая лета» в свою честь, по этому поводу. Сжёг документы, чтобы возврата точно уже не было. И вышел из города.

Старался идти по сельским дорогам, углубляясь в лес все дальше и дальше. Решил первое время по возможности не общаться с людьми. А там время покажет… Лета на исходе, рисковать особо нечем.

 

* * *

Следующий поход в Малые Корюки состоялся раньше положенного срока: Мухтар упорно не желал добывать себе пищу и банниковские запасы закончились за две недели. С первого раза Луке уйти не удалось, пёс увязывался следом.

– Пошёл вон! Там тебя собаки разорвут.

После пятого возвращения Банник сел на бревно и задумался. Затем встал, вынес из землянки постель, положил её у входа, сказал собаке: «Охраняй! Может, дождя не будет» и ушёл. Мухтар послушно лёг возле тряпок и с тоской посмотрел ему вслед.

По дороге в деревню лес обволакивал Луку утренними запахами и звуками. Тропа толстым ужом извивалась в зарослях. Одинокий заяц заинтересованно посмотрел на него и ввинтился в кусты. Оторвавшемуся от стартовой страницы яндекса горожанину, поначалу трудно поверить, что главная для него новость текущего дня вовсе не государственный переворот в Буркина-Фасо, а именно этот незатейливый лесной зверёк на дороге. В первые недели отшельничества в голове Банника иногда ещё всплывал интерес к незавершённым процессам покинутого мира. Хотелось узнать продолжение того или иного события. Со временем ему все-таки удалось отделаться от фантомных мыслей и научиться жить, интересуясь ближним окружением. Проникшись дорожными впечатлениями, старик сам не заметил, как первые избы Малых Корюк показались из-за деревьев.

 

Разговор с участковым полицейским не прошёл незамеченным, в деревне Банника ждали. Так уж повелось, в русских деревнях испокон века ожидают дождь, барина и чудо. На первой улице, увидев его через забор, женщина метнулась в дом, минуту была там, выбежала из двора с полиэтиленовым пакетом в руках и побежала следом за Лукой.

– Дедушка, а, дедушка…

– Чего тебе?

– Мужик уехал в Москву и пропал.

Москва навеки поглотила уже не одного зароботчанина и Лука это знал. Знал он также, что может понапрасну обнадёжить женщину, но может и угадать, все-таки шансов на счастливый исход поездки у незнакомого мужика было больше. Решил ответить по-простому, без ухищрений.

– Кому он там нужен, вернётся. Не приставай с глупостями.

Женщина протянула Баннику пакет и преисполненная надежды вернулась к хозяйству. Поражённый случившимся Лука пошёл дальше. Удивляло, что такие незамысловатые слова оказались способными вселить веру.

По дороге к магазину выяснилось, что магазин Баннику уже не требуется: в котомку перекочевало содержимое семи пакетов, она ощутимо потяжелела. Пророчества не приходили, и Лука говорил первое, что лезло в голову. Банник на них вообще перестал надеяться. С момента падения льдины, за исключением случая с участковым, не было ничего даже отдалённо напоминающего то, из-за чего он покинул общество. В голову упорно лезла мысль, что переезд лишил его не только городских кварталов, но и дара, который оказался до того хрупким, что не перенёс смены обстановки. В разговоре с капитаном Хорсиным проскочило нечто похожее, но за несколько месяцев это случилось один только раз. Нынешние потуги на предсказания больше напоминали не полет над миром с распростёртыми крыльями, а падение с крыши городской психбольницы, с попыткой зацепиться за балкон дежурной сестры на третьем этаже.

Удивляла реакция людей. Люди верили, не смотря ни на что. На вопрос о пропавшей козе Банник сказал: – «Под деревом». Невзирая на отсутствие координат, ответ полностью удовлетворил спрашивающих. Мало того, он их даже обрадовал. Казалось, крестьяне готовы пожертвовать козой, лишь бы старец не оказался аферистом. «Эге, да им от меня не коза нужна», – подумал Лука.

Под столбом стоял его старый знакомый Олег Ефремов.

– Хорошо за чудеса платят? – лукаво спросил он.

– Тебе бесплатно, брать будешь? – весело ответил Лука.

– Мне без надобности, своих хватает.

– Ты тут и живёшь, под столбом?

– Всё лучше, чем в лесу с медведями.

Хлеба в пакетах было недостаточно, и в магазин Банник все же зашёл. Пока стоял в очереди, услышал историю об одном из своих предшественников. Говорила молодая крестьянка:

– В родительской деревне Тихон жил. Народу, бывало… – с самого утра толпа под крыльцом. За сто вёрст к нему ехали. А как-то вечером говорит он своей старухе, иди, мол, жена, ночевать к соседям, меня грабить этой ночью придут. Пошла она…

Незатейливая деревенская легенда раздражала Банника сходством с ним самим. Покупая хлеб, он слушал женщину и сердился, потому что уже знал цену деревенским чудесам. Раздражало также и то, что она нарочито громко говорила, считай, о нем, в его присутствии. Да, рассказывала бы хоть из желания подтрунить – это ещё, куда ни шло. А то ведь явно старалась понравиться, кичилась знакомством с предметом, выражала доверие – вот, что бесило. Не дослушав, Лука вышел из магазина.

На площади прохаживался знакомый капитан.

– Здравствуй, Банник, – хмуро сказал он.

– Здравствуй, Хорсин, – без энтузиазма ответил Лука.

– Домой идёшь?

– Домой, больше некуда.

Капитан внимательно посмотрел на него, помолчал и заявил:

– Ну, пошли. Посмотрим.

– Пойдём, чего уж там, – согласился Банник и остался стоять на месте.

– Чего стоишь? – удивился полицейский.

– Ничего не стою. Догоняй.

– Догоню.

По дороге к скиту Луку терзали тревожные мысли. Как юрист он понимал, что проверка документов вполне может закончиться арестом до выяснения личности. «Идиот! Зачем я их только сжёг?! Разве так пути назад отрезают? Сейчас не хватало ещё за нелегального мигранта сойти» – думал он, спиной чувствуя взгляд полицейского. Капитан шёл сзади на приличном расстоянии, видимо в силу каких-то должностных инструкций. Но содержимое котомки разделили на две части, благо, пакеты Банник не выбросил. Это немного успокоило Луку: помогает нести, может и обойдётся.

Мухтар не любил власть. Увидев полицейскую форму, он угрожающе зарычал, опустил голову и пошёл на Хорсина. Тот спрятался за Банника.

– Угомони собаку, Лука.

– Извини, Николай, мы с ним не настолько близко знакомы.

Но все же скомандовал псу:

– Мухтар, свои!

К удивлению обоих, тот успокоился и принялся обнюхивать капитана, который немедленно ответил ему взаимностью – достал из пакета кусок банниковской домашней колбасы и, рискнув рукой, не бросил, а отдал собаке. Луке не понравилось столь вольное обращение с его едой, но, стараясь не испытывать судьбу, он промолчал.

Обойдя двор, Хорсин заглянул в землянку, умылся у источника, подошёл к бревну и спросил:

– Я посижу тут?

– Сиди, конечно.

– Ты иди, занимайся своими делами.

Банник ушёл в землянку и принялся распределять на хранение принесённые из деревни продукты.

Капитан сидел долго. Он зачем-то очень внимательно разглядывал детали скита. Несколько раз вставал и снова уходил к источнику, обошёл круг за изгородью, осмотрел близлежащий лес. Наконец заглянул в землянку, сказал:

– Пойду я, – и, не прощаясь, зашагал в сторону Малых Корюк.

Мухтар предательски увязался за ним.

«Предатель», – сказал сам себе Банник по поводу пса, и облегчённо вздохнул: до самого ухода полицейского он ждал подвоха от участкового. «Как беззащитен человек, и сколько у власти поводов обосновать виновность, как подвластен, – думал он, – казалось бы, живу в лесу, никого не трогаю, ну кому какое дело, кто я и откуда? Ан, нет – прямо в роддоме регистрируют. Птица не пролетит».

Через двадцать минут вернулся Мухтар. Увидев его, Лука извинился:

– Прости, друг.

 

* * *

В Малых Корюках все расходящиеся от центральной площади дороги с окончанием улиц не завершались, но сужались, темнели и терялись в лесу.

Через два месяца после появления Банника по одной из таких дорог в деревню вошёл городской мужчина среднего возраста в джинсах и серой футболке с длинными рукавами и надписью «Life is not a bed of rose» на груди. Он был давно не мыт и исцарапан ветками, что указывало на проделанный длинный нелёгкий путь. Минуя извивы малокорюковских улиц, пешеход несколько раз задумчиво повторил слово – «интересно». На его правом плече висела большая чёрная сумка, с левого – свисал ноутбук. Поравнявшись со столбом возле токарной мастерской, он услышал дежурный вопрос всё так же сидящего под столбом Олега Ефремова:

– Что ищешь, прохожий?

– Ночлег, – коротко ответил мужчина и опустил поклажу на землю.

– Ночлег? – разочаровано переспросил токарь, – А правду? Недавно здесь один комик правду искал.

– Ну и как, нашёл? – заинтересовался незнакомец.

– Люди говорят, нашёл. Сейчас убогим в лесу раздаёт. Сходи.

– Почему сам не идёшь?

– Откуда знаешь, может, ходил?

– Ходил?

– Не-а.

– Не веришь или не звал?

– Почему? Он мне вот на этом самом месте предлагал. Бесплатно. Только мне чужая правда без надобности. Свою хочу.

– Они, что – разные?

