Владимир ЛИЧУТИН. ЖАЖДА СПРАВЕДЛИВОСТИ. О повести Владимира Смирнова «Судный день»

Автор: Владимир ЛИЧУТИН | Рубрика: РЕЦЕНЗИЯ | Просмотров: 721 | Дата: 2015-10-12 | Комментариев: 0

 

Владимир ЛИЧУТИН

ЖАЖДА СПРАВЕДЛИВОСТИ

О повести Владимира Смирнова «Судный день»

 

Книга Владимира Смирнова невольно сбивает на серьёзные глубокие размышления о Боге и земной власти, когда между ними, как между молотом и наковальней, находится весь разнообразный русский мир. Эти мысли мне бы хотелось сразу откинуть, насколько это возможно, чтобы не упростить в словах саму сложность бытия. Ведь Господь никого не наказует, не милует, как бы мы того ни хотели, Он все попускает нам, доверяет нашим силам, нашей воле, чтобы мы собственным трудом приослабили нравственное несовершенство. Если бы мы во всём полагались на Заступника, то наши духовные мускулы невольно превращались бы в тухлое вязкое месиво, не способное к совестному (героическому) усилию. Но когда мы пересиливаем свою слабость, то невольно молитвенно кланяемся Верховному, ибо только через Его попущение в битве с диаволом закаляемся, празднуем, пусть и крохотную, временную победу с вездесущим злом и слугами его.

Пусть мои слова звучат несколько выспренне и отвлечённо, но в них, как мне кажется, и таится не только побудительный союз Господа, верховной власти (суда с его законами) и народа, но и вечный неразрешимый конфликт между ними. Ведь власть (всегда временная) стоит на силе слуги с ружьём и «Правды своих законов», а вечный народ, признавая их необходимость, однако всегда сомневается в их справедливости, понимает по-своему, опутывает заповедями, верою, национальными привычками и пытается издавна отыскать и утвердить навеки Закон Правды (совести), который власти претит.

Увы, Владимир Смирнов не первый в этой борьбе с «законниками», кто ломал в поединке копья, ибо власть опиралась на суды во всякое время с глубокой древности; ярыжки и чиновные кляузники, зная свою силу, тянули дело с оскорбительной для человека волокитою, закладывая прошение в «долгий ящик» и постоянно побуждая прошака ко взятке, чтобы тот обязательно позолотил ручку «барашком в бумажке», и ничего нового, особенного, казалось бы, что случилось с автором повести, – нет, но повергает в изумление та иезуитская, вне человеческих норм, нравственная глухота прислужников власти, та душевная неотзывчивость и сердечная чёрствость, с которой обращается чиновник с простым смертным, безвозвратно отнимая его живое время, полагая подсудимого за букашку, за тварь дрожащую, с которой можно обращаться пинком и тычком, судьбу которого можно небрежно пролистать, как страницы судебного талмуда… Удивляет, что душа судьи (чиновника) не споткнётся в сомнении, а вдруг Бог-то воистину есть, Он правит на своих весах твои неправедные деяния, и скоро грянет час – когда душа твоя канет в преисподнюю, в те дремучие миры, откуда уже не будет возврата. И ведь в церковь ходят и притворщики, и порою посулы денежные вкладывают, и молятся, но молитвы как-то ловко выскальзывают из груди, не задержавшись в той глубине, где несомненно живёт душа. Тут, в отношении арестанта Смирнова и равнодушного судебного «чинодрала» и открывается весь драматизм вроде бы рядового случая, за которым обнаруживается всё несовершенство правоохранительной системы. Эти ярыжки повязаны круговой порукою, безбожные деяния опутывают куда прочнее стальных канатов, и эта клоака, это червилище, огнездившись в недрах государства, во всех эшелонах власти, плодит себе подобных и создает застойный кладбищенский воздух, от которого душно становится раздумчивому честному простецу…

