Татьяна ЯГОДИНЦЕВА. ИЗОЛЯЦИЯ. Рассказ

Автор: Татьяна ЯГОДИНЦЕВА | Рубрика: ПРОЗА | Просмотров: 651 | Дата: 2015-10-26 | Комментариев: 1

                                      

Татьяна ЯГОДИНЦЕВА

ИЗОЛЯЦИЯ

Рассказ

 

1.

Кажется, впервые мы встретились поздно вечером в самом конце августа. Я тогда провожала лето, сидя на кухне с чашкой ромашкового чая. Говорят, он успокаивает, а мне это было нужно; как и всегда. 

Тёплый ветер собирал чемоданы разноцветных листьев, уже купив билет на ближайший самолет в сторону юга. Лето прощалось, улетало вместе с ветром и птицами, а отпускать его совсем не хотелось – впереди неприветливой глыбой вопросов серела старшая школа; она непременно заберёт у всех учеников добрую половину нервов, как плату за полученные знания. Но за знания ли? Может, просто за информацию? Глыбу очень хотелось обойти, но, стоило только повернуть в сторону, как она, опровергая законы физики, становилась ещё больше.

Кружка обжигала руки. Чай пах горечью уходящего лета. 

Не помню, что я читала тогда – наверняка, какую-нибудь ерунду, которая обещала отвлечь от неумолимо приближающейся осени; она напоминала рекламу какого-нибудь средства против старения, которую постоянно крутят по телевизору.

– Помогает? 

Вопрос неожиданно прозвучал прямо в голове, как в фильмах про волшебников, которые общаются с помощью телепатии. Голос проникал в самое сердце. Мягкий, ненавязчивый, он обволакивал сознание. Странно, что я не удивилась такому вторжению. Будто знала, что оно будет. Будто ждала его.

– Вроде помогает.

Я отвечала шёпотом, сама не зная, кому. На соседнем стуле никого не было.

– Что читаешь?

– Да так, ерунда… – я сделала глоток чая. Хотелось отвечать, глядя собеседнику в глаза, но собеседника не было. А разглядывать что-то в пустоте – довольно глупое занятие.

Я захлопнула книгу и отодвинула её подальше. Разговоры с пустотой интереснее.

– Почему я не вижу тебя? 

Ответа не было несколько секунд, и я боялась, что его вообще не последует.

– Пей чай, остынет. 

На дне кружки с чаем обычно копится вся его горечь, после которой хочется спать. В жизни люди всегда задают много вопросов, если знакомятся друг с другом. А здесь… Будто невидимка был мне давно знаком, будто мы были друзьями детства, которые просто перестали общаться, став старше.

– И надолго ты вот так… Ко мне? – я крутила кружку в руках.

– Будет слишком банально, если я скажу, что навсегда? – весёлые нотки в мягком голосе успокаивали не хуже чая. 

Я усмехнулась. Кружка грела руки.

– Просто невыносимо банально. 

– Тогда скажу, что я к тебе ровно на столько, на сколько ты сама пожелаешь. А это вполне может сойти за вечность.

Я не знала, что отвечать на такое.

За окном темнело быстро. Через час будет осень.

– Завтра мне в школу, представляешь?

Невидимка улыбнулся, снова потревожив что-то внутри.

– И что, не хочешь?

Таким голосом надо определённо читать сказки маленьким детям.

Я пожала плечами. Кто я такая, чтобы разбрасываться словами? Мне всего лишь семнадцать, что я могу знать? Сколько себя помню, я никогда не ладила со сверстниками. Раньше думала, что это они такие дураки, а теперь вот сомневаюсь. 

– Я думаю, школа или университет там сильно меняют людей. В какой-то момент начинаешь осознавать, что ты – это не ты, а лишь твоя копия, знаешь, астральный дубль, отвечающий за взаимодействие с обществом. Бездушный робот. Возможно, добрый, возможно, умный, но бездушный. А потом думаешь, каким бы ты был, если бы общество на тебя не влияло, – я сделала глоток чая и улыбнулась. – А если начистоту, то мне просто не с кем там поговорить. 

Кажется, совсем скоро я дойду до той горечи в чае.

– Поэтому я здесь. Чтобы поговорить с тобой.

Я улыбнулась. Почему-то этому верила.

 

* * *

Я думаю, самообман – это самое неприятное, что может позволить себе человек; это настолько же глупо, как если бы мышь сама сделала себе мышеловку, положила туда кусочек сыра получше, а потом, соблазнившись им, попала бы в ловушку.