– Думал одна на всех?

– Свою и я бы поискал, но после ночлега.

– Не сомневайся, найдёшь. Правда, она везде.

– А ложь?

– Тоже везде.

– Странный ты, какой-то.

– Я не странный, я, вообще, никакой. Рано определяться. Стою на перепутье. Впереди – правда, сзади брехня, и нету между ними просвета. Сделаешь шаг к правде, брехня за тобой увяжется и вырастет на этот шажок. Так можно всю правду напрочь перевести. Понял? Потому никуда не иду, чтобы кривду не разносить. Сижу под токаркой и жду.

– Чего ждёшь?

– Когда-то в будущем правда должна на миг оторваться и остаться в одиночестве. Слышал слова – «голая правда»? – оно и есть. Этот момент надобно не упустить и сделать первый шаг.

– Как ты его узнаешь?

– Кого?

– Ну, этот момент.

– Не сомневайся, уж я-то узнаю.

– Как?

– По признакам.

– ?

– Мало что бывает меньше похоже на правду, чем сама правда – вот и узнаю. Когда всё вокруг станет одинаковым, сразу пойму, что ничего, кроме брехни, не осталось. Значит, наступил разрыв.

– Понятно. С правдой разобрались. Теперь нужно с жильём определиться.

– Мне бы твои заботы.

– Давай меняться…

– У меня живи.

– В мастерской? – мужчина кивнул на здание за столбом.

– Почему в мастерской? Дом есть. Всё как у людей.

– Платить нечем.

– За постой у нас в деревне не берут. Пошли?

– С твоими аргументами трудно спорить. Пойдём. Меня зовут Вит Шарыгин.

– А я – Олег Ефремов. В деревне кличут Ефремом.

Дойдя до заросшей под окна лопухами и крапивой ефремовской избы на два входа, но без хозяйственных построек, Шарыгин спросил:

– У тебя хоть собака имеется?

– Не держу, скотина отвлекает.

– Понятно. Чем питаешься?

– Руки кормят, – ответил Ефремов и предъявил новому жильцу узкие длинные сплошь покрытые мозолями и царапинами ладони.

 

Оставшись в одиночестве на своей половине, тот, кто назвался Витом Шарыгиным, осмотрелся, открыл ноутбук, вставил странный, похожий на передающее устройство с антенной модем, и принялся набирать текст электронного письма: «Прибыл к месту. Услышал интересное рассуждение «X calls black white» – то, что нужно. Поселился бесплатно, что говорит о пригодности генотипа. В деревне нет инета – исправить в ближайшее время. Установить радиостанцию, сектор действия – 90 км. Развести местную сеть», набрал адрес и отправил письмо.

Затем разобрал сумку, разложил вещи на массивном кованом сундуке в углу комнаты, сунул под них портативную кинокамеру. Сидя, два раза подпрыгнул на проржавевшей металлической кровати. Улыбнулся каким-то своим мыслям. Достал несколько пачек рублей, долларов и евро, долго искал пригодное под тайник место, наконец, спрятал деньги под матрац. Вышел на улицу и нашёл за домом, отгороженный от чужого глаза потрескавшимся рубероидом, душ. Искупался. Надел свежую одежду, взял смартфон, и только после этого вышел на улицу.

Вечером Малые Корюки были удобны для фотографирования. Старики на фоне деревянных изб с расписными ставнями смотрелись колоритно и наводили на мысль о вечных ценностях. Шарыгин ради приличия заговаривал с ними о погоде и хозяйстве, на самом же деле внимательно всматривался в глаза, надеясь увидеть старческую тоску, но тоски не было. Из глаз пожилых малокорюковцев лилась такая умиротворённость, что Вит даже позавидовал. Как это может быть – думал он – ничего слаще репы в жизни не видели, и, кажется, счастливы?

Фотографируя, он медленно обошёл всю деревню, особое внимание уделив бюсту Калинина на площади перед сельским советом, уходящей к Прищепам центральной улице и местом за выездом в сторону райцентра. Выбрал разлогий дуб на повороте дороги и отломал несколько веток так, чтобы это было хорошо заметно со стороны города.

Закончив обход, подошёл к, сидящему на лавочке у забора крайней к лесу избы старику, поздоровался и весело спросил:

– Как жизнь, отец? – ожидая услышать в ответ обычную в таких случаях избитую фразу, но старик не оправдал его ожиданий.

– Медленно, – без всяких эмоций, ответил он.

Стараясь его расшевелить, Вит принялся искать соответствующую тему:

– Воевал?

– А как же, – оживился старик, – воевал.

– И немца видел?

– Видал.

– Близко?

– В прицеле.

– Хорошо стреляешь?

– Кто плохо стрелял, о том не расскажет. Я снайпер.

– О!

– Да.

– Ненавидел врага?

– Все ненавидели.

– Отец, я не обо всех, о тебе спрашиваю.

– Я, товарищ, уже не помню. Конечно, ненавидел. Победы хотелось.

– Пленных бил?

Старик внимательнее присмотрелся к Шарыгину.

– Ты, никак, корреспондент?

– Что-то вроде того.

– Пленных я, почитай, не видел. По дорогам их водили те, кому положено было, наше дело ратное.

– А если бы пришлось?

– Ну, дал бы морде. Как за такое не дать?

– За какое?

– Мало немец натворил?

– А ты видел?

– Видел. Беларусь освобождали.… Не приведи Господи.

– Немца понятно. А, к примеру, итальянца или румына бил бы?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Что-то злости не испытывал.

– Какая разница? В войну были такие же враги.

– Не такие.

– Советская власть лучше нынешней?

– Нужно было Ленина Первого оставить.

– Отец, здесь я не понял.

– А ты и не мог понять. Садись поближе. Расскажу.

Вит сел на лавочку.

– Ленина подменили, – тихо сообщил старик.

– Как? – прикинулся удивлённым Шарыгин.

– Ленин Первый отдал Россию людям. У нас такого не прощают. Ну и нашли замену. Что он мог сделать, новый-то?

– Не знаю, – заворожённо ответил Вит.

– Ничего не мог. Ленин Второй он только с виду был похожим. Потому и убили рано, что править не мог.

– Отец, кто подменил?

– Как это, кто? – рассердился старик. – Понятное дело – враги.

– Чьи враги? Твои? Мои? Враги народа?

– Правильно говоришь – враги народа. Только после подмены врагами они стали называть друзей. Всё тогда поменялось. Жаль, люди не знали. Скажи, почему у нас врагов народа, как вшей в курятнике, а друзей отродясь не бывало?

Вит восхищённо глядел на старика.

– Вот ты когда-нибудь слышал слова «друг народа»? – продолжал тот.

– Дедушка, вы меня изумляете, – проникся уважением и перешёл «на вы» Вит.

– Так-то.

Шарыгин задал свой главный вопрос:

– Те, что сейчас правят, от них?

– От кого? – не понял старик.

– Ну, от тех врагов?

– Тебя как зовут? – игнорировал вопрос дед.

– Вит.

– Что за имя такое?

– Имя, как имя. Означает – жизнь.

– А я – дед Сидор.

– Дедушка, так от кого те, кто сейчас правит?

– Тут ты сам уже думай. Главное теперь знаешь.

– А если бы Ленин Первый остался?

– Как вареники в сметане жили бы, и масло прямо на колбасу мазали.

– Голодных и так, как бы, нет.

– Не понимаешь? Прокормить, мы сами себя прокормим. Власть не для того.

– А для чего власть?

– Для надёжности.

– Надёжности?

– Ну да.

– Ничего, что я записываю? – Вит указал на пристёгнутый к футболке маленький микрофон.

– Записывай, в моих годах бояться нечего.

– Уходить страшно? – Вит указал глазами на небо.

– Как жизнь прожил, так и уходишь. Раньше думал, снайперы умирают трудно. Сейчас переменился.

– Почему?

– Наверно, от того, что стрелял издалека. Жить, оно ведь тоже надоедает. Это, Витёк, вроде, как на остановке дожидаться автобуса. Знаешь, что по-любому уедешь, а он всё не идёт.

Позволив старику вдоволь наговориться, Шарыгин вернулся домой.

 

На следующее утро в деревню приехали автомобили телефонной компании. Ни с кем не советуясь, монтёры принялись менять телефонные провода и устанавливать вай-фай роутеры. Подвижный молодой человек, обращаясь к собравшимся поглазеть малокорюковцам, объявил:

– Акция. Первые полгода у всех будет бесплатный интернет. После этого, кто захочет, может заключить пользовательский договор. Желающие купить компьютер непосредственно сейчас могут подойти к торговой машине и оформить беспроцентный кредит без первого взноса. Объясняю для непонятливых. Можно просто без денег пойти и взять компьютер. Через полгода начнёте платить. Сумма месячного взноса будет примерно равна базарной стоимости одной курицы.

 

* * *

Случись в ту минуту война, вряд ли центральный офис компании «Кепитал Сити» пострадал бы сильнее, чем от рук своих же сотрудников. Все летело в тартарары. Уничтожались бумаги и деформатировались диски. Бухгалтер стоял перед выбором: петля или окно на семнадцатом этаже. Менеджеры лихорадочно пытались украсть последние крохи. Москва наступала на беззащитный офис всей своей административной, силовой и бандитской мощью. Спасения не было!