И в царское время бедный крестьянин, совершив поступок, долго мыкался по судам, отстаивая свою честь перед немилосердным супостатом, который, прикрываясь именем Государя, творил самые немилосердные дела. Да, может те столоначальники горят и стенают нынче в аду, как наверное, и те судьи, что ломали честь русского писателя, тоже на краю грядущих мук, но Смирнову, как стоятелю за истину, от этого не легче, эти страсти – его личные муки, и единственно, что смягчает, несколько понижает их градус, это упорство, с каким добровольно подвигнул себя на стояние за Закон Правды, не поддался человеческой слабости, не впал по слабоволию в тоску и уныние, хотя они и подстерегали тюремного сидельца, корёжили его душу и какие только мстительные мысли ни приходили в голову; но Смирнов и эти грешные чувства пересилил, утопил в исканиях истины в смраде камер, пересылок и лагерей, изоляторов и прессух, ссылок и колоний за долгие восемь лет, когда, казалось бы, всё чистое, человеческое, сокровенное и нежное в человеке должно было сникнуть и умереть. Над ним (Смирновым) надсмеялись в судебном присутствии, его топтала прокурорская служивая братия, стоящая горою друг за друга, и мелкая чванливая челядь, которая пыталась истереть в труху судьбу мыслящего русского писателя. Невинно осуждённый, Смирнов и поныне долбит жалобами и запросами червивое древо власти до самого верху её, и никак не может добраться до здорового нутра, где бы сохранилась божеская правда. И, отбив срока, он невольно убедился, что не было среди сокамерников ни одного заносчивого богатея и финансового воротилы, ибо они легко откупались деньгою, но коротало годы на барачной шконке обычное бытовое «низкое племя», те «нищеброды», которым сознательно нагоняли срока, чтобы выдавить из мужика его глубинное простодушие, последние капли природной скромности и совестности.

Владимир Смирнов родился в Абхазии, в Новом Афоне, с родителями трёхлетним ребенком переехал в Латвию, в Лиепае закончил школу, из Лиепаи призывался в армию.

Когда распался Советский Союз, создал в Латвии Ассоциацию российских граждан, его объявили шовинистом, рукой Москвы, агентом Кремля. Ассоциацию запретили, газету Смирнова закрыли, против самого затеяли уголовное дело, дали три года за сопротивление полиции, выслали из Латвии в Россию. И вот в марте девяносто восьмого года Смирнов вышел из Псковской тюрьмы. Как вспоминает Смирнов первый день свободы: «Я не знаю, где сегодня буду ночевать, но забыл про всё на свете и стою, как истукан, молюсь на Русь, как идолопоклонник. И ничего нет за душой кроме России. Россия – как и первая любовь, всего-то, что поцеловались один раз, а не забыть ни в жизнь… Я ещё не знал, не ведал, что в России против меня сфабрикуют дело, и я попаду на восемь лет в тюрьму… Вблизи Россия оказалась тяжело больной и следы проказы прикрывала толстым слоем пудры».

Терпелив русский человек, если он с Богом в груди; даже в теснотах заключения он смиряет себя и строит душу. В своей книге Смирнов пишет не только лагерное сидение, философию тюремного сообщества, законы и привычки арестантов, устройство камерного быта, его особенный внутренний устав, повадки, характер, взаимоотношения и язык арестантов. Он приглядывается к людям, живя средь отверженных, не боясь смешаться с ними, не отвергая грустный унывный уклад. Лица проходят перед ним чередою, каждый со своей судьбою, можно писать сагу о горемыках, рождённых для печали.

В старину арестантов называли «несчастными», их жалели в народе, когда гремя кандалами они неспешно брели по этапу на каторгу в Сибирь, иль в ссылку на поселение; деревенские выходили к дороге, подавали хлебом, яйцами и калачами, кто-то и грошик из последнего давал. Оттого они и были несчастными, что не добровольно расставались с волею, самым дорогим Божьим гостинцем, который посылается на землю из горнего мира.

И когда писал исповедальную повесть Смирнов о своих злоключениях, его не оставляло это христовое чувство; он годами маялся среди несчастных, он и сам был глубоко несчастным, а когда близко к сердцу и самим сердцем принимаешь эту тяжкую юдоль, выпавшую по судьбе, то совсем другие слова находятся для ближнего, лишённые превосходства, презрения и лживости, но непременно тёплые, сердечные и участливые.

Синодик имён проходит перед нами, как на строевом плацу на проверке; разные характеры, разные лица, разные судьбы, иные случайно угодили под жернов государства, под его безжалостную ступню, иные – переступили через божеское по совпадению обстоятельств, по злому року, иные сплоховали по воровскому ремеслу и ничуть не отчаиваются от содеянного, не просят милости, исповедуя древний урок: «Украл, не поймали – Бог подал; украл, поймали – судьба подвела», кому тут станешь жаловаться, если фарт улизнул…

Какое богатство характеров, у многих из них жизнь-то не зачёркнута вовсе, и всё зависит от крохотной случайности, что встретится на миру по выходе из заключения. Наше бытие висит на волоске, качается на лезвии бритвы над бездной небытия. И в каждом из арестантов писатель старается увидеть ту особенность натуры, которая может выдернуть отступившегося из трясины и привести к Богу.

Повесть Владимира Смирнова «Судный день» – это повесть научение, повесть-назидание, повесть-урок каждому из живущих, кто нынче на пиру жизни, а завтра, увы, под обломками житейского корабля далеко от спасительного берега.