Кажется, это было моё самое тихое лето. Первое лето практически без разговоров, потому что вдруг оказалось, что разговаривать о наболевшем, в общем-то, не с кем. Я не воображала, что меня не поймут, но боялась того, что все непременно начнут давать советы. Каждый человек ведь считает своим долгом что-то советовать. А иногда – и это уже давно не новость – советы совсем не нужны. Боясь ненужных слов, я сама себе выстроила крепостную стену, которая и не пропускала звуки из внешнего мира. Наверное, именно поэтому голос, звучавший в голове последним августовским вечером, был так важен. И всё, чего я боялась утром первого сентября, так это того, что ночное знакомство окажется плодом моего воображения, уставшего от тишины. Появление родственной души – и я не знаю, как назвать это по-другому – именно тогда, когда мне больше обычного хотелось разорвать молчание, радовало и настораживало одновременно. Может, это моё сознание, не имея другой возможности открыться, создало образ невидимки? Но я не могла дойти до того, чтобы придумывать себе друзей…

– Вы хоть когда-нибудь можете посидеть тихо?

Я среди одноклассников. Наш учитель повышает голос, требуя тишины. Здесь, в реальности, в стенах этой школы, всегда просят сидеть молча, заставляя детей против их воли строить крепостную стену. Вот только крепостные стены очень тяжело пробить, и об этом почему-то очень часто забывают.

Нам всегда говорят, что школа – второй дом. А я думаю, дом – это то место, где тебя любят. А школа… Она не учит любви, она учит теоремам и правилам. Она даёт нам ответы, когда у нас ещё не появились вопросы. Наверное, поэтому многие её ненавидят.

Учительница начала писать что-то на доске. Скрип мела попытался прорваться сквозь крепостную стену, пролезть в щели, но у него в итоге так ничего и не получилась. Переписав информацию с доски, я вновь скрылась за стеной. По крайней мере, скрип там не слышен.

 

* * *

В городе совсем не видны звезды. Их сияние отчаянно пытается прорваться сквозь механический свет уличных фонарей, разорвать мерцание неоновых вывесок на бесчисленных улицах, затмить собой жёлтые полосы автомобильных фар, но все тщетно. Город выстраивает оборону, зажигает огни в окнах, как факелы, распыляет газы, пытаясь ослепить противника. И звезды отступают. Не потому, что сдаются, а потому, что понимают: городу они не нужны. Они уходят в поле. Они играют среди листьев деревьев в лесу. Они собираются в созвездия вокруг величественной Луны, и та целую ночь говорит с ними. Они вместе льют серебряный свет на леса и поля. А город подсвечивает себе фонарем.

– Ждёшь меня?

Для невидимки не страшна крепостная стена. Для него её просто не существует.

Я улыбнулась. Совсем как тогда, в конце августа. За окном темно, мы сидим на кухне, пар от чая рассеивается в воздухе, а он разговаривает со мной своим тихим голосом. Вместо книги рядом со мной лежит тетрадь с ручкой.

– Рада, что ты пришёл.

Я рассказала ему о первых днях осени и о том, как было бы здорово оказаться сейчас в лесу у костра, чтобы оранжевые искры играли в воздухе, а звёзды смотрели на землю из космоса. Он ничего не говорил.

Ромашковый чай неизменно отдавал горечью.

– И что, так и будешь молчать? – я сделала глоток. – Не заставляй меня думать, что я какая-нибудь больная, пожалуйста. 

Невидимка улыбнулся.

– По-моему, тебе не нужны советы. Или ты ошибалась? 

Конечно, я ошибалась.

– Почему ты здесь? Почему появился именно сейчас? Кто ты? 

Кажется, невидимка сел рядом. Обнял за плечи, даря какое-то совсем уж неземное спокойствие. Наверное, родственные души и созданы, чтобы сидеть на кухне с чаем и разговаривать о мелочах, которые вообще-то и не мелочи совсем.

– Почему тебе так нужно знать, кто я? – он смотрел на меня, и я почему-то подумала, что у него зеленые глаза и чёрные волосы. – Ты хотела, чтобы кто-то был рядом. Я рядом. Или ты просто не знаешь, чего ты хочешь? 

Конечно, я не знаю. И, наверное, это нормально.