В кабинете генерального директора шёл возбуждённый разговор двух учредителей. Один из них – худой, подвижный, явно выбившийся из низов по имени Андрей Бухановский – наседал и особой опасности лично для себя не чувствовал. Второй – высокий, плотного телосложения, возрастом чуть старше тридцати пяти лет. Внешностью он отдалённо напоминал императора Петра Первого в молодости. Его звали Дмитрий Сирин. Сирин был тепличным растением элитной московской грядки, которая предусматривает ничтожно малый процент приживаемости в чужом грунте. В момент разговора в его душе поселился хаос. Это можно было заметить по красным от бессонницы глазам, дрожащим рукам и неспособности остановиться хоть на секунду. Бухановский кричал:

– Немедленно, слышишь, немедленно уезжай.

– В Англию? – наиболее подходящее слово для описания речи Сирина – блеял, что из уст весьма крупного человека всегда выглядит особенно жалко.

– Какая теперь уже Англия?! А база таможни? И не думай. Линяй в глубинку. И то не в город. Заройся в деревне минимум на полгода, залезь в подвал, как Бражник в своё время, и носа не высовывай. В Англию он захотел…

– А ты?

– Я что ли подписывал? Вот сумка. В ней сотка баксов и документы на имя некого Дмитрия Тюрина, сантехника.

– Сантехника? У меня два высших и одно академическое…

– Забудь.

– А если о сантехнике спросят?

– Какая в деревне сантехника?! Нужники да ведра с черпаками. Цепляй сумку и бегом к автобусам. Аэропорт обходи десятой дорогой. Пересядешь на поезд, когда выедешь из Московской области. Дальше – минимум трое суток на северо-восток.

Сирина немного успокоило упоминание о Бражнике: тот в подобной ситуации действительно отсиделся в деревенском подвале, вернулся в Москву и сейчас жил очень даже неплохо.

– Ну, я пошёл.

– Куда? На тебе костюм от Бриони, ты в нем собираешься в автобус лезть? Вот шмотье из сэконд-хэнда, быстро переодевайся и отдай мне телефон. Купишь новый. Главное, никому не звони.

Переодевшись и подхватив сумку, Сирин выбежал из кабинета. Бухановский достал телефон:

– Алло, Михалыч… через десять минут можете начинать… да, уехал и в обозримом будущем не появится… конечно… ты бойцов предупреди, чтобы меня невзначай не зацепили…

Очередное крупное состояние сменило владельца.

 

Через четверть часа Дмитрий Сирин спускался в Московский метрополитен. У него было чувство, что спускается он не в одну из лучших подземных транспортных коммуникаций мира, но едет на эскалаторе к самому центру Земли – туда, где сера, черти с вилами и прочий потусторонний ужас.

Автовокзал города Прищепы не понравился с первого взгляда. Живя в столице, Сирин знал, что на периферии быт несколько отличается от привычного, но он и предположить не мог, что до такой степени. Вечерело, нужно было искать ночлег. Идти в гостиницу Дмитрий не рискнул. Он выбрал из десятка людей на вокзале молодого спортивного парня и обратился к нему:

– Господин, одну минуту.

– Да, – ответил тот.

– Где бы мне найти ночлег?

– Гостиница в двух кварталах.

– А у частников?

Парень окинул его внимательным взглядом.

– Можно и у частников, – задумчиво сказал он. Затем, видимо решившись, добавил: – Да хоть у меня.

– Я согласен. Почему вы не спрашиваете о цене?

– На месте договоримся.

Войдя в тёмный подъезд, парень радостно сообщил:

– Пришли. Располагайтесь!

И четырьмя отработанными ударами с двух рук отправил Сирина в глубокий нокаут.

Ночевал Дмитрий в заброшенной пятиэтажке. Придя в себя после избиения, он обнаружил пропажу всех ценных вещей и документов, лишь рядом на заплёванном полу валялась три сторублёвки, которые, вероятно, были оставлены не из жалости, а чтобы не лишать его возможности уехать и тем самым скрыть следы преступления. К лицу невозможно было прикоснуться – сплошная рана.

Табличка на междугороднем автобусе указывала маршрут: «Прищепы – Каменка». Сирин шагнул в него, сунул водителю подобранные на полу деньги, и спросил:

– Достаточно до конечной?

– Конечной? – хохотнул водитель. – Ну, о «конечной» меня никогда не спрашивали, да ещё и с такой мордой. Вообще-то маловато будет…

– Куда хватит?

– До Малых Корюк. Едешь?

– Еду.

– Садись.

 

В Малые Корюки прибыли к вечеру. Сирин вышел на площадь перед магазином и сельсоветом. «Ты неправ, водитель, вот она – конечная остановка. Дальше ехать не могу, только идти», – подумал москвич. Первым, что он увидел в этой конечной для себя деревне, был полицейский возле памятника Калинину. К счастью, страж порядка стоял к нему спиной. Быстро покинув площадь, Дмитрий свернул на первую попавшуюся улицу, и тут залаяла собака. Он побежал. Улица наполнилась, собачим лаем. Псы зверели и рвали цепи. От этого лая бежавший по незнакомой улице неизвестно куда Сирин ощутил себя врагом народа. Да, что там народа – врагом человечества! И это ощущение было до того невыносимым, что он зарыдал. Уже закончилась улица, а с ней и деревня, начался лес, стемнело, он все бежал и плакал.

 

Сирин брёл ночной чащей. Вокруг ухали филины. Выли, скулили, хохотали, рычали и хрюкали неизвестные обитатели леса. К утру, отчаявшись, он упал под дерево. И тут в нескольких метрах от него раздались глухие тяжёлые шаги. Шаги явно принадлежали не человеку. К Сирину приближалось нечто. Взглянуть в глаза опасности не хватило смелости. Он уткнулся лицом в траву, накрыл голову руками, сжал ноги, прикрывая интимные места, снова заплакал. Тут же почувствовал затылком дыхание неизвестного зверя и потерял сознание.

 

* * *

На следующей неделе после пророческого визита Луки в деревню утром случилось историческое событие – пришли первые посетители. Женский голос с улицы нарушил его уединение:

– Старец Лука-а...

Лука не спеша вышел. Перед изгородью стояли два человека – мужчина и женщина предпенсионного возраста. «Хорсин, сволочь, направил», – подумал он. Вслух сказал:

– Ни свет, ни заря. Вы во сколько из деревни вышли?

– Затемно, избавитель наш, затемно. Нам бы первыми… пока силу не истратил, да и хозяйство… Петруха сегодня выходной, – затараторила баба. Мужик энергично закивал головой, подтверждая, что не прогульщик.

– Первыми? Тут что, очередь? – огляделся по сторонам Банник. Поблизости никого не было. – Ну, если выходной, заходите. Что нужно?

– Сколько за лечение берете? – поинтересовалась баба.

«Точно от Хорсина», – напрягся Банник.

– Выпейте из источника и идите домой.

Баба рухнула на колени и закричала так, что стая сидящих за изгородью ворон взметнулась в небо.

– Не гони, милостивец! Один ты у нас!

На крик из леса примчался Мухтар. Поворачивая к землянке, он врезался в изгородь и выломил один столб, жерди рассыпались веером. Рассмотрев происходящее во дворе, пёс принял его как не требующее вмешательства, лишь обнюхал напрягшегося мужика и лёг под бревно.

– Мы заплатим, – продолжала баба, не поднимаясь с колен.

На этих её словах Банник совершил деяние, которое в будущем добавит веры в чудеса даже самым убеждённым малокорюковским атеистам. И не только малокорюковским. Он сказал простейшую фразу, но после неё пути назад уже не было:

– Я денег не беру.

Мало что так добавляет веры, как видимость бесплатных услуг. Услышав, баба перекрестилась. Мужик не обратил внимания.

– Представление окончено, – сказал Лука, который чувствовал себя неловко перед стоящим перед ним на коленях человеком. – Вставай и толком объясни, что случилось.

– Петруха, – поднявшись, баба кивнула головой в сторону мужика, – в петлю полез. Едва откачали.

Банник задумался. От него ждали некого мистического действия, которое убедит суицидника навсегда прекратить попытки проститься с жизнью. Старец мучительно придумывал ритуал, в итоге решил в предстоящих оздоровительных процедурах плыть по волнам вдохновения.

– Тебя как зовут? – спросил он бабу.

– Ирина Полещук, – ответила она.

– Значит так, Ирина, сейчас иди в землянку, сядь там, и ни в коем случае не выглядывай на улицу. Уяснила?

Мухтар вскочил и насторожился. Из леса вышла сгорбленная старуха в чёрном. Увидев её, пёс пришёл в ярость. Банник обхватил его руками за шею и крикнул мужику:

– Петруха, верёвка в землянке. Давай мигом. Да не повесься по дороге.

Мухтара привязали к пятиствольной сосне. Старуха подошла к изгороди. С каждым её шагом пёс свирепел все больше.

– Здравствуй, страдалец! – елейно поздоровалась старуха.

– Уходи, – приказал Лука.

– Я к тебе…

– Уходи или собаку спущу!

– Спросить…

– Считаю до трёх!

– Мела метель, стыл коростель, вилась пенька…

– Отпускай собаку!

Роняя пену бешенства на траву, Мухтар грыз верёвку. Полещук выполнил обманный манёвр по направлению к нему. Старуха, видимо решив не испытывать судьбу, ушла в лес. Пёс пролаял ей вслед и успокоился.

– Вот такой теперь у нас дресс-код, – вслух удивился Лука.

– Чего? – не поняла баба.

– Не всякому человеку сюда ход открыт, – опомнился Банник.

– Неспроста Дорка приходила. Ох, неспроста… – задумчиво сказала Ирина.

– Кто такая?

– Дорка-то? Ворожея из Каменки.

– Что за Каменка?

– Соседняя деревня. Тут рядом – километров семьдесят. Ты, старец, не обращай внимания. У нас каждая третья ворожит по мелочи. Делают коровам, чтобы не доились, девкам – на безбрачие, ну и соседям, понятное дело. Аферистки, в основном, но всяко бывает…

 – Где тебе быть сказано?! – рассердился Лука.

Баба удалилась в землянку.

– Отпусти, Петро, собаку.

У мужика оказался прокуренный низкий голос:

– Да ну её на… – до умиления просто ответил он.

– Не бойся.

– Волкодав, как не бояться?

– Лечение уже началось. Отпускай. Важно, чтобы ты это сделал своими руками. Вместе с ним ты многое отпускаешь.

Полещук, стараясь держаться подальше, отвязал Мухтара. Пёс никуда не побежал, стал наблюдать за людьми.

– Иди за мной, – скомандовал Лука и повёл Петра к источнику.

– Раздевайся! – приказал у края воды.

Петр нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Разоблачайся, говорю. До вечера мне тут с тобой возиться?

Нехотя, мужик начал стаскивать с себя одежду.

– И трусы снимать?

– Все снимать. Сейчас ты мне нужен таким, каким на свет появился. Буду лишнее убирать.

Лука внимательно осмотрел голого Полещука и спокойно сказал:

– Стой здесь.

Затем обратился к собаке:

 – Мухтар, охранять!

Пёс послушно уселся в полуметре от мужика. Банник ушёл в лес.

Простой человеческой речью трудно передать, что чувствовал Петр, стоя голым посреди леса рядом с восьмидесятикилограммовым псом, который, выполняя приказ хозяина, рычал, реагируя на малейшее его движение.

Лука вернулся с веником крапивы в руке. Он подошёл к очумевшему Полещуку, впился взглядом в его глаза, долго молчал, затем тихо-тихо сказал:

– Овсянка – просянка, все скоту харч.

Затем громче и быстрее:

– Овсянка – просянка, все скоту харч.

Затем ещё громче и ещё быстрее:

– Овсянка – просянка, все скоту харч.

И только после этого перешёл на крик и крапивой ударил Петра в грудь.

– Овсянка – просянка, все скоту харч.

Мухтар залаял с такой силой, что в округе спрятались даже муравьи. Полещук взвыл и попытался увернуться. Мухтар лаял теперь уже беспрерывно. Лука закружил вокруг Петра, изо всех сил хлестая его крапивой. От скорости передвижения его скороговорка превратилась в одно длинное слово:

– Овсянкапросянкавсескотухарч.

Баба в землянке рухнула на колени и стала неистово креститься на неканоническую икону.

Наконец, веник превратился в куцый огрызок, Банник остановился, взял абсолютно потерявшегося в пространстве, красного от крапивных ожогов Петра за руку и, не раздеваясь, молча, повёл его в воду. Верный Мухтар пошёл вслед за ними. Когда вода достигла груди, Лука троекратно окунул больного. Пёс, плавая рядом, жалобно скулил.

Все ещё без слов, два мокрых человека и мокрая собака пошли в скит.

– Собери одежду и сюда не входи, – сказал бабе.

Затем усадил Полещука на скамью в центре землянки, плотно укутал тряпьём. Взял в руки нож, зашёл за спину, стал быстро крестить его голову ножом и шептать непонятную скороговорку:

– шдалрыкдишр цамишркщалтмшиш ающикширкощшюкрщ хлолтзщшозшоз

Закончив свои манипуляции, вышел на воздух, забрал у бабы одежду. Вернулся в землянку и отдал одежду Петру.

– Одевайся.

Тот послушно оделся. Банник некоторое время рылся в углу. Вынес кружку мутной воды с остатками каких-то трав:

– Выпей.

Петр выпил.

– Все, Петя! Они тебя оставили. Сейчас запоминай, что говорить буду. Запоминай крепко, а то и сам я этого повторить не смогу – один раз даётся. Два месяца спиртного не пей. Ни капли! Выпьешь, ничто уже не спасёт. Ровно через семь лет, день в день от сегодняшнего лечения, закроешь внука в доме и трое суток от него ни на шаг не отходи.

– Так внука-то нету, – сказал Петр.

– Будет внук. Не перебивай. Бабы станут пытаться тебя подменить, но не поддавайся, дежурить нужно исключительно лично. К тому времени наизусть выучи девяностый псалом. Так выучи, чтобы и спросонок мог повторить без запинки. Если что, читай и ничего не бойся. Теперь скажу о делах. Сейчас, как только вернёшься домой, приступай к строительству гостевой избы в своём дворе. Хотя бы комнат на восемь с отдельными входами. Немедленно приводи в порядок подворье. Ворота сделай такими, чтобы с улицы они бросались в глаза и отличались от соседских.

– Зачем? – не понял Полещук.

– Ты, Петя, старайся не думать. Просто делай, что говорю. После, спасибо скажешь. Следующей зимой купи десять голов телят и двадцать поросят. Весной – птицы побольше, особенно гусей и индюков. Корма не покупай, используй естественные. Построй коптильню, жидким дымом никогда не пользуйся, потому что дым бывает только газообразным. Когда скотина вырастет, пошлёшь Ирину в город на рынок, пусть продаёт, что гости не съедят.

– Её пошлёшь…

– Увидишь…

– Какие ещё гости? Я гостей не жду.

– Будут гости, Петя. Полон двор гостей будет.

– За что его покупать и строить?

– Вижу, что найдёшь. Как хочешь, оборачивайся, но это исполни. Сейчас я тебе не только силу дал, но и удачу, все получится. Теперь ответь: ведь не хотел вешаться, зачем бабу испугал?

– Ну, ты, дед… сам не знаю… удочки баба спрятала… думал, для острастки… а оно, вишь, как вышло, – сокрушённо развёл руками Петр.

– Впредь думай. Вижу, что началось с притворства и едва не закончилось смертью. Ты знаешь, что следует за самоубийством? Не можешь знать. Поверь на слово, ничего страшнее этого в мире нет. Дела на две минуты, а раскаиваться весь род двести лет будет. Пойдём на улицу.

Они вышли из землянки, и подошли к сидящей на бревне бабе. Увидев Банника, та немедленно вскочила на ноги.

– Петра нужно немедленно причастить, – сказал Лука. – Да и тебе оно не помешает. Все, что я ему сказал, кроме вас двоих, никто знать не должен. Когда придёте домой, мужу не перечь.

– Причасти, старец, – попросила Ирина.

– Не имею полномочий. Идите в церковь.

 

Уходя лесом, Петр и Ирина долго молчали. Лицо мужика светилось.

– Истинно говорю, душою очистился, никакая баня не сравнится, – сказал он.

– А ты, дурак, сомневался. Люди зря говорить, не станут, – победно заявила жена.

– Крапива чешется.

– Спасибо скажи.

– Старец задание дал…

– Если дал, нужно исполнять.

– Думаешь?

– А то? Видал, как он с участковым поговорил? Микола который день сам не свой.

К вечеру Полещуки снова стучали в изгородь Банника. Рядом с ними стояла огромная корзина, доверху нагруженная продуктами. Дождавшись хозяина скита, баба сказала:

– Ты, старец, извини, думали, деньги берёшь. Не осерчай, прими от нас, чего Бог послал, в землянке, поди, не пожируешь.

– Что ж вы, на ночь, глядя? – сокрушился Банник.

– В двух верстах лесная дорога проходит, мы там лошадь оставили, – объяснил Петр и достал из-под рубахи пакет. – Что-то Мухтара не видно?

– В лесу бегает, – ответил Банник, – позови.

– Мухтар, Мухтар, – закричал мужик.

Из леса послышался звук галопа, пёс выбежал из чащи. Петр развернул свёрток, в котором оказалась варёная курица.

– Это – тебе, – положил курицу перед собакой.

Мухтар, не веря своему счастью, посмотрел на Луку.

– Бери.

Курица исчезла в пасти.

 

* * *  

Для Банника наступили сытые дни. Повинуясь какому-то непонятному для приезжего человека обычаю, посетители скита приходили исключительно по утрам. Максимум – до одиннадцати часов. Ни разу не было случая, чтобы кто-нибудь пришёл позже.

Учитывая неординарность банниковского бытия, несли все, что могло пригодиться в хозяйстве. В землянке появилась мебель, постель, одежда, всяческие занавески, коврики и скатерти. Продукты не принадлежали к долгохранимым ценностям, потому, как не любил старец физический труд, рыть погреб все же пришлось.

Лука, в свою очередь, над людьми особо не зверствовал. Иногда, для антуража, задаст очередному объекту оздоровительных процедур невыполнимую задачу – «Положи на ночь пять яиц в снег и дай утром мужу их выпить натощак до первой сигареты». Если снег среди лета все же находили – соскребали иней с морозилок, то заставить мужика рано утром выпить пять яиц было невозможно, так как чаще всего старались победить супружескую неверность и мужья не подозревали о лечении.

Все же случаев особой жестокости, как с Петром, не повторялось, чем последний был невероятно горд и считал себя избранным: – «А овсянки-то одного меня удостоил».

С процентом точных пророчеств на малый срок проблем не было. Оказалось, что точное пророчество на малый срок требуется крайне редко. Чаще временным отрезком предсказания было от года до десятилетий. Но и в тех случаях, когда можно было немедленно проверить, Лука иногда угадывал кто, к примеру, украл, называя приметы, под которые подходило полдеревни, тем не менее, преступник был изобличён. Выглядело это так – «Мобильный телефон взял человек, который заходил в дом с просьбой в течение последней недели». Иногда же в его сознании – или где там? – рождались действительно точные ответы и пророчества: – «Твои бороны спрятаны в соседней деревне в пункте приёма металлолома». И слухи об этом быстро разносились по окрестным деревням. Неверные пророчества в счёт не шли – веру в чудо истребить в народе нельзя.