– Я тут набросала кое-что, знаешь, – я открыла тетрадь, перелистывая страницы. Надо зачитать ему отрывок… – Надо было чем-то заняться, пока тебя не было. Слушаешь? «Я вот думаю, откуда берутся психи? Шизофреники, аутсайдеры, самоубийцы? Вовсе они ведь не плохие люди. Они, наверное, как Луна для нашей Земли: ходят рядом, но близко их никто не подпускает. Слушать монологи о чужих проблемах мало кому хочется, если честно. Но потом случается лунное затмение. Истерики, нервные срывы и самоубийства, к которым приковано внимание окружающих. Психов сразу же запирают в больницах, и Луна больше не закрывает Солнце, и снова всё хорошо. Но только вот психам от этого не лучше, потому что они опять никому не нужны.

До следующего затмения. Конечно же».      
 

2.

В середине сентября из нас начали вить верёвки. Контрольные, двойки, крики, угрозы, проверочные, повторения и снова угрозы.

Вы не сдадите. Вы не сможете. Вы не знаете. Вы не умеете. Вы не выживете.

Я с каким-то изощрённым удовольствием наблюдала, как мы сами себя загоняем в клетки.

В вузах конкурсы, на работе начальники, а в старости – больницы, врачи и дорогие лекарства. Но мы ведь сами его таким сделали, этот мир. Почему тогда возмущаемся?..

Мой добрый собеседник сказал, что мир действительно испытание. Испытание, а не театр абсурда. В первый наш совместный сентябрьский вечер он говорил мне о Млечном Пути. Мы на самом его краю, мы в конце маленькой части Вселенной, разве имеем мы право на жизнь без испытаний? Мы несовершенны. И, наверное, наша земная жизнь должна быть лишь ступенькой лестницы выше в Космос. Но мы постелили себе коврик у двери, как стелют потерявшимся котятам, и не захотели идти дальше.

В тот вечер Вселенная представилась мне огромным дубом. Гигантское, излучающее свет миллиардов звёзд дерево сияло в космической темноте. Невероятных размеров звёздная гирлянда обвивала дерево, поддерживала его жизнь взрывами старых и рождениями новых звёзд. И наше дерево… Наше дерево было лишь одним из сотен деревьев. Звёздный лес освещал все вокруг.

А кто-то на крошечной Земле строил себе крепостную стену.

 

* * *

По утрам наши встречи казались мне галлюцинацией. В детстве я придумывала себе друзей, конечно, но… Сейчас ведь уже не детство.

Я часто думала, что все ночные разговоры – лишь плод моего воображения. Детям порой внушают, будто они не могут подняться до общения душами просто потому, что некоторые взрослые этого не смогли. Но иногда действительно казалось, что ни душ, ни других миров, ни законов космоса – ничего нет, и это на самом деле пугало. Было бы намного проще, если бы можно было свободно спросить об этом учителя в школе, например. Но школа не учит тому, что на самом деле важно.

К началу октября, когда все летние истории в моем классе были рассказаны и эмоции угасли, все впали в состояние болезненной тоски. И, наверное, даже не по лету, а по чему-то личному, что осталось в памяти у каждого из нас. Я не помню, когда «я и мои одноклассники» превратилось в «мы». Нет, я не стала любить их больше, но, так или иначе, в условиях вынужденной войны между нашими мечтами и окружающей действительностью мы стали хоть немного, но ближе. Так или иначе, каждый день мы все хотели поскорее сбежать на свободу, в которой, в общем-то, были только домашние задания, зубрёжка и подготовка к экзаменам.

Я думаю, одиннадцать лет проводя в школьных стенах, мы так и не узнаём самого главного. Нам не говорят, что делать, если теряешь дорогих людей, нас не учат, как сохранять спокойствие и не причинять боль близким. То есть, конечно, мы узнаем это, когда нам будет лет под пятьдесят. Но разве тогда будут иметь значение нынешние проблемы, какими бы детскими они ни были? Они есть сейчас.

Невидимка стал приходить реже, и, листая страницы школьных учебников, я начала сомневаться в его существовании.

 

* * *

– Ты не будешь против участия в олимпиаде? – женщина лет тридцати – наш школьный психолог – выловила меня на одной из перемен в середине октября. Почему-то она всегда улыбалась, и ее улыбка освещала наполненные детскими голосами коридоры и мелькающие повсюду белые рубашки.

Мне было далеко не до олимпиад тогда. Нас окончательно достали с этими экзаменами, и взваливать на себя дополнительную нагрузку совсем не хотелось. Но она обратилась именно ко мне, значит, не побоялась моей крепостной стены, которая обычно проявлялась в виде опущенной головы и хмурого выражения лица. Да и я тогда подумала, что олимпиада по психологии – это, наверное, довольно интересно.

– Я могу попробовать, – я взглянула ей в глаза. В какой-то момент мне показалось, что она знает о невидимке. В ее взгляде мне почудилась полная уверенность в том, что со мной что-то не так.