С лечением было и вовсе просто – сорванная без разбора трава помогала поголовно всем. Для верности Лука старался усложнять процесс приёма, надеясь, что всегда будет повод обвинить пациента в нарушении регламента процедур. Как бы там ни было, но головная боль у болящих проходила через каких-нибудь двадцать минут. Во внутренних органах наступало значительное улучшение. За костоправство Банник не брался. Насморк не лечил. В лотереях цифры не угадывал.

Со временем отбор достойных приёма граждан Лука полностью доверил Мухтару, а Мухтар был неподкупен. Обычно старец выходил за изгородь и забирал мужика или бабу, рядом с которым сидел пёс. Если пришедший к старцу человек псу не нравился, деликатесы в счёт не шли и Мухтар изгонял такого в лес. Но не было случая, чтобы он кого-нибудь укусил. Банник начал даже подозревать, что реакция собаки людям более важна, чем его собственные предсказания.

 

В послеобеденный час, когда Банник уже утроился на своей лежанке, во дворе, радостно повизгивая, залаял Мухтар. Лука вышел из землянки. Возле изгороди стоял Николай Хорсин в гражданской одежде, по его груди ёрзали огромные лапы – пёс вылизывал лицо капитана.

– Да нагони ты его, – раздражённо сказал старец.

– Зачем? Пусть играет.

Пёс, наконец, успокоился. Хорсин вошёл во двор, сел на бревно и сказал без предисловий:

– Слышь, Лука, а что, если я поживу у тебя пару недель?

Что угодно ожидал услышать Банник, только не это.

– Не понял? – сказал он и сел рядом.

– Что тут понимать?

– Как оно будет выглядеть?

– В смысле?

– Сейчас я отшельник – всем все ясно и понятно. Со всеми вытекающими последствиями. Кем я буду после твоего появления? Комендантом общежития? Ну, это ещё можно пережить, нам народ и не такое прощает. Тебе-то оно зачем?

– Мне?

– Тебе.

– А тебе зачем было? В розыске ты не числишься, я проверял. От людей, в любом случае, лучше среди людей скрываться. Поверь специалисту. Остаётся одно: ты, Банник, здесь от себя прячешься. Надоело тебе человечество. Потерял к нему интерес.

Лука улыбнулся.

– Смотри, как вывернул. Николай, толком говори, чего пришёл?

– Вот ты…

– Давай, все-таки о себе.

Хорсин удобнее уселся на бревне.

– Трудно раскрыться, вот и увожу разговор. Тошно мне, Лука. Живу как во сне. Вроде и плохого ничего не происходит, а тоскую. Знаешь, как душа болит?

– Знаю.

– Хуже зубов, – капитан болезненно поморщился.

– Надумал уйти от мира, вот и шёл бы в монастырь.

Хорсин снял рубаху, обнажив десантную татуировку на плече. Он говорил, не глядя на собеседника. Тупо смотрел себе под ноги и гладил лежащего рядом Мухтара.

– В монастырь я ходил, как к тебе недавно – присмотреться. Не по мне это, Лука. Не по мне. Там ведь тоже общество: старшие, младшие, уважаемые, провинившиеся, имеющие право голоса, не имеющие его. Слышал пословицу о своём уставе в чужом монастыре – в ней вся суть. Выходит, устав все-таки есть! Получается: из органов уйти в монастырь – просто сменить устав и форму.

Банник снова улыбнулся.

– Значит, об уходе от общества было не обо мне?

– Какая разница? О тебе, обо мне – о людях.

– Коля, я одного не пойму. Зачем ты сюда пришёл. Удалился бы в места, где тебя никто не знает, вырыл бы землянку… – и пошло-поехало.

Капитан поднял голову.

– Не готов! Может ещё и пойду.

Банник развёл руки в стороны.

– Вообще, ничего не пойму!

Хорсин вскочил на ноги.

– Не пойму, не пойму! Заладил, как попугай.

Банник тоже поднялся.

– Кажется, Николай, ты что-то скрываешь или просто не все говоришь. Ну да ладно, будет время разобраться. Ты в отпуске?

– Ушёл из органов.

– Выгнали?

– На пенсию.

– Кто дома остался?

– Никого нет. Один я. Ни семьи, ни родственников.

– За домом соседи присматривают?

– Собственного жилья у меня нет, из села в село переводили, пока в родном не оказался… Квартиру сегодня утром сдал владельцам.

Лука внимательно посмотрел на него и сказал с издёвкой:

– Так ты сюда на пару недель?

– Ну да. Примерно.

– Понятно. А если бы я тебя не принял?

– Я не шахматист, ходы просчитывать.

– Вот это по мне. Хрен с тобой, оставайся, если не шахматист. Лежанка одна, где спать собираешься?

– Я из деревенских. Сейчас соорудим.

– Соорудим?

– Это к слову. Сам справлюсь, – сказал Хорсин и пошёл в сторону леса.

Вернулся он с двумя огромными баулами в руках.

– Веришь, полдня тащил. Рук не чувствую.

 

* * *

В Малых Корюках во всём царила гармония. Богиня Фемида здесь вершила правосудие с широко открытыми глазами, мечом в правой руке и без весов, в противовес богине Фортуне, которая была до того слепа, глуха и невосприимчива, что приходилось удивляться, как она вообще хоть кого-нибудь находит. Да она и не находила.

Деревенская удача, сводясь к минимуму, и дальше удачного выхода из затруднительного положения не шла – должен был умереть и не умер. Счастливым случаем малокорюковцы могли бы назвать хороший урожай, но его относили в пользу не агрономов, но высших сил, случайность с ними как-то не увязывалась.

Тут следует отметить, что отсутствие удачи распространялось исключительно на людей. По части географии Малым Корюкам, как населённому пункту, очень даже повезло. Деревня раскинулась в отгороженной горными хребтами от внешнего мира, похожей на пригоршню, живописной долине со странным названием Междурожье. Происходило это название от двух, напоминающих рога коровы, гор, которые возносились посередине, тянущихся в обход Малых Корюк, каменных гряд. Первая гора отрезала к себе путь ущельем Андруховича и именовалась Левым Рогом, вторая отгородилась Медвежьей падью и называлась Правым Рогом. В противоположной Малым Корюкам стороне Междурожья ютилась деревня Каменка, где население бывало часто отрезанным от цивилизации, что позволило каменцам сохранить церковь. В результате освоения Сибири получилось, что со стороны Малых Корюк в Междурожье был вход, со стороны Каменки – выход, но выходить было некуда: дальше на тысячи километров тянулась тайга.

Горы были неприступны не только людям, летние ветра также не могли их преодолеть, и в долине создался естественный микроклимат. Леса в равной пропорции чередовались с полями, где северные сельскохозяйственные культуры соседствовали с субтропическими. В Междурожье произрастало практически всё. Тут бы и жить…

Но зимой долина внезапно меняла розу ветров и две трети холодного времени года на её территории бушевали такие метели, что травоядное лесное зверьё было вынуждено идти к людям. Убивать ищущего спасения зверя в деревне считалось нешуточным грехом, и по весне крестьяне отпускали зверушек с миром. Жующий сено рядом с коровой лось здесь никого не удивлял, но волки на околице вызывали немедленную облаву. Малокорюковские охотники были упорны в намерении убить и не прекращали преследовать стаю даже в тех случаях, когда возникала опасность не вернуться домой – умри или победи.

Учитывая эту особенность мужского характера, в деревне велось очень взвешенное и миролюбивое общение людей между собой. Оскорбления, словом или действием случались крайне редко и вели к самым трагичным последствиям. Деревенский мир был основан на постоянной готовности к убийству.

 

* * *

Вечерами у Ефремова соседские мужики собирались поговорить. Обычно без спиртного беседа не завязывалась, и каждый приносил энное количество чистого, как праворожский горный ручей, самогона. С появлением Вита Шарыгина разговоры всё больше уходили в тему социальной справедливости. Притом с каждой выпитой рюмкой справедливости мужикам желалось всё больше и больше.

– А что, мужики, за советской властью скучаете? – спросил Вит после третьей рюмки.

– Что это ты всё советской властью интересуешься? – спросил жилистый сухопарый дед из столяров по имени Михаил Иванович Чернов.

– Я фольклорист, – ответил Вит, – собираю образцы постреволюционного народного творчества.

– Пост… чего? – не понял Чернов.

– Советского периода. Частушки, поговорки, народные песни, даже анекдоты иногда записываю.

Молчаливый хмурый мужик с низким лбом и шрамом на левой щеке Влас Агеев спросил:

– Кому оно сейчас надо? Клуб десятый год закрыт.

– Вот! Если не сохраним народное творчество, он никогда уже не откроется, – объяснил Шарыгин, – видел у вас старика, ещё войну помнит. Умрёт, кто потом расскажет?

– Так о войне сейчас что ни день, то новости, – заметил Олег Ефремов.

– Мужики, новости о войне сообщал Левитан, все остальные нагло врут. Ваш дед Сидор – один из последних очевидцев.

– Тоже мне очевидец, – хмыкнул Михаил Чернов, – у Сидора один рассказ – о Ленине Первом. Совсем мозгами тронулся.

– А что за скит у вас строится? – спросил фольклорист Шарыгин.

– Скит – дело нужное, – ответил красивый высокий блондин с аккуратно причёсанной головой и мощным телом, которого звали Иван Коржаков.

– Кому полезное, монахам? – уточнил Вит.

– Даже церкви в деревне нет, вот и строим, – впервые заговорил маленький очень подвижный мужичок Юрий Фролов.

– А на чьём горбу он будет сидеть? Не на твоём, случайно? – ехидно заметил Олег Ефремов.

– Ты, Ефрем, сам ни во что не веришь, так другим не мешай, – повысил голос Влас Агеев, – старец Лука лично мне козу нашёл и мозги вправил.

– Подождите, он вам ещё не одну козу найдёт, – таинственно предсказал Шарыгин.

– Помешались все на этом Баннике, – поддержал его Ефремов.

– Мужики, лучше жилось при колхозе или нет? – поинтересовался Вит.

– Нет, – ответил Фролов.

– Сейчас лучше?

– Нет, – вздохнул Агеев.

– Что-то я вас не пойму…

– Да не знают они, – объяснил Ефремов.

– Как можно о самих себе не знать?

– Просто, – заговорил Михаил Чернов, – раньше – одно, сейчас – другое. Поди, разберись.

Ефремов на правах хозяина разлил самогон, все выпили и закусили.

– Всё, дорогие мои, от того, что настоящей жизни вы не видели. Я поездил по миру и так скажу: хуже нас нигде в цивилизованных странах не живут. Прошлой осенью был во Франции. Случайно попал на сбор винограда в Эльзасе, местные крестьяне… – Шарыгин начал долгий и обстоятельный рассказ о преимуществах западного образа жизни для простого человека.

Ничего нового для малокорюковцев в его рассказе не было, но мужики слушали и кивали головами.

 

На следующий день Вит проснулся с зарёй. Голова болела от выпитого накануне самогона. Он вышел со двора и, под крики утренних петухов, направился к лесу.

За первыми деревьями Шарыгин почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд. Стоя под сосной на него смотрел большой матёрый волк. Страшно было то, что в глазах зверя отсутствовали эмоции, он глядел жёлтыми глазами, и ничем не выказывал своих намерений. Вит медленно потянулся рукой к карману, осторожно достал небольшой боевой пистолет и плавно поднял его, целясь в хищника. Волк всё так же стоял.

– Ему твоя пукалка, что зайцу стоп-сигнал, – вдруг раздался чей-то голос сзади.

Со стороны спины к Виту подошёл Иван Коржаков с небольшой палкой в руках. Подойдя, Иван махнул палкой над головой и крикнул.

– Пошёл вон, дурак!

Волк развернулся, будто того ждал, и неторопливо исчез за деревьями.

– Вит, почему ты не снял пистолет с предохранителя? – как ни в чём не бывало, спросил Иван.

– Забыл, – сокрушённо сознался Шарыгин.

– Хоть раз в жизни стрелял?

– Стрелял в тире.

– Волков там не было?

– Не было.

– Зачем ты его, вообще, носишь?

– Мы, фольклористы, лесными дорогами ходим, всякое может случиться…

– Не поможет, если что... Народ у нас боевой, а зверь опытный. Но ты сам по себе тут никому не нужен, можешь смело оставлять оружие дома.

– А звери?

– Зверь летом не нападает, зимой ты в лес не пойдёшь. Участковый увидит, греха не оберёшься.

Простившись с Коржаковым, Вит пошёл околицами вокруг деревни.

 Стадо сонных коров, оставляя свежие лепёшки на высокой сочной траве, проследовало на луга. В свободной от кнута руке молодого светловолосого пастуха болтался прозрачный пакет с бутылкой молока и краюхой хлеба.

– Какой ты колоритный, – восхищённо сказал ему Шарыгин.

Пастух улыбнулся и, ничего не ответив, проследовал за стадом. Вдалеке босой мальчик в картузе не по размеру, видимо, отцовском, подхлёстывал лозиной табунок гусей. Две девочки несли сено в старом марселевом одеяле. Старик с удочками и банкой червей скрылся в лесу. Толстая, неожиданно проворная баба гонялась за курами на грядках. Малые Корюки просыпались, встречая новый день своей мирной деревенской жизни. «Даже не верится, что где-то бурлят города, кипят биржи, разлетаются поезда в разные стороны, а политики замышляют новые войны», – подумал Вит.

 

Возвратившись домой, Шарыгин во дворе встретился с, собирающимся в мастерскую, Олегом Ефремовым.

– Слышь, постоялец, мне твоё поведение кажется подозрительным. Может, объяснишь, что задумал? – без обиняков спросил токарь.

– Давай вечером, – ответил Вит.

Вернувшись с работы, едва войдя во двор, Ефремов решительно заявил:

– Рассказывай.

Шарыгин удобно уселся на лавочке под молодой яблоней и предложил:

– Садись рядом.

Ефремов сел не рядом, как предлагалось, но вынес из дома стул и устроился напротив.

– Ты не находишь, что вы живёте неправильно? – спросил Вит.

– Не нахожу, – ответил деревенский токарь.

– Вот смотри. Что у тебя есть?

– Не понял. У меня есть всё, что нужно.

– Действительно, не понял. Как тебе, серому, понять, что сидеть под столбом возле мастерской с допотопным ДИПом образца пятидесятых годов, и возвращаться в полупустой дом, где из мебели только кровать, три стула, облупленный стол да комод, не есть жизнь. У тебя даже телевизор, мало того, что чёрно-белый, так ещё и включается через раз. Понимаешь? Уж что-что, но современные телевизоры есть даже у эскимосов.

– По барабану, я его почти не смотрю.

– Правильно! – Вит вскочил на ноги. – Именно по барабану! Точнее не скажешь. Всё по барабану! Ты не понимаешь, что труд приносит материальные ценности примерно в равной пропорции здесь и, к примеру, в Канаде?

– Сравнил тоже…

– Почему не сравнивать?

– Вещи-то разные.

– Чем?

– Не знаю.

– Я тебе скажу. Отличие только в том, что там плоды труда остаются производителю, здесь всё уходит в неизвестном направлении, а вам достаются крохи, лишь бы не умерли. Олег, у тебя украли всё, что можно было украсть, и всегда, заметь, всегда будут воровать до скончания века.

Шарыгин снова сел. Ефремов, молча, скучал.

– Тебе оно нужно?

– Нужно или нет, нам не исправить.

Вит снова вскочил.

– Нет! Вас научили так думать. За каких-нибудь пару лет можно кардинально изменить благосостояние жителей деревни.

– Всех?

– Без исключения! Неравенство, конечно, останется. Но, если сейчас это неравенство бедных по отношению к тем, кто, вообще, за чертой, то в будущем будет неравенство просто богатых с очень богатыми. Улавливаешь разницу.

Ефремов продолжал сидеть.

– Ты, что ли, изменишь?

– Я начну. Сами изменитесь. Сейчас у вас все без исключения мечтают разбогатеть. А в цивилизованных странах к материальной наживе идут только те, кому это интересно. На Западе много людей, у которых другие жизненные приоритеты. Когда не нужно думать о выживании, появляется время на доброту, сострадание и творчество. У нас благ не хватает на всех, потому в каждом встречном мы видим потенциального врага – либо ты, либо он схватит лакомый кусок. Когда этих самых кусков достанет на всех, в незнакомце ты увидишь друга. Скоро наступит время, когда всех чужаков можно будет по умолчанию признать хорошими людьми. Вот так-то.

– Ну и как ты это будешь делать?

– Позже договорим. Видишь, народ собирается? – сказал Вит, указал на идущего ко двору Власа Агеева и добавил: – Подробности ты узнаешь первым.

– Я его и нагнать могу, – предложил Ефремов.

– Не стоит. Нам люди нужны.

Возвратившись в свою половину дома, Шарыгин отправил сообщение: «Отслеживать малокорюковского отшельника по имени Лука Банник, срочно начать его интернет-раскрутку».

 

* * *

Николай работал плотницким инструментом. Лука в землянке освобождал место под новую лежанку. Из леса послышался приближающийся тревожный лай Мухтара. Через минуту пёс вбежал во двор. С ним творилось неладное. Он подбегал к Луке, несколько раз лаял, пытался куда-то бежать, возвращался и снова лаял. Так повторилось несколько раз.

– А ведь он тебя в лес зовёт, – сказал Хорсин.

– Кажется, так оно и есть.

Они пошли за псом.

Под деревом лежал Дмитрий Сирин.

– Спокойно, Лука, –  это труп, – профессионально заявил Хорсин. – Оставайся на месте и ничего не трогай.

– Оперативник, ты вчера уволился, – напомнил Банник.

– Ну да, ну да, – согласился бывший участковый и проверил пульс лежащего.

– Живой.

Он перевернул Сирина на спину.

– Давай тащить в скит, – предложил Лука.

В землянке больной начал подавать признаки жизни. Среди вещей в баулах Николая нашлась аптечка, и Сирина перевязали, как могли.

– Где я? – слабым голосом спросил Дмитрий.

– В скиту старца Луки, – сообщил Хорсин.

Сирин мутным взглядом окинул полумрак помещения. После ночного леса, даже убогий вид землянки был в радость.

–  Ты куда шёл? – проявил интерес Хорсин.

– Отстань от человека, – одёрнул его Банник, – кому какое дело, кто он и куда шёл. Захочет, сам расскажет. Давай раз и навсегда договоримся, мы здесь не интересуемся делами людей в частности и человечества в целом.