Мы занимались вдвоём в её кабинете по вторникам и пятницам. Я решала тесты и изучала таблицы, а она рассказывала мне что-нибудь. И в один из вторников речь зашла о заболеваниях. Она к тому времени уже заработала у меня какой-никакой авторитет, поэтому слова, которые я услышала из её уст, показались мне ее приговором.

– … и человек начинает разговаривать с пустотой, воображая, что рядом кто-то есть, и это входит в норму. Это лучше прекратить в самом начале, пока не стало поздно.

Сердце пропустило удар, когда я услышала её слова. Разговоры с пустотой… Я не могла дойти до такого, ведь правда? И наши диалоги, и смех, и всё, чем запомнился этот горький от чая сентябрь – это не могло быть результатом заигравшегося воображения. Слишком уж яркими были эмоции, чтобы чьи-то слова вдруг заставили меня искренне поверить в то, что не было этого невидимки.

Женщина продолжала рассказывать, и я старательно делала вид, что слушала, а сама в тот день впервые задумалась о том, чтобы рассказать ей всё от начала до конца. Я вспоминала её взгляд в самом начале, и мне казалось, что она именно поэтому выбрала меня. Будто знала, что не всё у меня в порядке.

Мы вернулись к тестам, и тема была закрыта. До вечера, конечно.

 

* * *

Дома всё пахло скандалом. Телевизор, обычно включенный на третьем канале во время моего возвращения домой, сегодня показывал чёрный экран. Растущее в воздухе напряжение должно было скоро взорваться.

Буря разразилась поздно вечером. Не знаю, из-за чего стали ссориться мои родители, но это, в общем-то, было и не важно. Я не могла слушать, как они кричат друг на друга.

Наверное, ссоры при ребёнке – самая ужасная вещь, которую могут позволить себе родители. Это их жизнь, конечно, это их дело, но они, сами об этом не думая, перестают быть самыми лучшими людьми в жизни, выжигают все общие воспоминания огнём взаимных оскорблений. Я понимала, что ссоры неизбежны, но каждый раз не могла сдержать слёз. Наверное, плакать – это нормально, но каждый раз собственная истерика вызывала у меня иррациональный стыд, будто я когда-то давно дала себе слово никогда не плакать, но раз за разом нарушала его.

Как-то в середине сентября, когда было ещё тепло, мы долго-долго сидели на подоконнике, глядя на темнеющее небо. Оконное стекло было холодным, и невидимка, смеясь, всё же заставил меня закутаться в одеяло. Мы практически не разговаривали в тот вечер, а потом, когда стрелки часов перевалили за полночь, он сказал мне, что единственная его настоящая мечта – лететь в космосе, чтобы звёзды сверкали со всех сторон. Это и моя мечта тоже. Но каждый раз водоворот человеческих проблем заставлял меня сомневаться, что мы когда-нибудь сможем исполнить нашу мечту. Просто потому, что не сумеем выбраться из этого водоворота.

– Ты ничего не можешь поделать.

Я вздрогнула от знакомого голоса. Невидимка сидел рядом. Приглушённые голоса родителей затихли, когда я перестала обращать на них внимание.

Он пришёл?

– Тебя же нет… – прошептала я, тут же начиная винить себя за эти слова. – Ты же всего лишь болезнь, шизофрения. А я больная, представляешь? И ничего не могу поделать.

– Боль хочет, чтобы ее выпустили, – он взял меня за руку. – Они выпускают. И ты выпускай.

Если бы он не был всего лишь плодом моего воображения, я бы непременно начала рассказывать ему всё, что чувствую. Но я своими ушами слышала слова психолога. Он лишь фантазия.

Но если только поддаться фантазии в последний раз… Можно ведь, правда?

Я сжалась в углу дивана, представляя, что прижимаюсь к родственной душе. Как в детстве, держась за того, кому безоговорочно веришь.

– Зачем они делают это? Зачем, объясни мне? – сил на истерики не оставалось. Можно было лишь вытирать слезы, стараясь успокоиться.

В соседней комнате всё стихло. Наверняка, родители сидели друг напротив друга, готовясь к новой волне скандала. Квартира погрузилась в тишину.

– Я расскажу тебе о боли? – он сел совсем близко, вызвав знакомый трепет внутри.

Если только поддаться фантазии в последний раз…

Я кивнула, зная, что он поймет, даже не видя меня.