– А если нас касается?

– Нас интересует состояние скита, наличие пищи, одежды и ещё, пожалуй, наши отношения с Небесами. Тебя, прохожий, как называть?

– Дмитрий Тюрин, сантехник, – ответил Сирин.

– Ведь врёт же, – возмутился Хорсин.

– Почему? – удивился Дмитрий.

– Кстати, это и мне интересно, – удивился Лука, – как ты определил? По внешнему виду, – указал на грязного, облепленного пластырем Сирина, – тут ничего не скажешь.

– Сначала ответь, врёшь? – обратился к Дмитрию отставной капитан.

– Вру, – немедленно согласился тот.

 – Догадался просто: в данной ситуации настоящий сантехник никогда не станет называть свою профессию. Другое дело министр, тому естественно с порога завопить, мол, министр я, оказывайте все положенные по чину почести, и то, если не в розыске. Но ты не только не сантехник, ты ещё и не Тюрин. Тут объясняю сразу. Брехня в одиночку не ходит. Если в данной ситуации человек соврал о профессии, то фамилию он, точно, не назовёт. Вот и получается, у меня под сомнением только имя. Допускаю, что ты Дмитрий.

– Дмитрий, – согласился Сирин. – Ловко вы это все просчитали.

– Это потому, что не шахматист, – ухмыльнулся Банник. – Коля, говорю тебе, отстань от человека со своими допросами.

– Извините, нет ли у вас водки? – попросил Дмитрий.

– Митя, водки у нас нет, и никогда не будет. Могу предложить чай, – сказал Лука.

 

Утром в землянке остро встал вопрос о новом жильце. Сирин умудрился к тридцати пяти годам не утратить детскую наивность и, часто ошибаясь, доверял людям. Состояние он нажил не путём сложных махинаций, а используя технически-иновационную часть своего мозга. Именно эта доверчивость и сослужила роковую роль в последних событиях его жизни. Баннику и Хорсину он также поверил сразу и рассказал все не из трезвого расчёта, мол – проникнутся, приютят, а просто в силу своего характера.

Выслушав рассказ, Лука сказал:

– Тут думать нечего, оставайся, Митя. Не пойму, как ты вообще живым из Москвы ушёл?

– Активы будут на себя переводить, в случае смерти появится запись в реестре и запустится механизм наследования, может ещё какой-нибудь замысел… Убийство не простое дело, тут ещё решиться нужно, не каждый готов, – объяснил Хорсин.

– Действительно. Я как-то не подумал, – удивился своей несмышлености юрист Банник.

 

*  *  *

Первую ночь ютились в землянке втроём и поняли, что так жить нельзя.

Утром Банник сказал:

– Вижу, придётся мне идти дальше и новую землянку рыть.

– Считаю, пришла пора строиться, – категорическим тоном предложил Хорсин.

Сирин и Банник были городскими людьми и настороженно относились к самому слову «строительство». При этом слове в их головах немедленно возникали другие слова: смета, прораб, бригада рабочих, стройматериалы и прочие. Городской человек решается строить жильё только в двух случаях: избыток средств либо крайняя нужда в жилплощади. Николай Хорсин пытался затеять совет, даже начал объяснять очерёдность процесса, но вскоре махнул рукой:

– Что с вами говорить… Берите топоры, рубите лес сначала на два шалаша, затем на избу.

Сирин ещё был не настолько здоров. Банник по-докторски сказал:

– Извините, у меня приём, – вышел из землянки и направился к изгороди, за которой действительно стояла отсортированная Мухтаром группа людей – три мужика и десяток баб.

– На Банника надежды нет, – констатировал Хорсин.

Подойдя к крестьянам, Лука секунду подумал и вернулся в землянку. Войдя, обратился к Хорсину:

– Николай, ты мне жизнь не переворачивай! – и снова пошёл к изгороди.

Подойдя к людям, снова изменил своё отношение к преобразованиям:

– Строиться буду, пополнение у меня.

– Старец приютил убогих и страждущих! – восхищённо крикнула одна из баб.

Из землянки вышел капитан Хорсин.

– Нифига себе… – опешил мужик в рубахе навыпуск.

– Обратил воина в веру, – строго объяснил Банник.

– Непостижимы деяния твои, Господи! – перекрестился другой мужик, видимо из сельской интеллигенции.

– Люди, – заявил старец, – тут требуется ваша помощь.

– Да ты только скажи…

– Идите к Василию, он скажет.

– А где Василий?

– Да вот стоит, – Лука указал на Хорсина, – в миру был Николаем.

Мужики направились к бывшему капитану, который безропотно принял «Василия». Банник пошёл за ними.

– В первую очередь приведите святой источник в надлежащий вид, – не терпящим возражений голосом сказал он. Новоиспечённый Василий догадался, что спорить не стоит.

– После этого, – продолжал старец, – будем рубить просеку к лесной дороге. За ней приступим к частоколу и воротам. Площадь будем занимать большую, не меньше четырёх гектар. Возле сосны возведём часовенку. Общежитие построим для начала на пятьдесят человек. Здесь за оврагом я видел штабеля высохших брёвен. Нужно узнать, кто хозяин и спросить разрешения. – В его голове созрел план, а может – наитие. Свои мысли от пришедших старец отличить не мог. Да и кто из нас может это определить?

Хорсин, как когда-то Мухтар, понял, что главный здесь не он.

 

Каждое произнесённое в скиту слово немедленно становилось достоянием всего населения деревни. Вопреки сомнениям Банника о компроментирующей роли переезда к нему капитана, эту новость крестьяне восприняли как ещё одно доказательство его чудодейной силы – шутка ли – поговорил старец с полицейским и тот немедленно бросил всё и превратился в отшельника. На следующий день Петр Полещук привёл вооружённых строительным инструментом мужиков. Он постепенно превращался в полномочного представителя старца Луки в Малых Корюках.

– Принимай, дед, пополнение! Мы вчера вечером собрали сход и решили ежедневно, кроме церковных праздников, выделять вам на строительство десять человек. Бревна в штабелях, считай, общественные, можно брать, если не сгнили. Их ещё при колхозе заготовили. Просим обеспечить фронт работ,  – весело сказал Полещук.

– К Василию! – указал путь народу Банник и направился к изгороди.

Подойдя к пришедшим на приём крестьянам, старец замер, минуту стоял, молча, и только после этого закричал на молодую бабу:

– Быстро беги домой!

– А как же…

– Беги, дура, после приму! – обратился к народу: – Кто на транспорте?

– У меня жигуль на дороге, – ответил, стоявший рядом с беременной женой парень.

– Отвези её, как можно быстрее. После приму без очереди.

Парень и баба побежали в сторону лесной дороги.

– Должны успеть, – сказал Банник.

– Что там, старец? – выразил общее непонимание кто-то из крестьян.

– Много знать будешь.

Банник оставался строгим лишь с виду, на самом деле его душа пела – наконец, пришло!

 

Уехавший возвратился через несколько часов. Молодая баба была с ним. Увидев старца, баба упала на колени.

– Век за тебя буду Бога молить!

Парень подошёл к заждавшейся жене.

– Расскажу – не поверят. Как раз поспели, лишь баня сгорела. Ещё бы десять минут и избу не спасти. А там неходячая бабка.

 

* * *

Строили весело. Как-то удивительно легко шла работа. «Видать, угодили Небесам» –  радовался Банник. Рядом со скитом решили деревья не рубить и таскали их издалека, совместив вырубку просеки к дороге с заготовкой строительного материала.

Последние триста метров просеки оставили без изменений, чтобы возле скита не было толчеи. Свежеспиленную древесину укладывали в штабеля, для строительства использовали высохшие бревна из колхозной заготовки.

Без самогона, конечно же, не обошлось, удивляло, что сильно пьяных на строительстве не находилось даже к вечеру.

Хорсин руководил работами, но за поворотными решениями обращался к старцу.

 В самом начале Лука всерьёз подумывал о том, чтобы уйти из превращающегося в общежитие скита в другие более глухие места, ведь пришёл-то он сюда не за этим. Но понял, что куда бы он ни ушёл, все повторится – не перестанет же он предсказывать, да и Хорсин с Сириным без него не проживут. Если капитан может просто взять да и опомниться в одно прекрасное утро, то Дмитрия точно придётся брать с собой и очередной переезд потеряет всякий смысл. Банник принял строительство, как хорошее и необходимое дело. Как юриста, его настораживал факт, что стройка не была узаконена и велась на неотведенной земле. Нужно обращаться в сельсовет, решил старец.

– Коля, мы незаконное формирование, рано или поздно придётся идти к властям, – сказал он Хорсину, который для народа давно уже был братом Василием, но в скиту оставался Николаем.

– Куда идти? – засмеялся тот. – Власть – вон она – бревно тащит, – и указал на пожилого мужика.

– Зови его сюда.

Мужик подошёл к ним и отрекомендовался:

– Николай Васильевич Кривонос, председатель Малокорюковского сельского совета.

– Не делом мы, Николай, занимаемся, – сказал ему Хорсин, который, как участковый, был с председателем в близких отношениях.

– Что случилось? – вопросом ответил Кривонос.

– Нужно узаконить строительство.

– Будем создавать религиозную общину, чтобы было кому выделить участок или просто оформим землю на кого-то из вас, как охотничье хозяйство или, к примеру, пасеку?

В разговор вмешался Банник.

– Тут думать нужно. Давайте пока отложим.

Думать начали вечером.

– В первую очередь, давайте сейчас точно определимся, кто мы, – начал разговор Банник.

– Как это – кто? Ежу понятно – христиане, – заявил Хорсин.

– В современном христианстве множество направлений, – уточнил Сирин, который уже был принят в компанию и теперь говорил наравне со старцем и капитаном.

– Адвентисты и прочие «свидетели» в счёт не идут, – категорически высказался отставной капитан.

– Оно-то так, – сказал Лука, – но церковь, боюсь, нас никогда не примет.

– Почему? Церковные старцы из века в век предсказывают, – заметил Хорсин.

– Тут достаточно странный подход, – поддержал его Сирин, – грехом считается только внецерковное пророчество. Думаю, конкуренции боятся.

– Неправильно думаешь, – возразил им Банник, – за монастырские стены лукавому хода нет, значит, пророчества исходят со светлой стороны. В этом случае они грехом быть не могут. Причисление старцев к лику святых всегда происходит намного позже окончания их земного пути – когда сбываются пророчества. Нужно учитывать, что среди мирских предсказателей девяносто девять процентов проходимцев и мошенников. Тут церковь права.

– Точно! – обрадовался Сирин. – Древние царства уничтожались Небесами за то, что дочери человеческие знались с сыновьями божьими. Где-то читал, что под этим подразумевается колдовство.

– Ты, Митя, колдовство с пророчеством все-таки не путай, это разные вещи. Колдовать и церковным старцам запрещено. С другой стороны, сейчас под сень официальной церкви мы проситься не собираемся. Жизнь покажет, как оно будет. Нам, всего лишь, нужно придумать официальное название. 

– Община старца Луки, – предложил Хорсин.

– Слово «община» уводит к сектам, – не согласился Сирин.

– Подождите, – сказал Банник, – мы придумываем не религиозное подчинение, а юридическую, читай, мирскую форму образования. Нужно зарегистрировать общественную организацию. В этом случае, в её название можно вынести любые слова, конечно, кроме матерных, никого о том не спрашивая.

– Тут и объединение подойдёт, – обрадовался строевому термину Хорсин.

– А ведь я, кажется, знаю, что нам нужно, – сказал умудрённый науками Сирин, – в старину для урегулирования внутрицерковных конфликтов в случаях, когда даже ставропигия не оказывала действия, церковную общину называли братством и тогда уже всех посылали куда подальше.

Оба слушателя в равной мере не понимали значения слова «ставропигия», но братству обрадовались.

– Что может быть проще, – потёр руки Хорсин, – «Братство старца Луки».

– Общественная организация «Братство старца Луки», – уточнил Банник. – И ещё одно, слова «православие» и «католицизм» не запатентованы, значит, с юридической точки зрения их может указать в названии кто угодно.

– Скажите, – замявшись, спросил Дмитрий, – вы обманываете население или действительно знаете, что говорите? Не подумайте, в любом случае я на вашей стороне, но хочется составить мнение…

– Знаешь, Лука, – поддержал его Николай, – ты не сердись, это и мне интересно.

– Скажем так: иногда самые успешные предсказатели в момент точнейшего пророчества все-таки чувствуют себя обманщиками. А что вы сами об этом думаете? – спросил старец.

В землянке повисла тишина.

– Начнём с тебя, Митя. Ты здесь всего несколько недель, значит, твои слова можно считать взглядом со стороны, – нарушил тишину Лука.

Сирин замялся. Было заметно, что ответ даётся ему нелегко.

– Даже не знаю, с чего начать… Вы что же, предлагаете мне сейчас вдруг взять да и поверить в то, что я, являясь стопроцентным реалистом, решительно отвергал всю жизнь. Господа, я даже в деда Мороза в своё время не верил.

– А в Бога? – спросил Банник.

– Здесь не был бы столь категоричным, но – без фанатизма. По крайней мере, думаю, что праведники любой веры праведны. Так и быть, скажу. Ваше лечение полностью объясняется эффектом плацебо. Понятно излагаю?

– Говори, – махнул рукой Хорсин.

– Пророчества, признаться, меня тоже не впечатлили. Все шито белыми нитками. Крестьяне, понятное дело, верят, ну так они и в леших с домовыми верят.

– А ты, значит, не веришь? – улыбнулся Банник.

– В домовых? – насмешливо сощурился Сирин.

 – Познакомлю, при случае, – строго пообещал Банник.

– Почему не сейчас?

– Сейчас, разве что с земляночным. Но духов землянки нет в природе, и это очень плохо. Дом без домового, ни в коем разе, нельзя считать жильём. На новоселье кошку пускают первой именно для того, чтобы выяснить, как к новым жильцам относится хозяин – домовой по-современному.

– Древний бред.

– Дурак ты, Митя. Хорошо, а чем объяснишь последний случай?

– Это тот, что с пожаром?

– Да.

– А вы меня не выгоните? – опомнился Дмитрий. Он успел забыть, что совсем недавно его жизнь висела на волоске, и настойчиво отстаивал свою точку зрения, по привычке участия в научных спорах. То, что спор ведётся не научный и оппонентам важна не истина, а всего лишь его точка зрения, Сирин, как всякий бесхитростный человек, в счёт не брал.

– Да, говори ты, – рассердился Хорсин.

– Чем он отличается от остальных? – наличием факта пожара. Как я слышал, сгорела всего лишь баня, – согласитесь, технически не очень сложный трюк.

– Лука, – захохотал Николай, – он тебя в поджигатели записал.

– Что-то я не то говорю… – покраснел Сирин.

Банник не обиделся.

– Ладно, Митя, живи у нас на правах младенца. Вижу, твои мозги забиты всяким хламом, а душа пока что не работает. Старайся не думать, но чувствовать. С лешим, коль домового нет, я тебя когда-нибудь познакомлю. Согласен?

– Да, – иронически согласился Сирин.

– Николай, – старец повернулся к Хорсину, – каково твоё мнение о моих способностях? Надеюсь, в деда Мороза верил?

– Ого, ещё как верил! Но больше верил в зайчика.

– В кого? – не понял Дмитрий.

– В зайчика, – повторил Николай. – Отец работал в колхозе трактористом. Когда после смены возвращался домой, приносил мне остатки своего «тормозка» – кусочек сала, варёное яичко, яблоко или просто хлебную корочку. Говорил, что это мне передал зайчик, которого встретил по дороге. Трудно рассказать, как я верил, и ждал следующего подарка от этого самого зайчика.

– Как интересно прогрессирует духовный рост, – задумчиво сказал Сирин. – Со временем для веры человеку требуются все более и более сложные механизмы, незатейливый зайчик трансформируется в Бога и сонм ангелов.  

– Согласен, – серьёзно сказал Банник, – отцовский зайчик был первым Богом в твоей душе. Давай вернёмся к моей скромной персоне.

– Я в растерянности, Лука. Хочу спросить: при нашей первой встрече на середине предсказания ты сбился с ритма – следует понимать, что за этим сбоем пошёл текст настоящего пророчества?

– Со слов «тебя ещё не простили»?

– Да.

– Выходит, я в точку попал?

– Ё-моё! Неужели, случайно?

Банник хитро улыбнулся:

– А что – сложно у полицейского грех предположить?

Хорсин нахмурился:

– Хорошо, а обещание бабушке? А то, что она не сердится? – минуту подумал и сам ответил: – Конечно, каждый из нас и обещания давал и бабушек по малолетству обижал… Сволочь ты, Банник! Ох, и сволочь… –  но говорил Николай без злости, может быть, даже с восторгом.

– Успокойся, Коля. Не все так просто.

– Ты мне мозги не выкручивай! – по-настоящему рассердился Хорсин.

– Знаешь, это как с верой в Бога: и безоговорочно поверить сложно, ну так, чтобы до полного искоренения сомнений, и полностью отвергнуть ни у кого не получается. И то, и другое самые праведные христиане и самые отъявленные атеисты прячут даже от себя. Вот и верим, до определённого момента – за углом есть, рядом не вижу. Так и быть, тебе скажу. После сбоя всё – правда. Теперь ты знаешь точную дату собственной смерти. Легче стало?

– Ну, в восемьдесят шесть-то…

– Сейчас – да. Что в восемьдесят пять запоёшь?

– А я в семьдесят пять её бояться перестану!

– Главное, чтобы жить не перехотел. Заметь, это разные вещи.

Хорсин был удовлетворён.

– Думаю, если поживу рядом с тобой и насмотрюсь всяких чудес, главным будет, уж точно, не старуха с косой.

– На Западе смерть – мужчина, – заметил Сирин.

– С косой или нет? – поинтересовался Хорсин.

– Косой собирают урожай, она везде есть, – Дмитрий неумело изобразил косаря.

Банник перебил:

– И все-таки, от какого обещания тебя освободила бабушка?

– Так ты же все и сам знаешь.

– Не все, Николай, далеко не все. Знаю лишь то, что нужно было передать тебе. Думаю, таких, что знают всё, в этом мире нет вообще.

– Баба Люда у меня на руках умерла. Я ведь у неё вырос. Её очень огорчало моё холостое положение, ну, перед кончиной и пообещал жениться в течение года. Как в такой момент не пообещать? Просто, в общем-то…

– Понятно.

– Понятно, да не очень. Под магазином, когда ты про Леонида спросил, я подумал, что просто слышал от местных. Сейчас понимаю, что не слышал. Такого не понять… Но ты нам все-таки расскажи, как оно у тебя получается?

– Если бы оно получалось у меня, был бы я заурядным пройдохой. Оно не во мне, оно приходит. Очень редко приходит. И я никогда не знаю, когда придёт в следующий раз.