– Боли тесно внутри наших душ, – его тихий голос успокаивал. – Она рвётся наружу, она вовсе не хочет делать нам плохо. А мы и не знаем, что её нужно просто выпустить, – он взглянул на меня, почти незаметно улыбаясь. – Знаешь, сделать глубокий вздох и сказать, что ты её отпускаешь. И оглянуться не успеешь, как она уйдёт.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась. Видимо, они собирались провести остаток вечера в разных комнатах, и не подозревая, что надо просто дать боли покинуть их души.

– Я сегодня узнала, что ты всего лишь психическое расстройство, – я усмехнулась сквозь слёзы. – А ты сидишь и рассказываешь мне о боли. Весело, правда?

Он молчал несколько секунд. Я, наверное, обидела его своими словами. Обидела собственное воображение… Абсурд какой-то.

Я не хотела верить в слова психолога. В самом деле, если он всего лишь плод моего воображения, то откуда мне знать о боли, чтобы вообразить, будто невидимка рассказал мне о ней? И откуда мне знать то, что он говорил мне о Вселенной, о красоте, о правде, обо всём, что я слышала от него сентябрьскими вечерами?

– Пожалуй, я вполне хорош для расстройства, – он усмехнулся, заставляя и меня приподнять уголки губ. – А если серьёзно, то ты вправе думать обо мне всё, что пожелаешь. Ты вправе верить в человеческие законы. Но почему тебе не создать свою правду? – он понизил голос почти до шепота. – Мы с тобой не стоим на месте. Мы идем выше, туда, в космос, представляешь? И когда-нибудь мы полетаем среди звезд, как и мечтали. Я обещаю. Тебе надо только… Поверить в это.

И если самообман и правда самое неприятное, что может позволить себе человек, то пусть оно так и будет. И если психическое заболевание приносит столько пользы, то пусть остается.

Я пообещала себе забыть слова психолога. Думаю, рано или поздно у меня получится.

 

3.

Внезапное пробуждение спасло меня от удара молнии. Мне снилась гроза.

В тёмной комнате, куда сквозь шторы не проникал лунный свет, стояла тишина. Отзвуки грома из сна всё ещё звучали в сознании, и почему-то показалось, что сейчас начало июня, когда бывают особенно сильные грозы.

Я раздвинула шторы, вглядываясь в темноту этой ночи. Звёзд не было, как и всегда. Луна светила тускло. Фонарей около моего дома не было, и я закрыла глаза, погружаясь в темноту. Она обволакивала сознание, создавая чувство полной изоляции. А в какой-то момент в темноте засияла звезда. Её слабый свет усиливался, рассыпался по тёмному полотну перед глазами, и в этом свете рождались новые звёзды.

Наверное, если нам не дано увидеть звёзды на небе – потому что мы живём в городе или потому что мы не достойны ещё их видеть – мы всегда можем найти их у себя в душе, приближаясь к Космосу.

Слова нашего школьного психолога не были забыты. Мы продолжали заниматься с ней, однако я старалась избегать лишних разговоров, чтобы не узнать о себе ещё что-нибудь интересного.

Будильник показывал первый час ночи. Чай был бы сейчас очень кстати. Но идти на кухню и ставить чайник на плиту совсем не хотелось. А тем более – пить чай в одиночестве.

Когда наступит лето, мы с невидимкой обязательно будем сидеть на подоконнике во время грозы и считать молнии, одна за другой разрывающие небо. С родственной душой не страшны грозы.

А во сне я стояла под огромным дубом. Вокруг негде больше было спрятаться от дождя – до самого горизонта со всех сторон было лишь поле, заросшее травой. Гроза была сильная, звук, увеличенный в сотни раз, такой, будто кто-то снова и снова наступал на осколки разбитой чашки, кроша их на миллион маленьких кусочков. Наверное, если гроза разрывает небо, то где-нибудь определённо должны быть видны звёзды, верно? И если успеть, то можно улететь с поверхности Земли прямо в космос, пока небо не затянуло раны.

И, по-моему, во сне рядом со мной стояла родственная душа. Чёрные волосы, зелёные глаза, лёгкая улыбка – всё так, я представляла. В его имени совершенно точно было пять букв; не знаю, откуда мне это известно. Мы стояли вот так, под деревом посреди поля, заросшего травой, слушали раскаты грома и, наверное, оба не знали, что делать дальше. Отказываясь от привычных людям вещей, мы встаём на первую ступеньку лестницы в космос. Что же, мы сами этого хотели.

 Я всё же пошла на кухню кипятить чай, а когда вернулась, в сознании прозвучал знакомый голос:

– Не спится?